Кисельные берега

В келейном корпусе пахло краской, деревом и известью, серые тени ложились на белоснежный потолок. Ещё не поставили окна, не успели привезти стекло для них, и вместе с эхом по пустым кельям гулял ветер, уже почти весенний, очень сырой. Под ногами Ули хрустел строительный мусор, она осторожно вышагивала по одной линии и заглядывала в каждую келью, буквально на мгновение, а потом двигалась дальше по коридору; Франц следовал за ней по пятам, наблюдая, как солнце подсвечивало её волосы, стоило ей только пройти под его лучами. Навстречу им обоим шёл кто-то, шёл в ряд, серые силуэты людей, тени, едва видимые краем глаза, тащили что-то из дальних комнат, но Францу всё равно казалось, что они с Улей были одни на всём белом свете. Чем дальше сквозь лихорадочные и больные дни — не прошло ещё и полугода — они шли, тем сильнее размывался мир вокруг, его было почти не разглядеть. Лица других людей становились неразборчивыми и странными, в них не угадывалось ни капли блеска и жизни, Уля и Франц следовали мимо них как мимо безмолвных картонных декораций. — Я говорил, что сегодня мы не пойдём в лес, — сказал Франц. Уля остановилась и вполоборота посмотрела на него, красивая, наэлектризованная, притянувшая к себе все солнечные лучи мира. У неё было особенное настроение сегодня, радостное и игривое, она оборачивалась к Францу и с хитринкой во взгляде произносила каждую фразу, как большой секрет. — И как только догадался?.. — У Михалыча свой график работы, — сказал он, — и свой график отдыха. Уля усмехнулась, услышав это, и Франц улыбнулся следом. В такие моменты подходить к ней ближе было особенно тяжело и почти неловко, сказывалась та двойственность, в которой они вынуждены были жить. Каждый раз, выпуская Улю из своих объятий, разрывая это кольцо тепла, он боялся, что это никогда не повторится, потому что вместе они были по воле случая, которая могла пропасть в любой момент. Каждый раз они висели на волоске, могло случиться что угодно и разлучить их навеки. Оттого возвращаться к этому теплу было так страшно. — Ну да, пора уже его куда-нибудь записать. Как там этот леший? — спросила Уля, заходя в одну из готовых келий. — Сильно стареет, — ответил Франц, заходя следом. — Неужели источник вечной молодости иссяк? — Тут есть ещё один источник? Уля оглядывалась по сторонам и не сразу отреагировала на вопрос. Её внимание привлёк вид из окна, она медленно подошла к пустому проёму и глубоко вдохнула. Ветер ворошил её волосы в короткой небрежной косе. Франц так и стоял позади неё, на пороге, не смея подойти ближе. — Да нет же, я образно! Как в сказке, помнишь, я давала тебе почитать?.. — Живая вода, — Франц кивнул. Он часто просил Улю дать ему что-нибудь почитать, что-нибудь обязательно русское. Нужно было вспоминать язык, на котором не доводилось говорить с тех самых пор, как Соня обиделась на него навсегда. Потом оттаяла, конечно, практически ежедневно слала письма о своих мюнхенских университетских делах, но всё же она была последней, с кем Франц говорил по-русски. Комиссар и лётчики, поймавшие его, были не в счёт, как и все остальные военные и следователи, повстречавшиеся на этапе. Нужно было вспоминать язык, а ещё хвататься за любую возможность сказать хотя бы слово Юлиане; поначалу её имя ложилось в голове на европейский манер, перекатывалось в голове и на языке изысканной сладостью. Именно сборник русских народных сказок был первой книгой, которую Уля протянула Францу. Его просьба тогда прозвучала чересчур нежно: Франц слишком старательно подбирал слова и произносил их медленно, с заметным акцентом, поначалу смущаясь, а потому говоря тихо. Он обратился к Уле на «вы» — как давно влюблённый герой старых романов в письмах к возлюбленной, и она, конечно, поёрничала над этим, но, как сама потом призналась, в библиотеке не смогла разобрать ни одной буквы на корешках и схватила первое, что попалось под руку в читальном зале: её обдало немыслимым жаром от воспоминаний о пленном летчике, ради которого этот поход и был совершён. Уже через пару месяцев библиотекарши всех смен знали её в лицо. — Ага, — Уля хихикнула, — сорокаградусная. В тишине были слышны удаляющиеся шаги и стук молотков. Франц облокотился на стену и прикрыл глаза. Солнце нежно грело лицо, как Улины руки, и вызывало такую же неизменную улыбку. — Иди уже сюда, ну. Почему мне вечно приходится тащить тебя силком?.. — Иду. Расстояние, до этого казавшееся непреодолимым, схлопнулось в очередной раз. Сердца стучали в чужие грудные клетки как в дверь. — Уля. — Да? — Я тебя люблю. — Вот так новость… расскажу кому — не поверят. — Главное, чтобы ты верила. Уля улыбнулась, ничего не ответив, и только свободными руками гладила Франца по голове и целовала, пошатываясь на носках. Он крепко держал её в своих объятиях, не давая окончательно потерять равновесие. — Товарищ Ушаков, вы послушайте… Громкие голоса с улицы вынудили их отскочить друг от друга. Уля аккуратно выглянула в оконный проём, чтобы посмотреть, что происходит, при этом она крепко взяла Франца за руку и не отпускала. Он приник к стене и тоже прислушался. — Да пошёл ты к чёрту, Булатов! Вся твоя политинформация — форменная блажь! Профанация! Кому она нужна?! Персоналу?.. — Постойте, я просто… — Мы и без тебя всё прекрасно знаем, я, между прочим, состою в партии с двадцатого года, могу провести такой ликбез, что перестанешь спать по ночам! Пленным? Я тебя умоляю, имей хоть каплю достоинства и не трать на пустые разговоры то время, за которое они выполнят четверть дневной нормы по валке! У нас не пионерлагерь, в конце концов, и даже не колония для малолетних! С глаз моих скройся, дебил! Ещё одно такое рацпредложение, и по морде тебе заеду! Раз уж решил в тылу задницу греть, так хоть не отсвечивай! — Новый политрук проверку на прочность провалил, — шёпотом сообщила Уля, — Булатов Дима. Вроде жалко мальчика, но вроде и хоть немного мозгов надо иметь. Хочешь посмотреть? — Я видел его утром. — И как тебе? Их конфликт с Ушаковым начался ещё на перекличке утром. Иван Валерьянович представил строю нового заместителя по политической части и перебил его уже на приветственном слове. Бу-ла-тов — Франц пробовал его фамилию на вкус — растерялся и поник, но после команды «вольно» попросил строй задержаться на пятнадцать минут и блеял что-то, заикаясь; его плохо было слышно, а штатный переводчик под свирепым взглядом Ушакова не сказал ни слова на немецком. От волнения новый комиссар этого даже не заметил. — Как это сказать… Заяц. — Заяц? Трусливый, в смысле? — У нас так свежих лётчиков звали. Новых. После школы. — Значит, и ты был зайчиком? — Недолго. Уля высунулась за подоконник ещё сильнее, и Ушаков её заметил. Булатова простыл и след, а начлагеря смутился и спросил: — Ульяша, ты? Одна там что ли? — Здрасьте, Иван Валерьяныч! Одна, да кто ж меня тронет. — Ну смотри там, аккуратнее. Комнату выбираешь? — Да, мне вот эта понравилась. Светлая очень. — Это хорошо. Ты это самое, зайди к Саттарову в каптёрку, на плане корпуса её отметь. И давай, не околачивайся там. Не пионерлагерь всё-таки. — Да всё, Иван Валерьяныч, комнату выбрала, пойду. Дел невпроворот. — Идём, мне тоже в санчасть. — Минуту! — Крикнула Уля, а потом, повернувшись к Францу, понизила голос и недовольно прошептала: — Вот же банный лист. Я сегодня в ночь дежурю с тяжёлыми, так что выспишься. — Я буду скучать. — Да я уже извелась. Ещё один поцелуй — и Уля вновь ускользнула из объятий, махнув на прощание рукой. Сделав пару шагов прочь, она с шумом развернулась и снова зашла в келью, написать что-то прямо на белоснежной стене огрызком химического карандаша. Стоило Францу сделать шаг навстречу, как она рассмеялась и убежала. От её присутствия осталась только надпись, гласящая «Улин домик» почерком размашистым и небрежным. Франц украдкой смотрел, как Ушаков курил под келейным корпусом. Чуть погодя к нему, по-детски подпрыгивая, присоединилась Уля, и они вместе зашагали к лазарету. День только начинался, и Франц не хотел проживать его за себя, слава богу, разум всегда оставлял ему замечательную лазейку, по которой можно было ускользнуть из-под власти кого угодно, пока руки и ноги делали то, что запомнили. В столярной мастерской царила атмосфера дополнительных занятий в школе, на которые учителя загоняли пинками и угрозами, было скучно и тихо до ужаса. Когда-то Франц думал, что работать с деревом интересно: дедушка Густав вечно вырезал фигурки из липы и каштана. Наблюдать за постепенным превращением простого деревянного обрубка в осмысленную фигуру было интересно, и, в общем-то, на практике оказалось не так сложно. Весной сорок второго Франц даже подарил своему командиру трость с отметками всех его побед, скорее церемониальную, чем практически пригодную, но майор был очень тронут. А из-под руки дедушки выходили в основном ангелы и святые, реже животные для детей его прихода, в особенно мрачные дни папа предлагал «падре Джепетто» вырезать себе из дерева нового сына, а за одно и внука — такими, какими ему хотелось бы их видеть. Строгать, пилить, выверять по указке Саттарова было намного тоскливее, и Франц считал смены в столярной мастерской самой высшей мерой наказания для себя. Кареглазая Динка как обычно легла мордой прямо на носок сапога Рустема: он часто заходил в мастерскую после обеда, они с Саттаровым тихо переговаривались на татарском, изредка поглядывая на смену, собирающую новые столы и скамьи для столовой. Интересных новостей хватало ненадолго, поэтому каждый утыкался в что-то своё. Грузный и немолодой Саттаров раз за разом читал стандарт по нормам проектирования административных сооружений как Библию (возможно в его случае уместнее было упомянуть Коран — говорил капеллан Вайсер), видимо старался выучить его наизусть (что опять же применимее к Корану — мягко настаивал на своём Вайсер); Рустем приходил с новым выпуском газеты «Красная звезда», где на передовице всегда был заголовок, как правило состоящий из слов «оружие», «победа» и «война» в разных комбинациях. А что в этот момент делала Уля?.. Улыбалась ли она, или задумчиво смотрела в никуда, пока её никто не окликнул; в эти моменты её лицо становилось холодным и грустным. О чем они могли говорить с начлагеря по пути, наверное о какой-то чуши по типу погоды или фронтовых сводок, не имеющих для Ули значения, но она, конечно, сосредоточенно кивала в ответ и вставляла какие-то свои междометия, изображая серьёзность и надеясь, что как только Ушаков увидит Тамару Павловну, тут же прицепится к ней и забудет про свою случайную компаньонку, которой останется только незаметно улизнуть. Они с Тамарой Павловной потом разойдутся по своим делам, пошипев друг на друга; Уля, конечно, будет подслушивать, не со зла, а из праздного любопытства. Если последнее слово будет за Тамарой Павловной, Уле достанется меньше тычков, а несчастному новому замполиту нужно будет найти себе побыстрее убежище вдали от глаз Ушакова. Их пикировки ещё не вошли в привычку и не наскучили, в них пока не прослеживалось четких закономерностей, как во всём остальном, что составлял собой лагерь при Елабужском деревообрабатывающем комбинате, где расписанию подчинялось абсолютно всё, кроме разве что боли и смерти. Вздрагивали все обитатели, следили с интересом, если не делали тайком ставок. Громы и молнии особенно любила Уля, которая томилась и скучала в ожидании новой встречи с Францем, они оба признавали, что оказались в ловушке, из которой было не так уж и много возможностей выбраться. Уле нужно постирать бинты, сделать перевязки двум тяжёлым с травмами из распиловочного цеха, следить за температурой у гриппозных, топить голландку нарубленными Францем дровами, заполнять карточки больных и новоприбывших из Сталинграда, которые должны были столпиться у сеней лазарета стайкой озябших голубей к часу дня. Франц в какой-то степени им завидовал, потому что отдал бы всё, чтобы ещё раз посмотреть на Улю впервые; после грязи и копоти жестоких городских боёв вид чистой и красивой девушки с серебряными серьгами в ушах должен был стать им раем особенно острым. Во второй раз Франц был бы более сосредоточен, он бы не стал тратить остатки внимания на окружающую обстановку и на свои мысли о ней, а посвятил бы всего себя полным ужаса голубым глазам над белой марлевой повязкой, голосу немного скрипучему от недавней болезни, трещинкам на иссушенных морозом и мылом руках. На медосмотрах в школе и армии не было женщин, а здесь только они и были, и неизменно вызывали смущение и оторопь у изможденной очереди, которой вроде бы уже хватило унижений на пути в лагерь. Имя, дата рождения, рост и вес, хронические заболевания и ранения, прививки и группа крови. У них с Улей отношения, пожалуй, уже в первый день перешли грань приличий, для себя Франц понял что пропал в тот момент, когда склонил голову, чтобы Уля осмотрела затягивающуюся рану на его обритой голове. Впрочем, это касалось не только их двоих, а ещё Ули и пары сотен других пленных, каждый из них, наверное, до сих пор мог хранить где-то в нагрудном кармане воспоминание о том, что Уля была последней девушкой, которая к ним прикоснулась, а для кого-то из них она останется последней навсегда. Сегодня ассистировать Тамаре Павловне вместе с ней будет капеллан Вайсер, таким образом вместе с ещё одним переводчиком они управятся в два раза быстрее с комплектацией карантинного барака, и вечером останется ещё время на то, что Тамара Павловна называла «валять дурака», а именно этим Уля с капелланом занимались на постоянной основе, когда оказывались рядом друг с другом. Никаким капелланом он, конечно же, не был — просто санинструктор, некогда бывший священником, и теперь снова ставший им по воле случая. К нему, сильному духом, ещё в эшелоне потянулись серыми мотыльками солдаты: сначала он развлекал их историями про своих смешных такс, а потом как-то плавно перешёл на проповеди, да так, что никто ничего не понял, но все начали молиться перед сном, укладывая тела на жёсткие нары. Франц наблюдал за этим со стороны, всё-таки он был скорее язычником, которого родной дедушка не смог затащить в лоно церкви, и это при полном бездействии отца, воинствующего атеиста их небольшого семейства. На этом они с капелланом и смогли соорудить из чего придётся некоторое подобие дружбы. Франц не ждал ответов на свои вопросы, не считал капеллана авторитетом, и никогда не отличался словоохотливостью, а потому идеально подходил на роль молчаливого оруженосца при доблестном лютеранском рыцаре. Капеллан Вайсер отдыхал вместе с ним от воодушевления сослуживцев, находя его односложные ответы невпопад прекрасной беседой по душам. По-настоящему их объединила Уля, потому что… просто так вышло. Их истории развивались параллельно, с разной скоростью, но в одной точке сошлись. Фройляйн Юлиану капеллан приводил в качестве примера слепой праведности, не верящей в бога, утверждал, что даже в отсутствие веры бог всё равно ведёт за собой, наставляет, а праведные дела и есть служение ему. Фройляйн Юлиана смеялась: «передай этому толоконному лбу, чтобы держал карман шире!». Она ведь тоже была язычницей, они с Францем поклонялись совсем другим силам; капеллан по-всякому подходил к ним обоим, лишь из кокетства пытаясь убедить, что поклонялись они никому иному, как единому для всех богу, но никогда по-настоящему не пытался победить. «Сами потом всё поймёте» — загадочно, чуть ли не с угрозой говорил он, и незаметно переключался на другую тему. Ему пришлось многому учить Улю, на ускоренном вечернем курсе медсестёр при медицинском техникуме она по большей части спала, и капеллан, пока позволяла больная нога, спасал её от праведного гнева Тамары Павловны. Ульяна честно старалась, но пребывала в ступоре, в каком сейчас пребывал новенький комиссар; она была в состоянии перманентного страха перед своей новой работой и местом своего пребывания, как и все обитатели новообретённого острова в россыпи архипелага ГУВПИ, просто кто-то справлялся лучше, а кто-то хуже. «И что бы ты, стесняюсь спросить, на фронте делала?! Тебе не то что на пленных, на кошках нельзя упражняться!». «Ну так и не брали бы, я не навязывалась» «Кто бы ещё тебя, бестолочь, взял» Франц всё это слышал, периодически бывая в лазарете, они переглядывались с капелланом: тут и без понимания смысла сказанного всё было понятно. Улю такое обращение с собой особо не трогало, но капеллан её всё же утешал. Свой язык общения они изобрели быстро, и необходимость в помощи Франца отпала: жесты, русский, английский, немецкий, нечленораздельное мычание — капеллану наверняка помогал его опыт многодетного отца, а вот Францу никакой его опыт уже помочь не мог, потому что ничего подобного в его жизни ещё не встречалось. Влюбляться случалось, постепенными приливами и отливами, а чтобы вот так, резко и стремительно, точно свалиться в штопор и не сбавляя скорости врезаться в землю, ещё нет. Знал бы капеллан, как мучал Франца своими лекциями про любовь, хотя он наверняка знал, именно поэтому упорно говорил про неё при любом удобном случае; знал бы он, как злилась Уля, стоило Вайсеру по-свойски, между делом влезть между ними, вроде как не осознавая, что раз за разом он уничтожал любой повод поласкать друг друга неловко потеплевшими взглядами с почтительного расстояния, оказаться ближе, чем того требовала ситуация, противясь, пытаясь устоять — и неизменно проигрывая друг другу. Поклоняясь. Дьявол был в деталях, а бог был во всём остальном. Вайсеру ничего не оставалось, кроме как закрывать глаза на это грехопадение и иногда о нём напоминать. Сумерки нависали над лагерем ужасно рано, в мастерской не было часов у всех на виду, точно в казино, и время приходилось угадывать по каким-то внешним признакам, из двенадцати делений на циферблате исчезло примерно девять, и на световой день в этом отношении никак нельзя было полагаться. Когда Франц наконец смог выйти из мастерской в практически ночную темноту, погода сменила утреннюю милость на гнев: снова зарядил жуткий снегопад с порывистым ветром. Русская весна и зима не боролись, а игрались, перебрасывая инициативу друг другу как горячую картошку. Крупные хлопья налипали на волосы и таяли на лице подобно слезам, от снега намокли брюки и ватник, по пути до лазарета приходилось то и дело отряхиваться, а потом громко топать ботинками в холодных сенях, чтобы не тащить сырость в больничные стены и чтобы Уля вышла к нему в затхлую темноту ненадолго. Полоска света вспыхнула и погасла: Уля прошмыгнула в маленькую щель приоткрытой двери. — Жуть что творится, смотри-ка… весь сырой, — сказала она, вытирая Францу лицо рукавом своего халата. Времени, пока их никто не хватился, было в обрез, но оторваться друг от друга было тем сложнее, чем дольше длилась вынужденная разлука. Уля была тёплой, практически горячей, с её теплом и Франц отогревался, пытаясь держать себя в руках, что было ещё сложнее, чем целый день ждать этой встречи. — Идём уже внутрь… — Ага… Надеяться друг на друга в такие моменты было бессмысленно, уговаривать друг друга — тоже. Можно было только торговаться, ещё на чуть-чуть, ещё на минуту, последний поцелуй, в этот раз точно последний. Когда они вдвоем всё же зашли в лазарет, ещё топтались недолго в проходном коридоре у вешалок для одежды. По отсутствию овчинной дубленки Франц понял, что Тамара Павловна уже уехала назад в Елабугу, в дни без дежурств она редко оставалась в лагере ночевать. В коридоре стояла полутьма, все палаты были закрыты. — Давай сюда ватник, к печке повешу, — попросила шепотом Уля, тут же начиная дёргать Франца за рукав. Он легко подчинился, и, улучив момент, пока Уля искала свободную вешалку, припал к стене у дежурной комнаты, за которой топилась голландка. Жест этот уже стал традиционным, с ним было связано очень много светлых воспоминаний, которые живо вставали в памяти. Не у Франца одного — Уля ненадолго замерла, наблюдая за ним, и вспоминая то же самое. — Хватит уже млеть тут. Я чаю нам налила. Капеллан Вайсер сидел на стуле, левую ногу вытянув перед собой — она была раза в полтора больше правой, и на неё уже не налезали армейские ботинки, только валенки из особых лагерных запасов. Работать Вайсер больше не мог, но и настроя своего не терял, наслаждаясь свободой от всех обязательств и не думая о плохом: бог явно давал ему сполна сил смириться с тем, что изменить было невозможно. — Товарищ лейтенант, отмучились на сегодня? — спросил он Франца с добродушной улыбкой. — Да. Они с Улей присели напротив капеллана на старый диван, низкий, слишком мягкий, Франц точно провалился в него, и колени едва ли не поднялись выше головы. Рука Ули моментально нашлась под боком как-то сама собой, и Франц сжал её покрепче несколько раз, на что получил незамедлительный симметричный ответ. — Отрадно видеть здоровый румянец на ваших щеках. Если бы Франц чуть больше походил на своего отца, то смог бы придумать что-нибудь не менее саркастичное в ответ, но как правило подобные остроты приходили ему на ум слишком поздно. Он не позволил случиться и секунде промедления, которую тут же приняли бы за стыд, и поэтому ответил просто и скупо, в своей обычной манере: — Спасибо, падре. — Эй, хватит тут чирикать на своём, — обиженно сказала Уля, дуя на дымящийся чай в стеклянном стакане. — Вайсер сказал, что я покраснел. — Ну так а ты и правда покраснел. Холодно ж на улице. Дер фрост! На столе расположилась змейка от недоигранной партии в домино, новый русско-немецкий разговорник в карманном формате лежал корешком кверху, раскрытый на середине. Рука сама потянулась к нему, Франц пролистал пару страниц с абсолютно бессмысленными для глубокого тыла фраз. — Я теперь смогу захватить железнодорожную станцию, — гордо сказал Уля, заметив его интерес, — фю-рен зи михь ауфс телеграфен амт! — Капитуляц-ь-я, да! — охотно подыграл ей Вайсер, отбивая пальцем по столу сигнал SOS на азбуке Морзе. Представить воинственную Улю с автоматом на перевес, прорывающуюся к телеграфу на завоёванной станции, не составило труда, картина вставала перед глазами живо и ярко, в чуть карикатурном стиле. — Зачем тебе железнодорожная станция? — Чтобы кататься. Ты мне лучше скажи, как будет земляника по-немецки? — Эрдбире. — Во! — Победно воскликнула Уля, глядя на капеллана, — Эрдбире. Им вальд! По этому резкому переходу на другую тему Франц понял, о чём они говорили до его прихода. Капеллан кивнул и спросил: — Блаубире? — Черника, — перевёл Франц, не дожидаясь вопроса. — Я! — Она активно закивала головой и повторила несколько раз: — Июль, июль. В и-ю-ле. Потом Уля на жестах попыталась показать, что в сезон они все пойдут в лес есть ягоды, чем вызвала тихую волну смеха, начавшуюся с неё же. Капеллан указал на Франца, и произнёс его фамилию, разделяя её на части: — Берен-брок. Берен. Брок. — Ты что, тоже ягода какая-то? — спросила Уля, не до конца понимая. — Я похож на ягоду? — Ты похож на злюку. — Нет. — А вот и да. — А вот и нет. — Кислая и ядовитая, — Уля поставила точку в споре, показав Францу язык. Он не нашёлся, что на это ответить, и прикусил щёку, чтобы не рассмеяться, но кривая улыбка всё равно появилась на лице. Смешливое препирательство, за которым наблюдал Вайсер, продолжилось тычками и щипками, Уля пыталась делать вид, что ничего не происходит, но получалось из рук вон плохо. Франц осторожничал, памятуя о том, как жутко она боится щекотки, и насколько это больно — получить от неё нечаянный удар локтем, а то и коленом в живот. — Дети, дети… — капеллан задумчиво выдохнул, перейдя на немецкий, — счастье найти радость в месте подобном этому, и счастье эту радость видеть. Не всё ещё потеряно. Франц постепенно перестал отвечать на атаки раззадоренной Ули, ему стало жаль капеллана, безумно скучающего по семье, и стыдно за свои чувства, которые расплёскивались наружу непроизвольно. Иногда ему казалось, что в этом даже есть доля умысла, потому что так эти чувства казались ещё реальнее. Набирать себе нечаянных свидетелей было опасно, и всё же делать людей соучастниками — значило признавать, что преступление было реальным, значило разделять его тяжесть с кем-то, но при этом не делиться награбленным. До отбоя оставалось всего ничего, и Уля с капелланом снова отвлеклись на домино, пытаясь поскорее доиграть: расставаться на ничьей никому не хотелось. Франц клевал носом, этот день его утомил, но он знал, что усталости этой хватит только на пару часов, потом что-нибудь обязательно разбудит, и будет не сомкнуть глаз до самого утра, и сердце будет громко стучать и как будто дрожать в грудной клетке. На пути в барак Вайсер ни с того ни с сего, то есть с явным злым умыслом, сказал: — До чего ужасное слово у русских обозначает женитьбу. Звучит как отбойный молоток. — А моя мама говорила, что весь немецкий язык похож на собачий лай, — пожал плечами Франц, не сразу этот умысел считав. Над лагерем горела большая медведица, только её одну среди других созвездий он различал. Звёздное ночное небо было холодным, далёким и враждебным, пустым, точно открытая дверь в самый космос. Капеллан шёл медленно, с помощью трости, Францу приходилось подстраиваться под него, что было непросто, учитывая рост и привычку ходить в одиночестве быстрым шагом. Внезапно он понял, что путь до барака будет бесконечно долгим, к тому же ни капли не скрашенным простой светской беседой о погоде: будет что-то более тягостное и выматывающее. — Пожалуй, я соглашусь с тем, что важен не звук, а смысл, которым наделено слово. И каждому его слово роднее иностранного. Но конкретно вам, как человеку двух культур, какое слово приятнее на слух? — А вы думаете, у меня есть хоть какая-то культура?.. — Безусловно. Очевидный недостаток образования — не обижайтесь, это свойство всех юношей, шагнувших со школьного крыльца сразу в солдатский строй — хорошо компенсируется воспитанностью и… я бы сказал дарованным богом нравственным компасом. Капеллан попросил не обижаться, но трудно было этого не делать, когда тебя, практически глядя в глаза, обозвали невеждой. Этим обычно страдали только заносчивые берлинцы, для которых каждый, кто живёт за конечными ветками метро, был деревенщиной. — Я читал Достоевского, — сказал Франц, обходя лужи, образовавшиеся из снега, который выпал чуть ранее. — Похвально, — насмешливо парировал Вайсер, — а теперь спросите себя: помог ли вам этот ваш Достоевский, если вы, прочитав его, всё равно оказались на месте Родиона Раскольникова?.. Не обижайтесь. Вы хороший человек. Вы это знаете, я это знаю, и, разумеется, и говорю я вам это не в первый раз. Но вы могли бы и посильнее стараться, мой дорогой друг, на одних природных качествах далеко не уедешь. — И что вы мне посоветуете? — Выбрать, какое слово вам приятнее на слух. И присмотреться к его смыслу.