Кровавое пламя

Знакомая станция в Муане разрезает ночную прохладу глубоким пронизывающим биением колоколов, только что наступила полночь. И Хосок входит в новый день, разукрашивая его тоску радужными красками и чудными пайетками на новой панамке, отбивающими лунный свет тысячами переливающихся солнышек-зайчиков. Он в предвкушении спрыгивает с вагона и разрисованные сланцы приземляются на прохладную плитку, разгоняя тонкий слой серебристого тумана. Спящий город манит ароматом купающихся в полуночной росе трав, далёким пением ночных птиц и незаметным ритмичным сверчанием в высоких зарослях. Он глубоко вдыхает и будто здоровается с недремлющей природой. Бесшумно, стараясь никого не напугать, шагает по узеньким проулкам, прячась от искусственного света ламп и желая слиться с настоящим зелёным миром. Руки оглаживают каменные рельефные стены и впитывают историю этого города, блуждают по каждой неглубокой трещине и ямке. Вдалеке виднеется крыша родного дома и он начинает бежать, пригибая распростертыми руками высокие травы. Всё та же кованая калитка медленно пошатывается на ветру, напоминая о том самом дне, когда его силой забрали из дому, не удосужившись даже запереть двери. Хосок приоткрывает её и ныряет внутрь родного дворика с лужайкой, пробегает по каменной дорожке и распахивает дверь открытого дома. На полу у припыленного дивана лежит брошенная гитара, покрытая наклейками разных групп, и он без раздумий хватает ее, нежно сдувая пыль и протирая наспех подолом футболки. Любимое ветвистое дерево на молчаливой лужайке приглашает присесть у корней и снова спеть, баюкая крупные листья и тонкие веточки чарующим голосом. Хосок бережно опускается к земле и, поставив руку в первом аккорде, поднимает взор к чистому осветленному небу. Пальцы касаются отзывчивых струн, и мелодия будто оживает и льётся золотистыми ручьями меж цветов на клумбе, взмывает по оплетённой плющом стене к дымоходу и скрывается в пышной кроне деревьев, даря свет внутреннему миру гитариста. Ласковый голос с трепетом сплетается меж мелодии и льнёт к сердцу белоснежными нитями, прячась вдалеке за стеной дома в высоте дремлющих трав. Брови сводятся домиком и шея вытягивается к звёздам, стараясь коснуться высоких аккуратных нот хрупким фальцетом. Эту неизвестную никому песню он посвящает его маленькой судьбе — Юнги, который сейчас спит на холодных постелях и вдыхает противный запах старой больницы. Как много цветов поразили его нежное бледное тело? Насколько глубоко в сердце засели изогнутые корни? Сколько он еще сможет сбито дышать… По лицу скатывается кристальная слеза и, отразив холодный лунный свет, скрывается у кромки рубашки. Он прикрывает глаза и засыпает под деревом на мокрой траве и с последним зажатым аккордом на гитаре в руках.

***

Утром больше никто не будит, и даже настойчивый будильник в телефоне молчит, ведь остался на том же стуле с брошенной одеждой в шумном кафе. Он медленно встает, пряча озябшие руки в широких рукавах и плетется в дом, забывая в пошатывающейся траве гитару. Маленький носик морщится от холода и Хосок на ощупь, еще закрытыми сонными глазами, ищет мягкий плед, кутаясь в его спасительное тепло. Юнги в это время лежит, не двигаясь уже пару дней, и смотрит в одинокий зеленушный потолок. Последний раз ему удалось прогуляться по Муану в первый день своего возвращения, и когда он вернулся в палату, соцветия гневно разорвали кожу у тонких щиколоток и впились в ослабшие сухожилия, обвивая кость изнутри. Больше гулять он не сможет. И ходить тоже. Но надежду он никогда не бросал, терял по пути — да, забывал о ней тёмными ночами — тоже да, но он никогда не перестанет продолжать надеяться в глубине сердца, и будет верить, что Хосок найдет его и с распростертыми руками набросится, крича сто, нет, тысячу раз спасающее «Я люблю тебя». Хосок же боится подходить не то что к палате — к больнице. Он уверен, что парень найдет его силуэт где бы то ни было, снова кинется с отчаянным криком навстречу и сделает себе только хуже, поэтому он глупо стал избегать его, решаясь приходить лишь с первыми лучами солнца, когда старший еще мирно сопит, спрятавшись с головой под согревающим одеялом с полярными мишками. И он приходит на следующий день. Неслышно шагает по молчащим коридорам, улыбается задремавшей дежурной медсестре на ресепшене и поворачивает к лестнице, которая пускает его на третий этаж к нужной палате. Сердце на секунду замирает, когда рука касается ручки двери и плавно ее приоткрывает, будто боясь, что человек за ней не спит и вглядывается в темноту, вслушивается в учащенное дыхание за дверью. Но Юнги всё так же тихо посапывает, словно котёнок. Хосок слабо шагает внутрь и сразу садится на табурет у кровати, ведь ноги совсем не держат от внезапно накатившего волнения. И он чувствует себя воришкой, который сейчас безнаказанно украдет в память мягкие черты лица и будет любоваться ими вечность. Солнце лениво пускает первые рубиновые лучи и длинные ресницы Юнги подрагивают в недовольстве, и сам он смешно морщится, переворачиваясь на бок с будто бы возмущенным вздохом, а после забавно плямкает и вновь затихает. Хосок глядит завороженно и мечтает остаться еще ненадолго, но врачи не должны обнаружить его визита, поэтому он беззвучно подходит к изголовью кровати, запускает руку в шелковые волосы и плавно спускает её к щеке, прощаясь без слов, и скрывается в тени коридоров.

***

Стройное утро кутается в набухшие пепельные тучи, прячет напуганное солнце далеко в глубине и пускает на мир дрожащую мелодию пронизывающего всё тело дождя. Юнги утомлённо вздыхает и щурится, после приоткрывая спрятавшиеся глаза за слипшимися ресничками. Он всегда любил дождь, его колючий ветер и режущие крупные капли, особенно когда ты наблюдаешь за ним через окно теплого дома с чашкой обжигающего кофе в руках. Но сейчас Юнги просто слушает звонкое дребезжание за приоткрытыми шторами и глядит на всё тот же зеленушный потолок, прожигая в нём крупные дыры. Скучно. Но чуткий носик улавливает приятный, до приторного сладкий запах в воздухе, и парень нехотя приподнимается на локтях, лениво вертя головой в поисках источника. И он видит на низенькой тумбочке у кровати большую чашку, такую же, как и в кофейне, и её пар невольно следует за ветром из окна, приближаясь к лицу всё ближе. Юнги тянется к ней ладошками, попутно сбрасывая на постель слабые лепестки и крохотные бутоны, зацепившиеся за край больничной рубашки. Руки боязно касаются жарких стенок и подносят напиток к губам. И сонный взгляд замечает разноцветные, тающие в пушистой пенке и присыпанные душистой корицей, облачка-зефирки, которые он всегда покупал для Хосока. Он еще раз вдыхает сахарный запах и делает первый глоток, приятно обжигающий стенки горла. День почти спасен благодаря подарку призрачного Хосока, и в завершение он хочет лишь раздвинуть шторы полностью и вглядываться сквозь пелену пара и проливного дождя в неизвестность, отдавшись мыслям. Шторы с заглушенным звуком поддаются и открываются, прячась за изголовье кровати. Юнги снова занимает руки горячей чашкой, и делая очередной, согревающий всё тело, глоток, поднимает взгляд с зефирок на потемневшую улицу. В ней отражаются, словно острые клинки, длинные капли дождя, разбиваются шумно в брызги и пропадают в появившихся лужах. Он видит мрачную, сгорбившуюся фигуру на одной из скамеек во дворе и думает, что за глупый человек будет сидеть под холодящим дождём и никуда не спешить. Он улыбается сам себе, впервые радуясь, что находится в палате, а не с этим же парнем на улице. И вдруг этот парень поворачивается, вглядываясь именно в окно Юнги, и у второго спирает дыхание — сквозь толщу проливного дождя он видит Хосока, его грустные глаза и уставшие глаза. — Спасибо тебе за согревающий горячий шоколад, мой глупый Хоби. — Хосок не может услышать его слова и просто смотрит в расплывающийся от потеков воды на стекле силуэт. Чашка падает из рук и с дребезгом разбивается, забирая с собой спасающее тепло и еще кое-что. Новые цветы пронизывают изящные длинные пальцы рук, пробиваются сквозь яркие вены на запястьях, скрывают под собой острые костяшки и ухоженные аккуратные ногти и забирают с собой по обвивающим кости корням одно из последних неозвученных желаний Юнги — возможность в последний раз обнять Хосока. Руки больше не слушаются его, он упал вместе с ними на край кровати, свесив голову вниз, без возможности подняться, ухватиться за что-либо. В который раз он тихо поддается слезам, которые крупными каплями скатываются по взмокшему лбу и прячутся во взъерошенных волосах. — Я всё равно люблю тебя! Слышишь?! — он кричит, захлебываясь слюной и вскоре затихает, просто позволяя слезам дальше течь, а судьбе медленно и изысканно убивать его невиданной красоты цветами. В палату на шум сбегаются знакомые медсестры и принимаются поднимать его, успокаивать, убирать осколки чашки. Но сознание Юнги снова покрывается непроглядной пеленой, и он закрывает глаза, отдаваясь очередной тихой потере сознания. И на следующий день он проснется с опухшими от льющихся всю ночь слезами, не вспомнит вчерашнее утро, заметит у кровати новую капельницу, впускающую в его кровь невесть что, и поймёт, что он не чувствует своего тела. Он испугается, замрёт в немом крике и подумает, что это просто сон и он скоро проснется, снова пройдется по любимому городу и будет слушать пение птиц, но руки с ногами не поддаются его попыткам двигаться и он сдаётся, опустив голову обратно на подушку. Юнги утонет в ней и просто будет ждать, когда вернется доктор и приободряюще похлопает по плечу, скажет, что всё это затянувшаяся шутка и отключит капельницу, возвращая возможность двигаться, а из-за его спины выскочит Хосок с победным тортиком и воздушными шарами. Но в палату заходят лишь медсестры, меняют капельницу и кормят его с ложечки, и самое главное — игнорируют его вопросы о теле, мрачнеют и отводят тяжкий взгляд в сторону. Лишь под вечер в его палату заходит врач, но Юнги уже кажется, что он его сам выдумал в болезненном бреду. Доктор устало глядит на него и присаживается рядом на кровать, стараясь больше не смотреть в лицо Юнги, усыпанное множеством вопросов и парой огненных соцветий на впалых щеках. — Прости, Юнги. Я не смог уберечь тебя от. этого… — и он поворачивается, разглядывая застывшее навсегда тело. — Ответьте мне честно, прошу. Сколько я еще смогу прожить? — поникший голос теряется на последнем слове и Юнги опускает голову, прикрывая глаза. Шершавая рука доктора нежно, словно родственно, взъерошивает волосы на макушке и замирает, — Не больше пары дней, мальчик мой… — и его лицо покрывается морщинками, пуская мокрые дорожки по лицу.

***

 — Тетушка, — Юнги с надеждой смотрит на седую женщину с мисочкой в руках, — я могу попросить вас кое о чём? — Конечно, малыш. Проси всё что у годно. — её добрый голос и скромное поглаживание у коленки, которое он не чувствовал, успокаивало и помогало легче принимать свою долю. — Я хочу, чтобы вы меня отвезли к горе с одиноким клёном у лотосового пруда Пэкнёнкё. Если вы сможете. — Ты хочешь отправиться туда сейчас? — кивок и глаза полные надежды, в которых редкие переливающиеся искорки, — Хорошо, тогда мы сейчас докушаем и я попрошу нам помочь с этой маленькой затеей. — Она приятно улыбается и протягивает к губам ещё одну ложку бульона, уже не кажущегося таким противным. Спустя несколько минут тарелка пустеет и медсестра поспешно удаляется, обещая как можно скорее вернуться с новостями. А Юнги лежит и послушно ждёт, когда его последнее желание исполнят. Вскоре дверь снова открывается и в проёме показывается инвалидная коляска и тетушка вместе с помощницей за ней. — Ну что же, сейчас мы тебя сюда посадим. — И они подходят с двух сторон, снимая с него одеяло и поднимая его над кроватью. Юнги на их фоне кажется миниатюрным и даже воздушно легким. Его плавно опускают на коляску и немного отгибают спинку, чтобы он не упал. Юнги впервые за много дней видит больничный коридор, жужжащий лифт и наконец улицу, пышущую красками, с которой его сразу забирают в машину, умащивая на заднем сидении. В окне проносятся знакомые пейзажи и беззаботно прогуливающиеся люди, домики редеют и немного погодя сменяются маленьким лесом, а тот вскоре растворяется в золотистом поле. Знакомые аллеи встречают его, и добрая медсестра везет взглянуть ещё раз на пруд, который более не покрыт снежными крупными лотосами. Они петляют меж тропинок, наслаждаясь мелодией природы и медленно подбираются к утёсу, который навсегда отпечатался в памяти Юнги. Старый клён становится все ближе и вот они останавливается у обрыва, смотря кто испугавшись, а кто прощаясь.  — Спасибо вам большое. Могу ли я остаться наедине на пару часов? Я хотел бы попрощаться с одним важным мне человеком. — он глупо верит, что Хосок где-то рядом, что он услышит его прощание. Тетушка понимающе удаляется, и когда медленный шорох удаляется и уши больше ничего не слышат, Юнги поднимает свой взор к кристально-чистому небу и начинает петь. Несмело петь те самые строки, которые засели в его сердце вместе с отчаянным голосом Хосока:

«In our little house of cards, What a pair of fools we are Our love has lost its way But I still hope and pray That it’s stay…»

Сквозь протяжное пение он слышит, как сзади мягко сминаются полевые цветы и до боли знакомый голос сплетается с его собственным и замирает у покрасневшего уха. Он проводит рукой по чужой (родной) и становится напротив, не произнося больше ни слова. Хосок смотрит на исхудавшее тело, спрятанное под его любимыми цветами и заглядывает в лицо, которое вскоре тоже пропадёт в них, спрячется за крупными лепестками. Во взгляде у Юнги читается испуганное «Я люблю тебя», он лишь смотрит и убивает своим молчанием себя, и любимого человека напротив. Печальные глаза тонут в подкатившей беззвучной истерике и по щекам обессиленно сбегают две тонкие мокрые дорожки, сверкая в лучах заката. Хосок трусливо наклоняется, приближаясь к красивому растерянному лицу и тепло выдыхает в самые пунцовые губы, — Я тоже тебя люблю, — и сокращает оставшиеся миллиметры, даря невинный поцелуй приоткрытой, объятой трепетом душе. Он отстраняется, беря в ладони порозовевшие щёки Юнги и касается пальцами его слез, бережно стирая. Тот прикрывает глаза, разрешая скатиться последним солёным каплям и приоткрывает их, замечая на шее кулон с лотосом, искрящийся в огненных лучах. Слабая улыбка появляется на его лице и он последний раз поднимает мокрые глаза и смотрит в Хосоковы, в коньячной глубине которых вспыхивает рубиновым любовь. На месте теплых ладоней мгновенно вспыхивают два самых крупных цветка, больше похожих на кровавое пламя. Он отдал свою душу Хосоку, а тело цветам, вещающим смерть — ликорису.