Кровавое пламя

− Да, мы согласны на проведение операции, − доносится строгий, слегка резкий мужской голос из кабинета лечащего врача. В разгоряченной от криков тишине разносится глухой стук туфель, нервно меряющих шагами комнату. Отец семейства Чон старается сдерживать подступающие порывы гнева, но выходит это, откровенно говоря, совершенно плохо. − Вы ведь понимаете, что будет с вашим сыном после? — спрашивает доктор, сомневаясь, что молодой человек может сейчас здраво мыслить. — Он больше не сможет любить, разве вы желаете такого будущего своему наследнику? − Я мог бы позволить ему умереть в мучениях, но мне это не интересно. Намного занимательней будет наблюдать за жизнью некогда столь любвеобильного парня, у которого отобрали эту самую важную для него черту! — Чон старший закипает буквально на месте и, кажется, в комнате стало ощутимо жарче. — Я мог простить ему всё, но это — никогда. Я мечтал увидеть его рядом с девушкой, которая могла бы продолжить наш род и стать достойной женой, но что я получил? Сына гея? Ах, влюбился в мальчишку, да еще и безответно, какая жалость! Это стало его роковой ошибкой и отплачиваться ему придется всю жизнь. Монолог мужчины продолжался нескончаемым потоком грязных слов в сторону сына. Никто не смел его прервать, потому что знали — закончится всё в лучшем случае парой разбитых вещей. На непримечательном диване, стоящем напротив журнального столика с кучей медицинских журналов и папок сидела женщина — супруга Чона — и молча наблюдала за мужем. Она изначально была настроена отрицательно насчет операции, но перечить больше не могла, ведь ссор из-за этого хватало и дома. Ее исхудалое тело, впалые щеки, безжизненный цвет кожи, да и весь вид в целом давали понять, что она устала от непрекращающихся раздоров. Кану… − начала было она, но встретившись с взглядом мужа, в котором четко читался приказ замолчать, ей не оставалось ничего, кроме как опустить глаза и снова притихнуть. В кабинете повисла тяжелая, давящая на грудную клетку и убивающая все мысли в корне тишина. Спустя еще несколько минут молчаливых раздумий мужчина отодвинул стул, который отозвался неприятным скрежетом по полу, и присел напротив врача. − Могу ли я получить документы, которые нужно подписать? Тихо выдохнув, доктор наклонился к тумбе и приступил к поиску папки с нужным именем. А. б… к. н. Буквы быстро сменялись одна за одной и остановившись на нужной, на столе появилась кипа бумаг под обложкой, на которой размашистым почерком было написано «Чон Хосок». Вытащив нужные листы и посмотрев с немым укором на Кану, он все же протянул их, дав ручку и указав, где нужно поставить подписи. − Операция будет проведена послезавтра в 4 вечера. Если желаете, можете проведать сына перед началом подготовительных процедур. — Он знает, что тот вряд ли придет, так что эта информация скорее была озвучена для Чон Санми, всё так же тихо сидевшей на диване. Мать, в отличии от мужа, приняла ребенка таким и старалась всячески его поддерживать и защищать, когда отец устраивал скандалы по поводу ориентации. Ее лицо одарила еле заметная улыбка, дающая понять, что она услышала. Документы подписаны и семейство Чон покинуло кабинет под провожающим их уставшим взглядом.

***

В палате гуляет легкий ветерок, колышущий небрежно спадающие на лоб пшеничные пряди волос. Мирно спящий парень в мягкой пижаме с незамысловатыми узорами выглядит таким домашним и уютным, словно плюшевый мишка. Светлая кожа насыщается медовым оттенком под светом теплых весенних лучей, грудь тихо вздымается, а носик недовольно морщится — наверное ему что-то снится. Хосок всегда излучал спокойствие, даже находясь в самых затруднительных ситуациях. Глядя на эту умиротворяющую картину все невзгоды отступают на второй план и хочется лишь смотреть, не отрывая глаз, на это произведение искусства. Но стоит лишь присмотреться, и сразу замечаешь, как из-под краев одежды выбиваются нежные хрупкие незабудки, которыми испещрено почти всё тело юноши. Голубое море из крошечных соцветий разлилось в сердце, а теперь покрыло и кожу парня, оставляя под собой ноющие шрамы. Это любимые цветы Соджуна — мальчишки с кафедры вокала, − которому Хосок отдавал всю свою безответную, но всё еще самую теплую и лучезарную любовь с надеждой на взаимность, которой не случилось, а вскоре отдаст её навсегда, но тот даже не узнает. Дверь с тихим скрипом открывается и к кровати почти беззвучно, стараясь не потревожить чуткий сон, подходит мама. Глаза невольно наполняются слезами, теряющимися на конце ресниц, от осознания дальнейшего будущего её чувствительного ангела. Она присаживается на табурет около кровати и аккуратно кладет поверх руки Хосока свою, трепетно поглаживая и шепча слова извинений, которые вряд ли достигнут его. Парень находится в спокойном сне уже неделю, так как это позволяет не чувствовать колющую, пронзающую всё тело боль, и если бы не операция, то царство Морфея забрало его навсегда в свои владения. Но он не знает, что его отец дал согласие, а если бы знал — предпочел умереть, нежели жить без любви и страсти. Дверь отворяется вновь и в палату заходят двое медсестер с каталкой. Им тоже нелегко смотреть, как мать прощается со своим «настоящим» сыном, ведь скоро его превратят в куклу, не умеющую испытывать любви. Но время подошло и нужно уходить. Санми оставляет невесомый поцелуй на макушке Хосока и в последний раз выдыхает тихое «прости». Женщине помогают выйти и проводят на уличную скамью, видя ее полуобморочное состояние, и предлагают принести воды с успокоительным. — Спасибо, но не стоит, — устало улыбается мать, — моему сыну скоро придется так существовать каждый день, так что я не хочу чувствовать себя лучше, я хочу страдать вместе с ним. — Она подносит свой взгляд к сереющему небу и вдыхает аромат гибискусов, цветущих на территории больницы. Ей нужно успокоиться и собраться с мыслями. — Пожалуйста, обратитесь к дежурному врачу если вам понадобится помощь. — произносит младшая медсестра и, после короткой паузы добавляет: — Вы желаете увидеться с сыном после операции? — Да, если можно, я буду оставаться здесь сколько потребуется… — Хорошо, отдыхайте. — Сотрудницы в спешке исчезают за стеклянной дверью.

***

— Чон Санми? — доносится спокойный женский голос и слегка тормошит ее за плечо. Она уснула, не сумев продержаться долгие часы процедуры. Медленно открывая глаза и смахивая ресницами уходящий сон, она бегает взглядом по уже темной улице и стоящей перед ней девушкой. — Да? Сколько прошло времени? Извините, что уснула… — всё еще взволнованно лепечет она. — Всё в порядке. У нас возникли некоторые трудности с удалением цветов — видимо ваш сын любил необычайно сильно, так что операция затянулась на несколько часов, но всё обошлось, так что вы уже можете его проведать. — Медсестра берет её под руку и ведет обратно в здание, по пути беря из подсобки плед и укрывая замерзшую мать. Санми медленно отворяет уже привычную дверь с таблицей, гласящей, что это палата Чон Хосока. В нос пробирается приторный запах медицинских препаратов и доносится тихое равномерное пищание монитора. В тусклом свете больничных ламп бледная кожа парня кажется совершенно серой и безжизненной. Лицо более не выглядит спокойным, а скорее грустным, будто он знает, что с ним произошло. Тело больше не покрыто незабудками, но взамен на нем красуются миллионы маленьких шрамов, которые еще долго будут заживать и напоминать о прошлом. Но самая большая отметина скрыта от глаз людей и находится прямо под грудью юноши, из которой врачи с особой аккуратностью извлекали самое крупное и яркое соцветие, засевшее извивающимися корнями глубоко в сердце. Он всё так же мирно спит, набираясь сил перед пробуждением…

***

Хосок аккуратно открывает глаза, морщась от солнечных лучей, проникающих сквозь неприкрытое окно в комнату. Он утопает в мягкости домашних одеял и подушек, вдыхает их свежий лавандовый запах, который им придает любимый кондиционер для белья, и осматривает родную комнату, в которой последний раз и не помнил, когда находился. Она все так же завешана маленькими фотографиями из полароида и постерами любимых групп, правда на столе стало намного чище и на подоконнике виднелась маленькая ваза с несколькими веточками распустившейся сакуры, видно мать поддерживала порядок в отсутствие сына. Парень пытается потянуться, но это движение отзывается острой болью в районе груди, так что он ложится обратно в кровать. Заметив на своих руках шрамы, которые издалека выглядят как волшебные письмена, приступает к их осмотру и обводит каждую ранку тонкими длинными пальцами, стараясь сосчитать. — С добрым утром, сынок, — в дверном проеме появляется Санми, а из-за открытой двери доносится запах любимых панкейков с апельсиновым джемом. — Как ты себя чувствуешь? — Привет, мама, — лицо расплывается в привычной улыбке, но тут же заменяется серьезным видом, — всё мое тело ноет от этих странных шрамов, я хотел бы знать, что со мной произошло… — он прекращает рисовать воображаемые узоры на руках и поднимает голову, смотря с немым укором в глаза напротив. Взгляд матери виновато устремляется в пол и она, медленно шагая, подходит к изголовью кровати и садится возле сына. — Твой отец дал согласие на проведение операции, — она начинает тихо. — Ты больше не будешь страдать от этих цветов и непрекращающейся боли. Хосок знает, что происходит с людьми после операций, убирающих эту проклятую болезнь. Но он на удивление матери не стал возмущаться, кричать или даже просто плакать, он не из тех людей, которые легко поддаются агрессии, он сильный и умеет найти хорошие стороны даже в самых безысходных ситуациях, которой как раз и является данная. — Ясно, ну ничего, — парень пододвигается к Санми и смотря на нее глазами-обнимашками, заключает в плюшевые объятия, — я ведь справлюсь! Я у тебя самый сильный, правда? — Конечно, дорогой, — легкий поцелуй приходится в висок, — а сейчас пора завтракать. На кухне тебя ждет еще одна новость. — Она встает и помогает подняться сыну. После небольшой возни с обезболивающим и охлаждающим кремом они появляются на кухне и мать сразу принимается раскладывать по тарелкам еще горячие панкейки. Приняв удобную позу на стуле, Хосок погрузился в размышления, но строгий и недоброжелательный голос отца заставил его вернуться в реальность. — Доброе утро, — отец отставляет чашку с горьким кофе в сторону и складывает руки на груди, намекая на серьезный разговор и на то, что его не волнует состояние сына, недавно перенесшего серьезную операцию. — Со следующей недели ты будешь жить в Муане в доме своего деда. Этот тихий городок подойдет для тебя, ты сможешь заниматься там любыми интересующими тебя делами и не волноваться о работе и деньгах — мы с мамой будем обеспечивать тебя всю жизнь, не без поддержки государства, конечно же. Считай, что тебе крупно повезло. Хосок конечно думал о переезде после окончания учебы, но никак не сейчас, когда он находится на реабилитации и впереди последний год старшей школы. А тут еще и город, далекий от Сеула. Но перечить отцу — себе дороже, так что он спокойно слушал речь о прекрасном климате, хороших людях, уютном доме и прочем. Вообще, слышать из уст отца положительные слова о чем-либо было непривычно, но раз самому Чон Кану так понравился этот городок, значит Хосоку он точно придется по душе, ведь парнишка никогда не был придирчивым. — Хорошо, папа. Думаю, ты прав, мне будет лучше там, — неохотно отвечает юноша и с аппетитом принимается за башенку из панкейков. Утро продолжилось в обычном для семьи русле — Кану нервозно отвечал на непрекращающиеся звонки людей, желающих сотрудничать с ним. Всё же быть директором крупной компании не просто. А Хосок разговаривал с мамой о бессмысленных вещах, неторопливо кушая и изредка отпивая из стакана с клубничным молоком.

***

Стоя во дворе любимой школы Хосок прощался с лучшими друзьями и просто знакомыми, а учителя одаряли его теплой улыбкой, ведь он был гордостью школы, прилежным учеником и просто паинькой. Уезжать не хотелось совсем, но любые перемены в жизни, наверное, происходят к лучшему, да? Так считал Хосок, поэтому в последний раз пробежавшись глазами по родному зданию и спинам уходящих обратно в класс друзей он направился к ждущей его машине. Уже садясь на мягкое кресло, он заметил стоящего у ворот школы Соджуна. Такой же привлекательный, как и всегда, но Хосок как будто забыл, кто был причиной его безответной любви и, без какого-либо любопытства окинув парня взглядом, он захлопнул дверь машины и откинулся на сидении, прикрыв лицо черной панамой. Дорога до нового места жительства занимала ни много ни мало три часа. Выходя из машины, его ноги приземлились на белую гальку, гармонично сочетавшуюся с опрятно подстриженными кустами туи, которые выстроились в ряд с высоким каменным забором. Подняв голову, Хосок заметил небольшой двухэтажный домик с летней террасой, а все стены здания заросли диким виноградом от чего оно казалось еще более уютным и создавалось впечатление, что в нем точно раньше проживал творческий человек, коим его дедуля и являлся. Отворив темного цвета кованую калитку, он почти паря проник во двор, сразу осматривая свои владения. Весь дом был выстроен в кофейных и бежевых тонах, а взгляд особенно привлекали аккуратные окна с декоративными вставками, за которыми виднелись светлые хлопковые шторы. На террасе расположились маленький диван и плетеное кресло-качалка. А замеченный заинтересованным взглядом разложистый дуб, скрывающийся в конце лужайки, удерживал на своих старых ветвях самодельные качели, на которых Хосок точно проведет не один теплый летний вечер. «Это действительно хорошее место для беззаботной жизни» — пронеслось в голове Хосока. — Ваши вещи, мистер Чон. — Водитель оставил у входа два больших чемодана и направился к Хосоку. — Вот ключи от дома, — в руку плюхнулась связка с двумя винтажными ключиками, — надеюсь, Вам понравится. До свидания. — его голос звучал настолько хладнокровно, что по спине пробежал табун мурашек. Мужчина вежливо поклонился и скрылся за забором, за которым вскоре послышался гул двигателя. Теперь Хосок остался один со своими мыслями и предвкушением нового этапа в жизни. Парень подошел к двери и, шумно выдохнув, поднес связку к замочной скважине. Дверь приветственно щелкнула и отворилась, медленно открывая вид на гостиную. Первый шаг. И пыль под ногами взмывает в воздух, словно тысячи маленьких снежинок, заполняя всё свободное пространство и играя в лучах персикового заката. Второй шаг. И он вдыхает полной грудью этот неповторимый запах старого дома, который ни с чем не спутаешь. Запах давнишних книг и деревянных вещей, запах льняной ткани и приятной сырой прохлады. И сразу чувствуешь, что вот он, этот дом живой и приглашает внутрь. Третий шаг. И в глазах уже играет огонек азарта, взгляд смакует старые вещи и в воображении рисуется картина, преображающая древнее помещение в уютную, скрытую от всего мира личную вселенную, наполненную любимыми вещами из прошлой жизни. Хосок заносит чемоданы внутрь, скидывает рюкзак с панамой и остальной одеждой на запыленный диван, ищет в вещах ненужные штаны с футболкой и сразу принимается за уборку. К глубокой ночи дом возвращает былой вид — сияет каждый уголок, а мебель даже стала ярче выглядеть. С кухни доносится приятный запах только что приготовленных кальби и пибимпапа, Хосок забирает тарелки с едой и чашку гранатового чая и направляется на балкон второго этажа, где находится маленький круглый столик с табуреткой. Смакуя лично приготовленный шедевр, Хосок засматривается на ночное небо, которое так и манит своими яркими звездочками и серебряным серпом луны, забывается в мыслях и засыпает…

***

Утренняя прохлада заставляет юношу раскрыть заспанные глаза и отправиться обратно в теплый дом. Он спускается обратно на кухню и заваривает имбирный чай, чтобы немного взбодриться. Дальнейшим решением было убрать оставшиеся коробки со старыми вещами на чердак, чтобы не мешали под ногами. Там же, в самом дальнем и заброшенным кучей хлама углу, Хосок заметил гитару, которая так и манила к себе. Что ж, кажется в новой жизни он еще и освоит игру на инструментах. Забрав нового друга в дом, он внимательно осмотрел корпус со всех сторон. Кажется, две струны лопнули и еще одной не хватало, но не беда. Хосок заботливо протер влажной тряпкой гитару, плавно проводя по каждому ее изгибу, и отправился с ней на поиски ближайшего магазина музыкальных инструментов. Там уже за дело возьмутся мастера. Дабы скоротать время, Хосок решил пройтись по городу и заприметил укромный, пышущий зеленью парк. Мало людей, так еще и рядом находится много кафе и ларьков с уличной едой. «Обязательно нужно будет сюда вернуться» — он мысленно занес это в список важных дел. Еще немного побродив по окрестностям, пришло время возвращения в магазин. Заплатив нужную сумму и от всего сердца поблагодарив работника, Хосок удалился и не спеша направился в сторону дома, попутно разглядывая преображённый инструмент и желая как можно скорее начать обучение. Придя домой, парень отправился на второй этаж, где он уже успел обустроить свою новую уютную норку. Включив видео для новичков и удобно усевшись, он принялся за изучение нот и аккордов. На удивление это давалось ему легко, и он к вечеру уже мог играть несколько простых мелодий. Так и прошли его первые недели в Муане. Каждый день он совершенствовал свою игру и в один из них решил, что раз сам он больше не способен любить и чувствовать, и даже отдать всего себя музыке не выйдет, значит самое время выйти в парк и радовать других людей своей игрой, которые будут дарить ему яркие и добрые улыбки, но Хосок вряд ли почувствует их тепло. Минул месяц с его переезда. Гитара чуть ли не приросла к парню, ведь он таскал её везде с собой. Мелодии, исходящие от инструмента, становились всё сложнее, а Хосока всё чаще можно было заметить сидящим в парке под древом сакуры и играющим ласкающие уши песни. Позже к песням добавился изящный и очаровательный голос юноши, разливающийся воздушными реками меж деревьев.

Жизнь шла своим чередом.