Ребенок Сатаны

Безлунная дождливая ночь. На черно-синем небе не видно даже самых ярких звезд — тучи закрыли собою все небо. Все вокруг, казалось, окутал беспроглядный мрак. В некоторых окнах еще горел свет, выделяясь среди ночной тьмы, которая с каждым часом наступала все сильнее и сильнее. Но большинство людей уже спят, видя удивительные сны, изнуренные после томительно жаркого и тяжелого дня. Природа же не дремлет, она выплеснула все свои силы на то, чтобы остудить землю, которая буквально плавилась в течении всего дня от температуры чуть ли не под сорок градусов выше нуля. От не прерываемого трехчасового дождя уже намокло все, что можно и даже то, что нельзя. Если бы кто-то сейчас вышел на улицу, то он сразу бы промок до ниточки, и на следующий день валялся бы в кровати, схлопотав себе простуду. Но на улицу не выходило ни одного счастливчика — все лежали дома и сладко спали. Был лишь один человек, осмелившийся выйти на улицу в такую непогоду, но ему, видимо, было абсолютно наплевать на то, что творилось вокруг него. Он просто стоял на крыше пятиэтажного здания, смотря на город, освещенный тысячью фонарями. Человек был облачен в черную мантию до пола с рукавами и капюшоном, который был предусмотрительно одет на голову. Мантия сливалась с ночной темнотой, и со стороны казалось, что его бледное лицо одиноко витало в воздухе само по себе, без какой-либо опоры или поддержки. Под мантией была темно-серая рубашка, намокшая уже до такой степени, что с нее ручьем бежала вода, стекая на грязно-синие джинсы. Человек упорно не обращал внимания на то, что он уже замерз и продрог каждой клеточкой — даже в ботинках жалобно хлюпало, напоминая о том, что одежда не такая уж и непромокаемая, как кажется на первый взгляд. Руки человека были засунуты по карманам джинсов, но это ни капельки не согревало. Глаза были пустыми — никаких чувств, никаких эмоций, ни-че-го. Смотреть в них было страшно — они мгновенно, казалось, высасывали из тебя всю твою душу, опустошая и уничтожая тебя изнутри. Губы плотно сжаты, они будто выражали надменное и эгоистичное отношение к миру и к жизни в целом. Человек выглядел равнодушным, чересчур спокойным. Его не интересовало ничего, кроме стука капель дождя по крыше. Он жадно прислушивался, ловя звук каждой капли, упавшей рядом с ним. Внезапно усилившийся ветер скинул с человека капюшон, и черные короткие волосы, находившиеся до этого под ним, сразу намокли. Человек раздраженно фыркнул и накинул капюшон обратно на голову - не хватало еще, чтобы по лицу текли струйки воды с волос, оно и так уже слишком мокрое. Ветер поутих и человек удовлетворенно вздохнул, будто показывая, что он устал находиться в этом мире. Не было никакого желания стоять под сильным холодным дождем и слушать завывания ветра, который явно хотел ему на что-то пожаловаться, что-то рассказать, поделиться какой-нибудь тайной, случайно подслушанной во время скитаний по спящему городу. Человек досадливо отмахнулся, будто говоря: "Не буду я тебя слушать, не до тебя сейчас", и ветер расстроено удалился, обиженный на отвергнувшего его человека. Хмыкнув, человек достал одну руку из кармана и посмотрел на часы, которые каким-то неведомым образом остались сухими. Увидев, сколько уже времени, он нахмурился и о чем-то озабоченно задумался. Весь его вид говорил о том, что сейчас его лучше не трогать. Не хватало лишь таблички: "Подойдешь — зашибу". Неожиданно рядом раздался настойчивый стук. Человек вздрогнул от этого резкого звука. Стук раздавался из-за двери, ведущей по лестнице на крышу. Облегченно выдохнув, человек плавно и очень медленно подошел к двери и открыл ее, будто делая кому-то одолжение. За дверью стояла молоденькая девушка, на вид лет двадцати. На руках она держала младенца, укутанного помимо двух одеял еще в куртку и кофту. Младенец сладко спал на руках у матери, изредка причмокивая и вздыхая во сне. Девушка была одета лишь в легкую ночную рубашку и в домашние шортики, поэтому она осталась в помещении, чтобы на нее и малыша не попадали капли холодного дождя, и не обдувал ветер. Ее длинные вьющиеся светло-русые волосы были заплетены в высокий хвост и ниспадали на плечи, слегка щекоча ее. Челка чуть-чуть скрывала ее глаза, но даже из под нее было видно, что глаза у нее ярко-изумрудного цвета и смотрят они по-матерински нежно и спокойно. Взгляд был долгим и западающим в самую душу, только он не высасывал и поглощал, а наоборот, дарил тепло и ласку, наполняя душу, как чашу, до краев. Ей действительно было всего двадцать, но по глазам можно было сразу сказать, что она пережила очень многое, и опыт ее обгоняет опыт многих стариков. Они смерили друг друга долгим, пронзительным взглядом. Девушка не выдержала пустоты в глазах человека и опустила голову, чтобы не видеть лишенных эмоций и чувств черных, как смоль, зрачков. Никто не мог долго смотреть в них. Они засасывали и не отпускали, хотелось развернуться и скорее убежать от этого человека и никогда больше не видеть этих пустых глаз, но они не отпускали, и ты будто прирастал к месту, не в силах ни пошевелиться, ни моргнуть, ни даже вздохнуть. Единственное, что ты мог в этот момент - это думать и проклинать себя за то, что ты встретился с этим человеком, за то, что посмотрел на него. Человек в черном одеянии усмехнулся. Но в то же время он был удивлен. Никто не выдерживал его взгляд так долго. А она, эта простая двадцатилетняя девушка, смогла, хотя он и видел, что ей это было очень тяжело. Но еще больше его удивило то, что она смогла отвести взгляд. Смогла оторваться, прервать связь. Девушка тем временем с нечеловеческими усилиями пыталась унять дрожь. Господи! Это страшно. Это очень страшно. Эти темные, всепоглощающие пустые глаза... Они не дают тебе оторвать взгляд. Только материнский инстинкт в сочетании с инстинктом самосохранения позволил ей сделать это. Но девушка была гордой и не подавала виду, что ее до сих про нервно трясет, что ей было страшно... И жутко. Придирчиво осмотрев ее с ног до головы, человек посмотрел на ребенка. Взгляд его на секунду потеплел — кажется, в них даже промелькнула некая любовь к существу, лежащему под двумя слоями одеял. Видимо, малыш почувствовал на себе внимание человека в черном, он проснулся и громогласно заревел. Если бы не шум дождя, стучащего по крыше, то от его плача проснулось бы много людей, живущий поблизости. К счастью (а может, и нет) его никто не услышал. Город все также продолжал спать, убаюкиваемый миллионами капель дождя. — Зачем ты позвал нас? — хрипло спросила девушка у человека, все также смотря себе под ноги, не поднимая головы. Удивленно приподняв правую бровь, человек устало произнес: — Попрощаться. Я больше не приду. У меня там есть еще незаконченные дела, которые требуют сиюминутного моего внимания. Надеюсь, я увижу своего сына, когда он займет мое место в свое совершеннолетие. Но раньше я не смогу явиться. Ты же знаешь, что там время течет по-иному. А особенно для меня. Девушка вздохнула, но не с горечью, а с облегчением. — А ему обязательно... занимать твое место? — Да. И еще, хотел тебя спросить... Как ты решила его назвать? — Артем. В честь его дедушки — он был великим человеком. Добрым, жалостливым, понимающим... Не то, что ты. Жаль, что умер он так рано. Передернув плечами, человек негромко произнес: — Я пошел. Меня уже вызывают. — Иди. Мы тебя не задерживаем. Человек, не сказав ни слова, развернулся и быстрым, резким шагом пошел к месту, где крыша неожиданно обрывалась. Равнодушно посмотрев вниз, он, не оглядываясь, шагнул. Должен был последовать глухой "БАМ!", но не было ни звука. Слышно было лишь дождь, который был так кстати в эту темную ночь. Девушка лишь всхлипнула и убежала успокаивать ребенка дома, в тепле и уюте, где нет этого изверга, оставившего ее одну с малышом на руках. А ведь от него не дождешься никаких алиментов. Он ведь не простой человек, хоть и безумно красивый...