Кисельные берега

Лето продолжалось и тянулось, жаркое лето, от его духоты было не спастись даже на травянистых берегах Липпе, куда Франц практически ежедневно выезжал вместе с сестрой. Соне заплетали тугие косы и закалывали их на голове венком, чтобы не мешались, она запоздало научилась ездить на велосипеде и каталась на нём по округе дни напролёт вместе со своими друзьями, но в определённые часы, задрав светлую голову как можно выше, гордым и важным голосом говорила: «Мне нужно идти, я поеду со старшим братом на речку», а потом без тени жалости бросала всех своих одноклассников и соседских погодок, и ехала к дому Беренброков, выхватив перед этим из рук тёти Ирины полотенце. Собственно тётя и рассказала Францу об этой регулярно повторяющейся на дороге у их дома сцене, ей явно было приятно видеть такую привязанность, но и смущала она её немало. Ирина давно перестала видеть в племяннике ребёнка, может, потому что он уже перегнал всех своих ровесников по росту, или потому что лицо его, занятое созерцанием, было слишком печально и давно уже лишилось детской нежности. В её обращении как-то незаметно исчезло панибратство и снисходительность, и, приходя в гости, она прятала за спиной не сладости, а что-то взрослое и весомое: новости, журналы, вопросы, просьбы. Отец перестал отгонять Франца куда-нибудь заниматься своими глупыми детскими делами, а позволял оставаться вместе с ними в гостиной и пить кофе, вдыхая сигаретный дым, и наблюдать за их беседой, не подслушивая украдкой, а находясь в самой гуще событий. — Если София тебе докучает, ты так и скажи, — сказала тётя Ирина в один из своих визитов, аккуратно положив ладонь на руку Франца, — не стесняйся, умоляю, она иногда сущий бесёнок. — Вовсе нет. — Ну хорошо, — свою обеспокоенность тётя Ирина прикрыла лёгкой улыбкой, — она жутко гордится, что у неё такой брат. Малышня тебя боится, а Софушку хлебом не корми, дай кого-нибудь постращать и похвастаться. — Боится? — Я бы тоже боялась человека выше меня в два раза. А впрочем, не принимай это действительно на свой счёт, эти детки боятся вообще всех, как лисьи щенки. Они все дикари. Не давай ей вить из себя верёвки, такое можно позволять только жене. — Хорошо, — кивнул Франц, чувствуя жжение какого-то совершенно особенного стыда внутри себя. Вспотевшими ладонями он признавался сам себе, что всё ещё был ребёнком, которому спокойно реагировать на разговоры о чём-то личном ещё только предстояло научиться. Ещё только предстояло заполучить нечто такое, что взрослые называли личной жизнью, пока что это была область, покрытая мерцающим туманом. О таком раньше можно было говорить только с мамой. Тётя Ирина не пыталась её заменить, но стремилась стать Францу хорошим компаньоном, чуть больше другом, чем родственником; тем человеком, который никогда не спросит, отчего грустны глаза, но обязательно эти грустные глаза отвлечёт на что-то постороннее. — А вы говорите по-немецки, господа? — Что, уже и посекретничать нельзя, Отто? — Секретничайте сколько влезет, да только толку от этого будет немного: здесь всё, абсолютно всё рано или поздно становится общественным достоянием. Отец последние дни был мрачен, но не в своей обычной манере, а по-настоящему, как-то бессильно и несчастно мрачен, и как бы ждал, когда представится случай своё отвратительное настроение на ком-нибудь выместить. Присутствие тёти Ирины он в этот день скорее просто терпел, используя принесённый ей журнал в качестве опахала. Дом на солнечной стороне прогревался ужасно, несмотря на тяжёлую каменную кладку, открытые настежь окна не спасали. — Кажется, в прогнозе погоды на завтра запланирована песчаная буря и превращение воды в кровь, — сказал он в тишину. — И это говорит человек, без малого два года проживший в Африке. — И еженощно мечтавший подхватить малярию и наконец заснуть вечным сном. Впрочем, в какую только дыру от родителей не сбежишь, когда перевалит за двадцать. У тебя, Франц, есть ещё время более тщательно обдумать убежище, в котором скроешься от моих старческих бормотаний и нравоучений, потрать его с пользой. Формула стара как мир: уровень любви к родителям прямо пропорционален расстоянию от них. И моё замечание к сей формуле: Африка — плохой вариант. Что угодно, только не Африка. Легко улыбнувшись, Франц кивнул. Он давно уже знал, что ему совершенно точно придётся покинуть родной дом и улететь в незнакомые дали, к этому он готовил себя с самого раннего детства. Менялись самолёты, менялись звания, даже армии, но при всём этом незнакомые дали никогда не обрастали в воображении подробностями. Холодно там было или жарко, на каком языке говорили — Франц не знал, единственное, в чём он был уверен — небо, а оно над любой страной было одного и того же цвета. — Каждое лето в России мы уезжали на дачу в Феодосию, и там правда дышалось легче, чем в Бизерте… хотя и там, и там было море. Отец раздражённо выдохнул, и Франц практически видел, как мелькают в его голове вспышками ответы на это типичное эмигрантское замечание: один злее другого. Но, не имея привычки срываться на окружающих, он после недолгих раздумий ответил: — Иногда я жалею, что не осел в Гамбурге, или в Киле, например. Море, это всё-таки… весьма приятный вид из окна. — Но как же твой старик?.. — Мой старик? Он ещё нас с вами переживёт и поплюёт на могилы. Да и в Даттельне ему всегда будет, чем заняться помимо того, чтобы проедать мне плешь. Из своей церкви его вынесут только ногами вперёд. — Какого же ты мнения о господине Густаве, — тётя Ирина покачала головой. — Хотя бы будет, кому навещать. Не у всех людей есть такая роскошь. — Не уверен, что мне после смерти будет хоть какое-то дело до состояния моей могилы. — Любой ритуал, связанный со смертью, создан живыми для живых. Мне прямо сейчас, пока живу и надеюсь, приятно думать о том, что кто-то будет меня помнить и навещать. — Что за чудный разговор для августовского полудня мы с вами ведём, — отец сложил руки на груди, — Франц, ты же будешь носить к нам на могилы цветы? — Ну, э-эм… да. — Славно! Ирен, какие цветы у тебя любимые? Погоди, нет, я вспомню… — Брось, любые подойдут. — Ну а мне, Франц, носи исключительно розы. Красные. На длинной ножке, которые продаёт фрау Баумгартнер. Не менее пятнадцати штук за раз, не реже двух посещений в месяц, между десятью дня и двенадцатью, или после шести вечера и до девяти. — Надо записать, — ответил на это Франц. — Вот она, немецкая педантичность во всей своей зловещей красе, — тётя Ирина развеселилась, поглядывая поочерёдно то на Франца, то на его отца. Папа хотел что-то ответить, но тут раздался телефонный звонок, звук его, как обычно резкий и неприятный, заставил Франца вздрогнуть. Он хотел было встать и поплестись ответить, обычно это была его обязанность, но отец подскочил с дивана быстрее и скрылся в столовой, где телефон был установлен. Тётя Ирина, пытаясь сгладить странное поведение папы, снова перешла на русский и, тронув Франца за руку, тихо сказала: — Я же совсем забыла, принесла тебе тут… только не суди строго, давно не бралась за кисть. С этими словами она потянулась к своей сумке, поставленной на пол, достала оттуда пару листов форматом не больше журнала, и протянула Францу, ожидая вердикта. — Это… потрясающе, — только и смог сказать он, разглядывая первую протянутую ему картину на акварельной шершавой бумаге. На ней утопал в нежных облаках бомбардировщик, судя по опознавательным знакам, итальянских ВВС. За счёт лёгких, полупрозрачных красок он получился живее и объёмнее любых картинок из газет, что продавали в даттельнских киосках, красивее и талантливее, он был подобен большому медленному киту, и в общем казалось, что тётя Ирина вдохновлялась скорее не небом, а глубиной океана, тем, как медленно и неспешно гигантские рыбы плыли в холодной и солёной толще воды, почти как в желе. — Мой давний товарищ Мика прислал из Италии февральский «Эксельсиор», а там было это чудо-юдо. — Наверное, «Аист» от «Фиата». О нём писали ещё весной, но без иллюстраций. — Если твой папа не превратит журнал в труху, пытаясь использовать его не по прямому назначению, там и узнаешь. — Спасибо. — А вот вторая… это уже дядя Саша постарался, мне такое не осилить. Это был подробная схема самолёта в трёх плоскостях, возможно не совсем точная, поскольку основывалась она на журнальной картинке, а не на официальной документации, но невозможно хорошая. Франц сам упражнялся с такими, но не преуспевал так, как дядя Саша, работавший инженером на электростанции. — Спасибо… я повешу их к себе на стену. — Разумеется. Только не волнуйся, нам ничего это не стоило, правда, это было совсем не нарочно. От рисования натюрмортов да садовых цветов быстро устаёшь, а Алексу тоже полезно отвлечься, он говорит, что служба размягчает ему мозги… Так что от таких упражнений всем кругом хорошо. — Вы давно не рисовали, — заметил Франц. С тех самых пор, как мама заболела. — Не хотелось, не знаю… батюшка, царство ему небесное, нам с Анютой завещал делать в жизни только то, что нравится, да только не учёл реалий нового мира. А вот тут снова пошло, к тому же лето, делать практически нечего… все так разленились, а мы с Алексом устраиваем творческие вечера. Тут из столовой назад в гостиную вбежал отец и объявил: — Бахмайер умерла! В голосе его было не то торжество, не то детская радость, не очень усердно скрываемая; возможно, это была его профессиональная деформация, граничащая с цинизмом, возможно он просто к этому моменту уже окончательно устал сидеть у её смертного одра и измерять пульс, возможно, ему отчаянно нужна была причина сбежать из дома хоть куда-нибудь. — Господи боже… — тётя Ирина сразу перекрестилась, — которая из?.. — Ирен, в этом городе не так много Бахмайеров, одной ногой стоящих в могиле, а вероятность внезапной гибели остальных всё-таки исчисляется сотыми долями. Франц поужинает с вами? — Конечно. — Мне нужно помочь, — пояснил отец. — Разумеется, — с вежливой полуулыбкой кивнула тётя Ирина. — Спать, — отец строго погрозил Францу указательным пальцем, уже натягивая пиджак, — ровно в десять. — Франц может и на ночь остаться. — Хорошо. Я вернусь поздно. С этими словами отец захлопнул дверь, и вскоре с улицы донёсся звук заводящегося двигателя его «Мерседеса», быстро затихшего в отдалении. Тётя Ирина снова перешла на русский, и, пусть они остались с Францем наедине, всё равно из-за её голоса, вкрадчивого и негромкого, что угодно звучало как секрет. Она была очень мало похожа на маму, но в редкие моменты Франц всё же улавливал нечто отдалённое, с трудом различимое и при этом категорически мамино: взгляд ли, жест ли, само ли дыхание. Выцепить это внимательными глазами, как первый седой волос на папиной голове, подчас было непросто, нужно было присматриваться долго — но эти ассоциации были похожи на ободряющее дуновение холодного потока воздуха с большой высоты. Это было похоже на утешение. Смысл озвученной папой новости всё как-то не доходил. Старуха Бахмаер умерла после продолжительной болезни, напишут в некрологе, её положат в деревянный гроб, а в церкви будет служба, дедушка Густав будет что-нибудь говорить, все будут плакать, и все будут в чёрном, а потом поедут на кладбище и будут плакать там. Ритуалы, придуманные живыми для живых. Тётя Ирина, заметив, что Франц уплыл куда-то далеко по волнам своих мыслей, снова аккуратно тронула его за руку и спросила: — Вы с Сонюшкой возьмёте меня с собой купаться? — Это надо у Сони спросить, — Франц пожал плечами, продолжая рассматривать подарки, точно сквозь толщу воды. — А-а, так она главная. Ну, конечно. Вот что: я нас с ней соберу, а потом мы вернёмся к тебе и двинемся на велосипедах в путь. А потом на рынок, если успеем… купим клубники. — Хорошо. — Мы скоро, не скучай. Поцеловав Франца в щёку, она засобиралась уходить. Было видно, что эта новость тоже не укладывалась у неё в голове. Все, конечно, ждали, это было вопросом времени — но вот время всё расставило по местам, а никто не был готов чувствовать утрату. Казалось, летом люди вообще не должны были умирать, в такую-то сбивающую с ног жару. Лето всегда ассоциировалось с жизнью. Мамины похороны Франц помнил скверно, статичными фрагментами, запахом православной церкви, гулом хорового пения и шорохом многих слоёв одежды на присутствующих. И не то чтобы много времени прошло, вовсе нет, просто очень долгое время не удавалось воспринимать реальность иначе чем кинофильм, на который можно было смотреть из зрительского зала, но никак нельзя было повлиять на сюжет. И вот, ещё одна смерть. Каково должно быть оставшимся Бахмайерам, едва ли отец сможет хоть как-то сгладить их горе и хоть чем-то помочь, раз уж и Францу он помочь в своё время не смог. Франц поднялся к себе в комнату, кнопками прибил к стене новые картины по соседству с плакатами, вырезками из газет и журналов, и подвешенными к потолку моделям из пластика и дерева, раскрашенным не без старания, но всё-таки не идеально. Они под лёгкой рукой ветра из раскрытого окна тихо качались как маятники, смотреть на эту разномастную эскадру Франц мог очень долго, до тех пор, пока комната окончательно не растворялась в облаках. Должно быть, их старшие братья уже вовсю летали над испанским небом, воевали, как старшие братья его одноклассников, а Францу и сверстникам оставалось только вожделея читать новости и мечтать. Папино предсказание сбылось — война, которая должна была положить конец всем остальным, не справилась со своей задачей. — Франц! Фра-а-а-анц! — звонкий голос Сони донёсся с первого этажа. В этот день Францу снова начало казаться, что он скорее наблюдает свою жизнь, чем живёт её; хотелось побыть одному, но забронзовевшая к концу лета неутомимая Соня не давала ни минуты покоя. Тётя Ирина не поделилась с ней новостями, а потому она была весела и смешлива, накрывала всех россыпью брызг прохладной воды и без конца ныряла со своими очками для плавания, изучая дно реки на предмет сокровищ. Её главной летней целью было совершить что-то удивительное, и она старалась изо всех сил, но пока безуспешно. На пледе перед Францем как на параде выстроилась ровная линейка из камней разного цвета, высыхая, они теряли большую часть своей красоты. Соня в запотевших очках шагала на встречу из воды с новой находкой — обломком какого-то маленького прозрачного бутылька. — Это от духов! — воскликнула она, — мама, посмотрите. Тётя Ирина отложила в сторону книгу Чарской, взяла в руки осколок и повертела его на лоскуте солнечного света, пробивавшегося сквозь густые кроны деревьев. — И правда, похоже, — заключила она. — Как ваш старый «Брокар», правда ведь? — Который кое-кто на себя вылил так, что благоухал ландышами месяц? — Не смущайте меня, мама, я ведь уже попросила прощения и даже написала вам письмо с глубочайшими извинениями. Покажите лучше восхитительную находку дорогому кузену. — Держи, милый, осторожно, — с этими словами тётя Ирина передала осколок флакона Францу в раскрытую ладонь. Он рассмотрел его со всех сторон, думая, что такого сказать, чтобы не обидеть Соню полным отсутствием энтузиазма по поводу речного мусора. — Тут, кажется, цифры… — тихо сказал он, поворачивая к свету уцелевшее частично донышко, — восемьдесят три. — Это часть даты! Значит, это настоящий древний артефакт! — Юные археологи, пожалуй я покину ваш кружок, чтобы окунуться, — тётя Ирина накинула на плечи Соне полотенце, и, поцеловав в лоб, встала с раскинутого на берегу пледа и пошла к воде. — А между прочим, Лоре продолжает умирать от любви к тебе, братик, — доверительно шепнула Соня, когда тётя Ирина отплыла дальше от берега и уже не могла их услышать, — мы вместе ходим в бассейн, и она только о тебе и говорит. Пускай её весенняя обида выветрилась, как пузырьки из лимонада, и уже прошло следом за ней несколько новых, незавидная судьба Ханнелоре продолжала занимать Соню, потому что ей казалось, что она впервые нащупала то самое удивительное, над чем она была властна. Франц никак не отреагировал на эту сводку с девичьего фронта, но сестра не сдавалась. — Стоит ей провести ещё пару недель наедине с Мартой, и ты потеряешь её навсегда. Марта!.. какими невыносимыми оттенками она наполнила лето Франца, властвуя его мыслями безраздельно. Чем больше проходило времени, тем это чувство в груди становилось больше, распространяясь по телу подобно болезни. Мир преисполнился нежной тоски и грусти, ничем не смываемой, звёзды по ночам светили особенно ярко и сердце томилось с утроенной силой в ожидании всего того волшебства, которое должно было, и которому не суждено было произойти. — Чтобы потерять, нужно сначала найти, — ответил он, бросив маленький нагретый солнцем камешек в воду. Соня задумалась и замолчала, пальцем водя по каплям воды на своей ноге. — Марта нас ненавидит. Потому что мы не немцы, — собравшись с мыслями, выпалила она. — Что?.. — Мы не немцы, а Марта — немка. Она нас ненавидит, — повторила Соня. Для подобных разговоров ей не хватало словарного запаса, о ненависти, настоящей, жгучей, она говорить пока не научилась, и была растеряна своим недавним открытием, не зная, как им поделиться. Франц начал осознавать, что Марта была от него ещё дальше, чем он мог предположить, и шансов не было никаких. Он часто думал о том, как стать лучше, как стать кем-то, на кого Марта посмотрела бы с благосклонностью; теперь ответ был ясен — никак. — Она что-то тебе сказала? — Нет, она сказала это Лоре когда они переодевались в купальники. Она ненавидит вашу любовь и старается Лоре отговорить, но та пока не слушает. Я же тебе говорила много-много-много раз, Лоре — чудесная… — Соня мечтательно вздохнула, — она такая красивая, просто невозможно.

***

Похороны назначили на выходной день, Франц с отцом заехали за дедушкой Густавом, чтобы вместе с ним отправиться в его церковь на подготовку к траурной мессе. В его крохотном фахверке всё было завалено книгами разного толка, и чтобы разместиться в гостиной втроём, потребовалось расчистить себе пространство от покрытых пылью и кофейными следами фолиантов. Дедушка Густав нечасто принимал у себя гостей, большую часть своего времени проводя в церкви, и его дом выглядел полузаброшенным, при этом трогать что-либо без особого на то разрешения никому не дозволялось. — Сбегай-ка ко мне в кабинет за псалтырем, молодой человек, — попросил дедушка Франца, — маленький красный томик с золотым обрезом на столе. Франц осторожно поставил чашку с кофе на крохотный островок свободного места и вышел в коридор к лестнице на второй этаж. Он услышал, как отец с дедушкой начали разговаривать, видимо, псалмы были только предлогом, чтобы ненадолго спровадить его. В кабинете было душно и тихо, как в склепе, пылинки плясали на свету. Псалтырь нашёлся быстро, но Франц решил дать близким время на разговор тет-а-тет и принялся аккуратно осматриваться. В застеклённых шкафах перед стройным рядом книг стояла россыпь деревянных фигурок и семейные фотографии, выставленные по хронологии. Сначала была только бабушка Эрика и дедушка Густав. Потом на фото появился Клаус, а потом отец, а потом Фридрих. Бабушку Эрику Франц никогда не видел, как и папиных братьев. Они смотрели на него со студийных чёрно-белых снимков отрешённо, как святые с икон, похожие и непохожие, постепенно исчезая. Бабушка Эрика пропала с фотографий первой. Следом за ней отправился Клаус, а потом Фридрих. Их Франц почему-то никогда не называл про себя дядями, не чувствуя с ними родства, так далеко они всегда были — бледные призраки на фотографиях и в чужих воспоминаниях. А потом остались только отец и дедушка — на отдельных снимках. Дальше пошли открытки, перевязанные бечёвкой — их за многие года папиных путешествий накопилось превеликое множество. Вся Европа и французская Африка. Была целая россыпь открыток из Бизерты, с видами на Семафор Мадор, Старый порт, Кафедральный собор и Адмиралтейство. Руки сами к ним потянулись, чтобы открыть шкаф, пришлось отодвинуть в сторону тяжёлую коробку, наполненную непонятным барахлом, накрытым старой рубашкой. Папа писал дедушке Густаву сухо, скорее в порядке отчёта о том, где он в данный момент находился и куда планировал поехать дальше. «Я вернусь в Германию не позднее конца марта — начала апреля, нравится тебе это или нет» — было написано на самой свежей, датировавшейся 1919 годом. В апреле этого года в городе Даттельн родился Франц. Его фотографиям была отведена отдельная полка, свидетельствовавшая о его теперешнем высоком положении в семье. «Маленький, а уже серьёзный, не плачет и не смеётся, а созерцает, как будто уже родился с глубоким пониманием того, как устроен мир. Ни капли отцовского нахальства» Эта дедушкина заметка на обороте заставила Франца улыбнуться. О сложных отношениях старших Беренброков знал весь город, иногда любопытствующие любили посудачить о том, а кто кому и что, и когда именно сказал или сделал; все задавались вопросом, какое стечение обстоятельств привело к тому, что юный Отто Беренброк в одночасье испарился и только слал открытки издалека, а потом ни с того ни с сего возник вновь через много лет с беременной русской женой и её семьей, и начал жить как ни в чём не бывало. Как будто это абсолютно нормально для любого даттельнца, выкидывать такие фокусы. Франц всегда понимал, что семья его была весьма эксцентрична, он никогда не видел её нормальной, такой, какой она была для бабушки и папиных братьев, какой её вспоминал дедушка. Глухой звук удара и ругань донеслись с первого этажа, Франц поспешно поставил своё фото обратно на полку и запер шкаф, подтолкнув назад к нему коробку с хламом, чтобы это выглядело так, будто никто ничего не трогал. Следы рук на пыльном стекле всё равно остались, и Франц долго не мог решить, что делать с этой уликой — стереть ли пыль полностью? — но в итоге он оставил всё как есть и бегом спустился по лестнице назад в гостиную, слыша на ходу перепалку: — …падре, вы знаете как я ценю ваше мнение, даже придумал место, куда вы можете его засунуть. Анатомически… — Негодяй! Воспитал на свою голову главного даттельнского грешника. Слышала бы тебя мать, мигом бы без ушей остался, и сидеть бы ещё неделю не смог! И изо рта бы только выплывали мыльные пузыри! И как так вышло, что из всех моих сыновей до седин дожил только самый бестолковый! Франц заглянул в гостиную и увидел, что несколько стопок книг расползлись по полу как карточные колоды, отец перешагивал их, пятясь, и забежал за журнальный столик. Дедушка в это время пытался нагнать папу, размахивая тростью в попытках его поколотить вместо того, чтобы помогать себе при ходьбе, и сильно хромал, запинаясь о разбросанные по полу журналы. Они настолько были увлечены погоней друг за другом вокруг журнального стола, что не сразу заметили Франца и продолжали ругаться. — Если бы ты не считал Дарвина богохульником, ты бы знал ответ на этот вопрос. — Какой ты пример подаёшь своему сыну! — А ты — своему внуку? — Этому самому внуку, которому ты со своей княжной Анастасией отказал в царстве небесном?! Отец оказался в западне, зажатым между столом и угловым шкафом, и тут он заметил Франца, наблюдающего за комичной в какой-то степени сценой — не хватало только бодрого рэгтайма на фон. — Францли, прикрой меня! — крикнул отец и ринулся к нему. Франц не сдвинулся с места, потому что не до конца понял, что именно от него требуется: никакого оружия, чтобы обеспечить безопасное отступление, у него при себе не было, только красный псалтырь, и поднимать руку на дедушку ему вовсе не хотелось. Дедушке тем временем всё же удалось один раз стукнуть отца тростью по спине, и вместо прощания он громко крикнул ему и Францу вслед: — Никуда я с вами не поеду! Отец выдохнул только тогда, когда сел на водительское кресло своего «Мерседеса». — Вот же старый чёрт… — пробормотал он, посмеиваясь, — по спине меня огрел. — Ты ведь это специально, — заметил Франц. — Старику не мешает размяться время от времени, — отец не собирался оправдываться, — так месса пройдёт пободрее. Да и мне выброс адреналина позволит не уснуть в процессе. На кофеин я бы надеяться не стал… Они ещё постояли на месте и увидели, как с чемоданчиком наперевес взбешённый дедушка Густав выходит из своего фахверка, и как его трость громко ударяется о землю при каждом шаге. Отец медленно поехал вслед за ним и опустил стекло. — Ещё есть возможность передумать, падре, — громко сказал он, широко улыбаясь. Дедушка ничего не ответил и только нахмурился, и стал перебирать ногами быстрее. — Дедушка? — позвал Франц. — Езжайте вперёд! — сердито отрезал он. — Видимо, такова воля божья, — пожал плечами отец и нажал на педаль газа. До церкви было не так далеко, и ехали они с маленькой скоростью: папа всё-таки не хотел упускать дедушку из вида. — Что случилось? — То же, что и всегда… непримиримость наших взглядов. Пассаж про царство небесное не принимай близко к сердцу, у нас с твоей мамой не было того злого умысла, который здесь углядел падре Густав. Свобода выбора превыше любого из царств. Франц в зеркало заднего вида смотрел на маленькую фигурку дедушки Густава; всё-таки эксцентричность его семьи ни одному из её членов не шла на пользу. Раз за разом повторять себе, что только благодаря такой семье он стал тем, кто он есть, выходило со всё меньшей уверенностью, раз за разом повторять, что он доволен тем, кто он есть, выходило ещё хуже. Почему же всё было так сложно, почему обязательно было рождаться в такой яркой гуще противоречий?.. Скандал на скандале, тайна на тайне, смерти одна за другой, русская кровь. Мама ошибалась, когда говорила, что Франц благодаря своему имени был освобождён от тяжкого груза, вовсе нет, совсем наоборот — оно тянуло за собой целый ворох проблем всех его родных, и как бы он ни старался быть, казаться нормальным — у него не выходило. Псалтырь так и остался у Франца в руках, с кучей закладок и пометок, старый и затасканный дедушкой — наверняка тот выучил его наизусть, но продолжал всегда брать с собой на все службы. Из любопытства Франц открыл его на случайной странице и прочёл первую бросившуюся в глаза строку, которая только вызвала острое желание выкинуть сборник идиотских поучений в окно. «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто» Он захлопнул псалтырь и уставился на дорогу. — Может, Коран вызовет у тебя больше положительных чувств? — Это вряд ли. К церкви они приехали первые, ещё до семьи с гробом усопшей. Франц отдал псалтырь дедушке, который раскраснелся от быстрой ходьбы и ярости, и уселся вместе с отцом на скамью в середине ряда. Где-то через полчаса приехала Эльза Бахмайер с Мартой. У обоих был заплаканный, но достойный вид, отец подошёл к ним, а Франц остался сидеть, он смотрел на Марту издалека, и сердце его наполнялось нежностью к каждой её черте не смотря ни на что. Вскоре начали подтягиваться другие люди, одетые в чёрное. Ханнелоре Дресслер вместе с родителями тоже подошла к Бахмайерам, и крепко сжала руку Марты, а потом не отходила от неё ни на шаг. Люди всё прибывали, и каждый видел во Франце что-то своё, видел всенепременно, потому что он был слишком ко многому тут причастен, не замечать его вовсе не получалось — слишком большая деталь общей картины. Дылда-переросток и тихоня, неисправимый троечник по всем гуманитарным предметам, только самолётики на уме, даже сейчас в облаках витает, это ведь у него мать — русская аристократка?.. Полупринц, недонемец, поэтому в Гитлерюгенд его не берут, не нужно относиться к нему как к полноценному человеку. Внук бухгалтера, ни с того ни с сего после смерти жены решившего стать священником. Сын врача, который слишком остёр на язык для того, чтобы быть настоящим профессионалом, ему только зубы заговаривать. Племянник самоубийцы, похороненного за церковным забором, племянник пропавшего без вести под Верденом офицера, у которого нет могилы вовсе. Кузен самой надоедливой школьницы младших классов. Слишком странный, чтобы иметь друзей, с кем он там вообще общается — с сестрой да с продавцом газет по утрам? Высокомерный, считает себя лучше других, считает себя особенным, ну ничего, жизнь его поставит на место. Всего в нём было либо чересчур много, либо чересчур мало. Наверняка именно таким и видела его Марта, что здесь было поделать, Франц не мог всё это в себе исправить, и поэтому он не был достоин её любви, а поскольку у него не было любви, он был ничем. И ошибался отец, когда говорил, что и без неё можно было хорошо жить. В медные волосы Марты были вплетены чёрные ленты, она нарочито прямо, задрав голову, стояла у первого ряда скамеек и не оглядывалась назад. Назад смотрела Лоре, точно выискивая кого-то в толпе, только встретившись с ней глазами, Франц понял, кого именно она искала. Её блуждающий взгляд остановился на нём и стал осмысленным. Слишком измученная своим чувством, Лоре не отвернулась испуганно, не вздрогнула, а продолжала обречённо и нежно смотреть на Франца. На её лице легко считывалась печаль, и Франц подумал, что она едва ли была связана с потерей её лучшей подруги. Свободную раскрытую ладонь она подняла на уровень груди в попытке изобразить приветственный жест, и тут же её опустила. Губы дрогнули в неловкой полуулыбке. Франц раньше, чем успел сообразить, махнул ей рукой в ответ и тоже виновато улыбнулся уголком рта. Если бы у него была возможность, он бы остался с ней наедине и задал бы ей единственный и самый важный для себя вопрос. За что меня можно любить?