Кровавое пламя

Давящие на вершины утончённых небоскрёбов пыльные тучи виднеются из панорамного окна младшего Чона. Он вновь всю ночь бездумно следил за движущейся по мрачному небосклону луной, которая неторопливо растворялась в свете восходящего солнца, забирая с собой безмолвие и уединение. В комнату, как по заевшей на одном единственном моменте кассете, заходит мать, как и в каждый из десяти минувших дней, устало смотрит в глаза Хосоку, вздыхает и приглашает за стол. Как и в каждые из десяти минувших дней. А Хосок так же встает, словно робот, следует в ванную и после на кухню, вкидывает в себя безвкусную еду и плетется обратно в комнату, слыша от отца приказ одеваться и следовать с ним в компанию. Как и в каждые из десяти минувших дней… Улица бьёт освежающим ветром, проносящимся меж блеклых прядей, и растворяющимся под расстёгнутым пальто. Но что-то сегодня не так, и это чувство поселяется в мыслях Хосока, забирая его внимательность. — Сегодня неплохая погода. Я отказался от поездки с водителем, мы пройдемся пешком. — Отец просто поставил в известность сына и зашагал впереди по малолюдным улицам, которые вскоре станут пристанищем тысячи людей. И действительно, солнце встречает редкими косыми лучиками, играющимися меж серых многоэтажек, а ветер уносит вдаль неприятный дышащим легким смог и пыль с улицы. Изящно подстриженные газоны и декоративные деревья плавно заходятся в вальсе со свежим воздухом, протягивая листочки под слабые дуновения, а привычные всему городу скопления толстых туч медленно расходятся, открывая взор на такое редкое голубое небо, которое слепит поднявших свой сонный взор прохожих смущённой кристальной непорочностью. Знакомое осточертевшее здание нависает над городом лютым коршуном, как бы невзначай напоминая живущим, кто занимает главенство в городе. Хосоку от этого противно, ведь желание сбежать обратно в уже родной, скрытый от богачей, городок не утихает. Он хочет играть на гитаре, даря людям свет и тепло, хочет пить обожаемый горячий шоколад с пышной пеной и облачками-зефирками, хочет изучать, исследовать, путешествовать по любимой природе меж полей с высокими травами и обветшалыми деревьями, что в ночи рассказывают сказки тихим шелестом. И если его незамысловатый план провалится, отец снова заберёт его обратно и заставит всю жизнь сидеть за офисным столом, разгребая кипы бумаг и встречая бизнесменов натянутой улыбкой и приветливым голоском. Он идет с опущенной головой погрузившись в недалекие наивные мечты. Массивная дверь компании послушно пищит, считывая пропускную карту босса, и открывает проход внутрь, выпуская в лицо Хосоку холодный от кондиционера воздух. Он готов сделать первый шаг на дорогую плитку здания, но слышит истошный зов.

***

Уставшие работяги и студенты с удивлением оборачиваются посмотреть на весёлого паренька, который словно парус на волнах качается с ноги на ногу меж высоких прохожих. В Сеуле непривычно видеть людей, никуда не спешащих, особенно в начале недели, когда столько работы впереди, а парень словно не из мира сего, даже зависть вызывает немного. Юнги в предвкушении кружит меж людьми, успокаивает загнанные от пыли легкие маской и позволяет себе развеяться, плюя на все шушуканья вокруг. Он по-детски увлеченно шагает по ровной белой полосочке на дороге, играя сам с собой. Улицы неторопливо доводят его к последнему повороту, за которым он решает взглянуть наверх. И с резким пронёсшимся холодком под одеждой замирает. Грубое мазутного цвета здание с синюшными панорамными окнами словно и не встречает вовсе, а старается оттолкнуть, запугать ни в чём не виновных людей. Что-то внутри Юнги неприятно сжимается и начинает тихо покалывать у сердца, словно предостерегая от опасности. Но он понимает — тело игнорирует тонны обезболивающего, новые пучки цветов внезапно расползаются под кожей, больно цепляясь за набухшие вены и рукава толстовки, горло мучительно саднит. Он близко. Его любимая причина болезни совсем рядом, и он доберётся до него, даже если корни разорвут ослабшее сердце на клочья и вырвутся из тощего тела, являя себя свинцовому миру. Идти становится почти невозможно, он сдерживает болезненные крики, пуская вместо них едкие слёзы. Крупные бутоны изнутри уродливо щекочут больные органы и прозрачную кожу, запрещая делать отчаянные шаги всё дальше и дальше, а он не слушается, в протесте мечется взглядом, пытаясь выловить из немногих идущих людей знакомую слегка рыжеватую макушку с пушистыми прядями на ней. И он видит. Планета, словно подыгрывая, забирает с собой лишних прохожих, оставляя его одного на пустынной дороге, и Юнги переводит сбитое от боли дыхание. Смотрит на высокого статного мужчину с колким металлическим взглядом, прямо идущим к двери, а сзади, брошенным битым котёнком, опустив понуро взгляд и загородив его отросшей копной тусклых волос шёл Хосок, сердито пиная невидимые камни разукрашенными в желтые подсолнухи конверсами. Не желая медлить и каждый раз упускать свой шанс на счастье, Юнги через силу начинает бежать, приоткрывая губы, и… — Хос…о.! — последние буквы теряются в кровавом кашле, одна рука тянется к такому призрачному, растворяющемуся в отражении стекол двери Хосоку, а вторая судорожно прикрывает рот, пачкаясь горячей липкой кровью. Хосок, не успевая ступить за черту здания, слышит беспомощный крик. И кричат его имя. Тело реагирует без разрешения, и он готов бежать на встречу звуку. Он даже различает склонившийся к земле силуэт, знакомые яркие багряные вперемешку с чёрным волосы, тот самый рюкзак, ютящий на себе новую надпись, и руки, уже скрывающие что-то за собой. Хосок почти срывается на бег, но отец крепко держит его за руку и победно скалится на сына. — Отец, пусти меня к нему! Разве ты не видишь, что ему плохо?! — парень мгновенно заходится в истерике, пытаясь вырваться с крепкой хватки, но безуспешно. — Ах, значит это наш малыш Юнги? Не так ли? — голос Кану более похож на шипение ядовитой змеи, которой посчастливилось словить сразу двух мышек. — Пожалуйста, отец… Позволь мне помочь ему, позволь хотя бы вызвать скорую помощь… — слёзы слабо заполняют глаза, а голос предательски подрагивает. Он отряхивает сына, приводя того на время в чувства, и громко заявляет: — Значит слушай меня, если ты хочешь, чтобы этот парень остался в живых и я не спустил на него своих личных охранников, то больше никогда не приближайся к нему, ты меня понял? Я даже соизволю вызвать скорую, если тебе так важна жизнь этого мальчишки. За спиной незаметно скрещиваются два пальца, — Хорошо, отец. Я забуду о нём. — минуту назад дрожащий голос сменился таким же холодным и властным, как у родителя, но глаза смотрели на теряющего сознание Юнги и прятали в себе всю возможную боль и ложь этих слов. Они остаются на улице в пяти метрах от бессознательного тела и ждут, пока приедет карета скорой помощи. Хосок должен убедиться, что единственному другу помогут и дадут шанс на жизнь. Вскоре слышится разрезающий тишину вой сирены, машина останавливается и из нее вываливаются медбраты, незамедлительно укладывая спокойное тело на кушетку и скрывая его внутри, а еще один мужчина следует к Хосоку и отцу узнать о человеке и заполнить пару бумаг. Но парень смотрит не на него, он сосредотачивается на кровавом пятне среди дороги и маленьких багровых обрывках, смутно напоминающих. цветы… его любимые цветы. Всё потеряно. Юнги позволил себе влюбиться в Хосока по-настоящему, чрезмерно крепко и безответно, позволил приютить в себе семена ранящих и убивающих цветов. Хосок жалеет, что не умер еще тогда, до операции, что теперь на его плечи ляжет вина за состояние Юнги, но он в истеричном бреду надеется, надеется на несуществующее чудо, которое поможет. Пелена слёз смахивается, а в реальность возвращает отец, который крепко ухватился за плечо и больно тормошил его. Хосок, теряясь из-за звона в ушах, видит лишь мелькающие перед глазами бумажки, улавливая от отца гневное «Я определил его в самую дорогую больницу Сеула» и «Я даже договорился о переводе в больницу Муана, когда его состояние улучшится». Его слова излучали хвастовство мол, смотри, какой я хороший отец, а ты всю жизнь расстраиваешь меня своим отвратным поведением, но Хосок сейчас был только рад, что Юнги окажут помощь лучшие доктора страны, что неплохо его успокаивало. Он последний раз взглянул на поалевший асфальт и удаляющуюся машину, и с некоторым облегчением отправился дальше за отцом вглубь богатых офисов.

И всё же не зря он чувствовал, что сегодня что-то случится.

***

Обмякшее тело проваливается сквозь пышный матрас и взбитые простыни, сознание медленно просыпается и локаторы на ушках улавливают тихое размеренное пищание справа. Он лениво раскрывает заспанные глаза и поворачивается в сторону шума, но голова сразу напоминает о себе и Юнги неприятно кривится. Взглядом он находит капельницу, прикованную противной иголкой к его предплечью, рядом источник вроде ненавистного, но так успокаивающего пищания — монитор с цветными полосками и цифрами, а еще дальше распахнутое окно, нежно колышущиеся льняные занавески и приятный поток воздуха, охлаждающий разгорячённую кожу. Руками он невесомо проходится меж мягких прядей волос, бережно убирая их с лица и продолжает вот так безмятежно лежать, уставившись на далекое голубое небо. Он предпочитает не думать о случившемся, не размышлять, сколько он уже тут находится, не стараться вспомнить что либо, напрягая и так болящую голову. Дверь в палату мерно открывается и внутрь проходит невысокая девушка. — Здравствуйте, вы Мин Юнги, верно? — незаинтересованный кивок в ответ, — Я Пак Чжеён, ваш временный лечащий врач. — она присаживается на стул рядом с кроватью и тоже смотрит в небо, словно там прячутся все ответы на вопросы парня. — Юнги, вы ведь знаете, какой у вас диагноз? — снова безразличный кивок и слабое шевеление сухими, бледными губами. — Ханахаки. я ведь прав? — и тихий хрупкий вздох. — Да, к сожалению. И вы понимаете, что исхода всего два? — она, ощущая неоправданную вину за слова, крепче сжимает папку с документами. — Я боюсь. Я не знаю, какой конец меня ждёт. — он обессиленно выдыхает и прикрывает глаза, подпуская к себе тёплых солнечных зайчиков. — Пожалуйста, постарайтесь сейчас отдохнуть, не терзайте себя мыслями. Мы окажем вам лучшее лечение, и через пару дней отправим в Муан, ближе к дому. — Врач приободряюще хлопает Юнги по руке и неслышно удаляется из палаты. Три дня никак не ощущаются, он просто лежит на мягкой постели, рассматривая блёклые стены с незамысловатыми узорами растений, иногда от скуки ходит взад-вперёд, нарушая тишину шарканьем больничных тапочек. Один раз он даже вышел в коридор к автомату с кофе, таким обычным приторным кофе, но всё же. Остальное же время он посвящает телефону, пропадая в нем на добрые пол дня и отвлекаясь лишь на медсестру, которая приходит менять капельницу. А чем еще занимаются люди, находящиеся в одиночных вип-палатах? Цветы всё это время медленной опасной змеёй расползаются под васильковой пижамой, но он не чувствует их из-за сильного обезболивающего. Мертвенно-бледные лепестки сплетаются с пунцовыми и потоками обвивают ослабшие руки, мешая спокойно ими шевелить. Соцветия спускаются к тощим ногам, соединяясь меж пальцев и пропадая под махровыми тапочками, затрудняя ходьбу, увивают шею и прячутся у кромки волос, запутываясь в нерасчёсанных прядях. Но все цветочные линии расходятся от единственного крупнейшего цветка — под хрупким сердцем. Он толстыми корнями обвивает кровавый бьющийся комок жизни, он впился в него и пытается украсть всю, до единой капли, кровь, расцвести еще прекраснее, забирая с собой жизнь сосуда, и свою тоже.

***

Новый день дарит Хосоку первую попытку на побег. Отец, будучи довольным работой в компании и достаточными успехами сына, позволяет тому ни много ни мало — отправиться в Итэвон, развеять уставший ум и развлечься. Впопыхах доставая из комода чернушные изящные вещи, он желает слиться с вечерней толпой, превращаясь в ночь и затеряться на окраине станции метро под редко мерцающей лампой. Голова скрывается под мрачной панамой, а завершением образа служат вороные серьги с бриллиантами, подчёркивая высокую цену и стильность созданного ложного образа. Вторые же яркие серьги-ромашки из дешевых бусин с буквами на них прячутся на дне усеянного нашивками угольного рюкзака канкена. Поспешно одевая на ноги кожаные мартинсы, за спиной слышатся шаги и безразличное лицо отца, который протягивает в руки пачку достаточно крупных купюр. Богатые люди не умеют и не понимают, как развлекаться по-обычному, не знают, что без большой суммы денег будет даже веселее. Но Хосоку сейчас это только на руку, поэтому он молча принимает деньги и наспех удаляется с квартиры под пищание закрывающейся бронированной двери. В окне всё ещё виднеется силуэт отца, который до конца будет смотреть в удаляющуюся спину сына, пока тот не скроется за следующим поворотом. И от этого острого взгляда неприятный холодок гуляет. Шумные темнеющие улицы загораются яркими фонарями и приглашают пройтись вдоль себя уставших и не очень прохожих и резвую молодежь. Хосок же старается быстрее добраться до станции Синса и сесть на нужный поезд. Метро встречает все таким же нескончаемым потоком людей, как и в будние дни, реклама в колонках лишь добавляет боли в ушах, а шум проносящихся мимо поездов сотрясает землю под ногами. Он проходит к концу платформы и грустно засматривается на колеи, скрывающиеся в далёкой тьме. «Луна сегодня и вправду красивая» — думается ему. И смотрит он на нее, на переливающийся в темных зрачках свет, и мечтает еще раз сыграть на гитаре, запыленной в давно пустом доме, под такой же большой ослепляющей луной, скрывающейся меж крупных изумрудных листьев. Поезд тихо останавливается, пропуская внутрь толпы людей, и Хосок проскальзывает меж ними, прячется в углу вагона и всё так же сквозь стекло смотрит на луну и освещённые ею дома и деревья. Высокие фонари опрометью мелькают в небе, а их тусклые дорожки отражаются, грубо ломаются и искажаются под бетонным мостом в далёкой бездонной реке. Итэвон оглушает громкой музыкой, доносящейся со всех уголков, оживленные компании с алкоголем в руках пьяно и безобразно болтают, плюя на приличие и рамки, повсюду слышатся иностранные голоса, а корейцев можно и на пальцах одной руки посчитать. Отец знал, что район популярен среди нездешних, поэтому и отправил сюда с мыслями о том, что сын точно не сможет нормально отдохнуть, и вскоре разозлившись и не приняв здешнюю атмосферу, отправится домой. Но Хосоку даже лучше, его здесь никто не будет тревожить, ведь буквально не сойдутся в языках, а перетерпеть оглушающие песни и разговоры он уж как-нибудь сумеет. Он забредает на первую улочку и глазами ищет торговые центры. Пёстрая вывеска «Мёндон» с неоновыми фонарями лучисто переливается, заманивая внутрь для бесцельного брожения меж бутиков и кафешек. Хосок без раздумий ныряет внутрь, глазами мечется вокруг ища магазины с отличным от его собственного стиля одежды. И он находит. В глубине центра, меж дорогих, пышущих вычурностью и минимализмом, с завышенными ценами, прячется один неприметный, но войдя в него раскрывается весь спектр цветов. Хосок не может сфокусироваться — глаза уже рыщут, выглядывают на стенах яркие, заляпанные в краске джинсовки, разрисованные будто детьми большие футболки, рваные широкие джинсы с кучей нашивок и верёвочек. На витрине у кассы всё завешано самодельными браслетами и подвесками, буквально всё в этом магазинчике напоминает творение шагающих рука об руку счастливого ребенка и свободолюбивого хиппи, выросшего меж пшеничных колосьев и голубого-голубого неба. И всё это отражает внутренний, спрятанный от отца, мир Хосока, где всё бушует красками неизвестных цветов и невиданными ранее узорами. Макушка словно заново светлеет, тусклый цвет убегает прочь, а на смену возвращается приятный медовый, сверкающий на солнце янтарем. Он хватает широкие светлые джинсы, залитые отпечатками ладоней и подошв, разрисованные радугой и забавными цветочками, срывает с вешалки такую же просторную льняную рубашку, усеянную красочными росписями и нашивками, следом хватает излюбленные сланцы и счастливый проносится мимо продавцов в примерочную. Самое главное сейчас, помимо неописуемой радости — осмотреть всю свою одежду на наличие жучков, ведь отец может с легкостью и сейчас следить за его местонахождением и в любой момент отправить своих людей. И верно, Хосок находит один в кармане над коленом. Осталось всего лишь не вести себя странно, что бы отец ничего не заподозрил. В новом наряде он ощущает себя просторно и приятно, черные цвета больше не оковывают его творческую душу и не создают вид озлобленного маньяка. На уши вместо изысканных украшений надеваются милые цветочки, и с витрины всё же покупается еще пара пёстрых браслетов. Он искренне благодарит консультантов и просит передать спасибо содержателю магазина, и мечтает прийти сюда еще раз, если когда-то решится вернуться в Сеул. Хосок в приподнятом настроении выходит обратно на ночные оживленные улицы и забегает в первое попавшееся кафе. Все столы заняты огромными веселящимися компаниями, но он все же находит один в мрачном углу подальше от суматохи. Он даже делает небольшой заказ, тыча в первую попавшуюся компанию, прося подать это им, платит и, бросая на стуле пакет с прошлой одеждой, несётся прочь и надеется, что отец будет думать, что он просто сидит и ждет свой заказ. Он бежит обратно к станции и заскакивает на первый пригородный поезд, который увезет его обратно в Муан. Сердце предательски трепещет от страха, а тело бросает то в жар, то в холод от неотступающих мыслей о провале. На глаза накатывает внезапная усталость и он прикрывает их, пытаясь отдышаться и отдохнуть.

***

В Муане солнце играет на стенах каменных домиков, и один умиротворенный крохотный человек на всю планету ступает по солнечным пятнам, искрящимся на аллее. Мятная на этот раз больничная пижама еле-еле развивается, изредка задираясь и являя миру роспись цветов на нежной коже. Он гуляет вдоль дороги, изучает новые улочки и дома, засматривается на пробегающего мимо котёнка и гладит мирно спящую у дерева собачку. Он приближается к знакомым дорогам, которые отпечатали на себе шаги двоих несоединенных сердец, которые впитали в себя не известные никому более запахи и ароматы, которые хранят в себе незамысловатые движения и самые обычные взгляды, ни капельки не влюбленные, нет. Но он продолжает идти, с каждым шагом выпуская наружу по диковинному, плавно открывающемуся соцветию. Он зарастает прожитыми эмоциями, покрывается важными лишь для него воспоминаниями и пускает всё глубже в сердце свою неразделённую любовь. А потом добрая медсестра снова будет ругать и мягко гладить по уже проросшим на ладони цветам, успокаивать и помогать отвлечься от убивающих тело мыслей. А по уходу она сама будет молиться о взаимной любви этого чудного юноши, ласковее и наивнее которого ещё не встречала.

А он снова будет грезить о любимом.