От Иларии до Вияма. Часть третья

Герцогство Каррас, начало марта Джона чувствовал себя абсолютно счастливым. Прошло уже четыре дня с тех пор, как они покинули монастырские стены и шли по тракту в сторону Дилиссы, чтобы переправиться на другой берег. Джоне сперва казалось, что придется идти днями напролет, сбивая ноги, но Митир, казалось, никуда не торопился. Когда солнце поднималось в зенит, они останавливались на привалы, готовили на костре еду, привязав ослика длинной веревкой, позволявшей ему пастись — в Карассе, где снег выпадал разве что раз пять за всю зиму и сразу таял, трава не жухла. Отец-настоятель недаром отправил странников этим трактом — где-то им встречался колодец, воду из которого они, хотя и кипятили на костре, но она вполне годилась для питья, а то сбоку от дороги и родник попадался, весело журчащий и льющийся в длинный овраг, где глубоко внизу шумел полноводный ручей.   Для ночевки уходили с тракта, скрывались за густым кустарником, росшим по краям, искали поляну, где разводили костер. Джона дивился, как всякий раз Митир приготовлял место для кострища — снимал аккуратно лопаткой, имевшейся в скарбе, дерн, откладывал в сторону. А после привала разбивал прогоревшие угли, перемешивал с землей, укрывал дерном обратно. Он ревностно следил, чтобы после них на месте привала или ночевки не оставалось ни особых следов, ни мусора. Да и как бы они могли намусорить? Объедков не оставляли, посуду очищали и мыли над выкопанными под кустами ямками, которые Митир потом зарывал.   — Отец, ты где такому научился? — дивился Джона.   — Не знаю, да только посмотри, как красиво-то вокруг, как изобильна земля! Неужто нам после себя свинарник устраивать?   Топорик они достали лишь один раз, когда их вечером застал дождь — пришлось подрубить молодую ель, нагнуть ее к земле и устроить шалаш, чтобы как-то переждать непогоду. Так Митир чуть не плакал, а утром попросил Джону отделить подрубленную часть ели совсем, замазал место сруба землей и чуть не обнимался с деревом, прося Единого залечить раны от топора.   На привалах и в свете костра по вечерам старик читал своему юному спутнику книгу по географии, пожертвованную настоятелем, который расщедрился еще на учебник по истории. Джона, как и дядька его, буквы знал, слоги складывал, а читал с грехом пополам, так что Митир еще и учил его. Книги были написаны понятно, а гутрумский язык вообще считался несложным, в сравнении с языками соседей. Редко когда какое слово не писалось так же, как произносилось. Впрочем, несмотря на простоту грамматики, гутрумский отличался звучностью, богатством и красотой выражений. На четвертый день на привале Джона худо-бедно, но прочитал по складам почти целую страницу и возрадовался.   Тракт, впрочем, не был безлюдным. Раза два им попались обозы, везущие товары на юг Карраса в сопровождении изрядной охраны. Глядя на монастырские плащи и приняв старика и юношу за паломников, возницы даже шапки поснимали в знак приветствия. Один раз их нагнала целая процессия — некий барон возвращался к себе в замок после поездки к соседу. Тут уж Митиру и Джоне пришлось шапки ломать и кланяться, почтительно отойдя на обочину.   — Ишь, разодетые все какие, — хмыкнул Джона, провожая процессию глазами. — Даже слуги. Кучу денег поди вся их одежа стоит.   — Ну и что? — спокойно отозвался Митир. — Ежели крестьяне его живут изобильно, так и пусть себе тешится. Хотя суета все это. Суета и тлен.   На рассвете пятого марта их разбудил внезапный порыв ветра и зловещий гул, донесшийся с юга. Джона перепугался, а потом и вовсе запаниковал, потому что Митир вдруг впал в странное оцепенение — лежал на одеяле и будто видел что-то перед мысленным взором. По щекам его текли, не переставая, слезы, он не слышал, как Джона звал его, не откликался на попытки себя растолкать. Парень, не зная, что и делать, быстро собрал кое-какой хворост, разжег костер, прикрыл старика плащом и уселся рядом в ожидании, когда тот придет в себя. Ждал-ждал, а потом молиться начал, прося Единого помочь и вразумить, что делать, как быть.   Шли минуты, а Митир все не приходил в себя. «Проклянет меня настоятель, как есть проклянет, — думал Джона, — не уберег я старика». Но тут же рассудок подсказывал ему, что никакой вины в нем за случившееся нет. Прошло изрядно времени, и Митир наконец очнулся.   — Отец, отец, что с тобой сталось? — Джона бросился к нему.   — Ты не пугайся, — ответил старик слабым голосом, — Единый явил мне видение.   «Ага, вот оно что! — подумал Джона. — Видать, старик-то мой непрост. То-то настоятель просил его беречь. Уж не к приору ли из Вияма мы путь держим?»   — И что же ты видел? — спросил он.   — Страшные вещи, сынок.   Митир поведал Джоне о том, что увидел он волею Творца — про бедствия, постигшие Макению, про извержение горы Наклас, потопы, чудовищные волны и пепел, падающий с небес. Джон слушал поначалу со страхом, но постепенно стал вдруг успокаиваться, даже улыбнулся.   — Чему радуешься, малохольный? — Митир отвесил ему подзатыльник.   — Как же не радоваться? — удивился Джона, потирая голову. — Про Макению даже в моей деревне говорили всякое: и что рабы у них, и что бабы ходят по уши закутанные, и что власти там жестокие, законов справедливых нет, а учение Творца испохабили, как только можно. Вот и получили по заслугам.   — Неужто ты думаешь, что Единый стал бы так страшно наказывать целый народ? Сам говоришь, что баб в Макении обижали, так и наказывать их, получается, не за что. А дети малые? Тоже согрешили, по-твоему?   — Тогда как же Единый такое допустил? Про него же священники говорят, что он благ, — поддел Джона и получил второй подзатыльник.   — Не богохульствуй, — наставительно произнес Митир. — Человеку не дано постичь волю Творца. А Земля велика и обширна — сам же слышал, что в книге сказано. Горы растут, а потом стареют, а пока растут — случается всякое: и обвалы, и твердь под ногами сотрясается. И про огнедышащие горы мы с тобой тоже читали — вот давеча прямо. Людям на земле отмерено жить мало, вот и забывают они, что места иные опасны. Вот мы года считаем, поколения, а что такое наши поколения для Творца? Даже не миг, меньше. Нам-то бедствия страшны — оно и понятно, но душам нашим бояться нечего. Если праведно жили, попадем на небеса, в иной, лучший мир, где узрим Творца во славе.   Джона слушал, широко раскрыв глаза. Таких вещей им деревенский священник никогда не говорил. Ну, разве что про небеса рассказывал и что безгрешные души попадают к Творцу. Или покаявшиеся во грехах.   — Солнце-то поднялось совсем, — сказал меж тем Митир, поднимаясь с одеяла. — В путь пора собираться.    — Да мы и не поели еще, — спохватился Джона и полез было в мешок за пресными лепешками.   — Ты ешь, а я не хочу. После того, что я видел, мне пока кусок в горло не идет.   Джона быстро сжевал лепешку, запил водой, пока Митир тушил костер и закапывал угли, укрывал дерном. Они свернули одеяла, собрали вещи, погрузили на ослика и вышли на тракт.   — Скоро до переправы-то доберемся? — полюбопытствовал Джона.   — Не к переправе нам надо, — заявил вдруг Митир, — правее.   — Да как же мы тогда на тот берег попадем?   — Не знаю, может, и не попадем. Только я точно уверен, что нам надо идти вдоль течения в сторону Бранна.   — Тебе видней, конечно, отец, — ответил Джона с сомнением. — Все равно ж к реке-то выйдем?   — К реке выйдем, — кивнул Митир.   Виям   Отправив письма, государи призвали к себе, как и собирались, Грону с верным Гаретом и Гильмара, да еще Авуэна и двух секретарей. Те приготовились писать записки и отправлять их шкатулками в Ахен, лично герцогу Джулиусу, а еще в Бранн, Мельяру.   — Нам следует решить перво-наперво, — начал Кристиан, — кто поедет в Марч, а кто — обратно в столицу.   — Полагаю, что тебе лучше поехать в Марч, — ответил Ленард, — и вот почему: в военных делах ты сведущ, в отличие от меня, и сможешь обсудить с Джулиусом, как лучше укрепить наши северные границы. На свадьбе ты встретишься с беглым приором из Рована, что тоже важно. Я же начну готовиться к приему беженцев.   — Тебе придется выдвигаться на юг, — заметил Кристиан.   — Так и выдвинусь. Мне потребуется некое число наемников, чтобы те разбили лагеря, следили за порядком. Беженцев следует переписать, отделить больных от здоровых, а вот и волкам найдется дело — хвори-то их не берут, смогут ухаживать за больными. Я возьму с собой Мэта и пару-тройку знающих целителей. Коли не потребуется карантин — так хвала Единому, но вряд ли люди, прошедшие через всю страну, терпя лишения, смогут сохранить здоровье.   — Где война или бедствие, — покивал Гильмар, — там и моровые хвори частенько следом идут.   — К тому же, — продолжал Ленард, — мне там будет находиться безопасно, я тоже защищен от разных хворей. Впору деда благодарить за проклятие.   — Что ж, ты прав, душа моя, хотя слыхано ли, чтобы король сам занимался подобными вещами, — кивнул Кристиан. — Жаль, что не успели мы с тобой назначить министров.   — Это верно, но мы с тобой на юг нашего государства еще не ездили. Как-то упустили из вида. Заодно проверю, как там народ живет да все ли наши приказы исполняются баронами.   Авуэн по просьбе государей развернул карту южных земель Бранна, и все склонились над ней. Путь к границам предстоял неблизкий. Сперва следовало переправиться через Шанну, а далее, следуя по отлично сохранившемуся лиманскому тракту, миновать леса, вновь переправиться через реку — на этот раз Телену, добраться до предгорий, где и следовало встречать беженцев. Если бы тем удалось преодолеть горные перевалы, отделявшие Макению от Гутрума, они неминуемо попали бы именно в эту область.   — Мимо не пройдут, — сказал Грону. — Государи, по моему скромному разумению, следует отправить уже сегодня гонцов на все пограничные заставы.     — Не скромничай, — усмехнулся Кристиан. — Ты совершенно прав. Да и доставить на заставы дополнительный провиант надо бы, чтобы было чем накормить беженцев.   Кристиан составил приказы, и секретари сделали несколько копий, на кои были поставлены королевские печати. Приказы сопроводили запиской, где Мельяру разъяснялось, что следует делать, и отправили по очереди шкатулкой в Бранн. Следом отправилась записка Мэту с просьбой готовиться и ждать государя Ленарда.   — Государи мои и все присутствующие господа, — сказал вдруг Гильмар, — остается один вопрос: что мы будем делать с Макенией?   — Не совсем понимаю ваш вопрос, ваше преподобие, — пожал плечами Кристиан.   — Надеюсь, ваши люди, государь, двигаясь на север, найдут время, чтобы описать хотя бы приблизительно, в каком состоянии находятся тамошние власти. Вы полагаете, что нам придется принимать беженцев. Я тоже так считаю. Если мы уверены, что власти Макении ничего не смогут сделать для своего народа, оказавшегося в таком бедственном положении, не правильно ли будет предположить, что такая власть долго не удержится? Конечно, сейчас там паника, и кто знает, во что она выльется. Север страны не затронут ни извержением, ни его последствиями — пока, во всяком случае, мы об этом ничего не знаем. Но кто удержит народ от мародерства?   — И поэтому мы должны что?.. Что сделать? — недоумевал Кристиан.   — Судя по донесениям Йоана, — заметил Ленард, — единственная реальная сила, которую постоянно боятся макенцы, — это отряды сборщиков налогов. Они больше похожи на банды разбойников.   — Разве не вольны они теперь безнаказанно грабить? — спросил приор. — И разве власти справятся с ними? Мне кажется, династия падет, государи мои. Но у Макении остаются нетронутыми бедствием обширные северные земли — плодородные, хорошо возделанные земли. И еще богатства гор. Мы тоже волею Единого их не лишены, но не будет ли опрометчиво с нашей стороны позволить захватить их тем же лиманцам? Нужно ли нам усиление Лимана?   — Вы рассуждаете верно, ваше преподобие, — вздохнул Кристиан, — но можем ли мы позволить себе думать еще и о Макении, когда у нас на севере зверолюды, а в Роване так неспокойно?   — А что если предложить отцу поделить Макению? — спросил вдруг Ленард.   — И как же ее делить, душа моя? Вдоль?   — Теплое море — это соблазнительно, но это лишь навредит нашим морякам. Лучше делить Макению поперек. Конечно, юг ее сейчас лежит в руинах, но в будущем эти земли станут едва ли не плодороднее северных. В книге магов, которую я так люблю перечитывать, сказано, что вулканический пепел необычайно хорошо удобряет почву. Но, конечно, ваше преподобие, — Ленард обернулся к приору, — это пока что мечты. Мы ничего не знаем о том, что предпринимает правитель Макении в нынешнем положении.   Кристиан вспомнил послания своих разведчиков о порядках во дворце и задался вопросом: есть ли вообще правитель у Макении или того, что от нее осталось. Подумал он и о самих агентах и от души попросил Творца о милости к ним.   — Государи и присутствующие господа, — заговорил тут Грону, — а куда мы денем-то макенцев? Куда поселим?   Ленард задумался.   — После карантина видно будет, — сказал он. — Возможно, большинство предпочтет вернуться домой. Навести порядок после трагедии и жить дальше, пусть и под рукой иного государя. А тех, кто решит остаться, расселим у себя. По семье на деревню, чтобы не устраивать в Гутруме много крохотных Макений.   — Насчет крохотных Макений полностью согласен с вами, государь, — кивнул Гильмар. — Но по семье на деревню не получится. Уж поболе будет. Да и что делать в деревне, к примеру, ремесленнику, купцу?   — Всю Макению к себе переселять мы не станем, — покачал головой Ленард. — И взваливать на общины непосильную ношу тоже не намерены. Не более двух семей на деревню, и участки им выделять не рядом. Что до городских жителей, то здесь помогут гильдии. Готовы они взять под свою ответственность пришлых умельцев, заинтересованы в их талантах и руках, обязуются наставить новых подданных своей страны в законах и обычаях?   — Душа моя, — заговорил Кристиан, — мы же с тобой сами читали донесения Йоана — крестьян в нашем понимании в Макении ведь нет. Если их бедноте удастся добраться до наших земель, то эти люди, конечно, постепенно приучатся возделывать землю свободно. Какие-то ремесленники, возможно, найдут работу под началом наших — мы им поможем. Какие-то ремесла заново возродятся на нашей земле. Ты говоришь, кто-то из макенцев пожелает вернуться домой. Допустим, это уже будет не государство, а герцогство под нашей рукой, но я бы, на месте этого герцога, которого нам еще найти следует, не рискнул бы править макенскими землевладельцами, которые привыкли смотреть на народ, как на бессловесный скот, а власть лишь бояться и выторговывать себе спокойную жизнь взятками и раболепством.   Ленард задумался и пожал плечами, растерянно глядя на Кристиана.   — Что же нам, просто перебить их всех? Если, конечно, кто-то вообще уцелеет после всего... этого.   — А твой отец разве не жаловал имениями своих верных соратников? А то у нас мало славных рыцарей, в чьи года уже пора на покой, а баронств на всех не напасешься. Но это все дело будущего, пусть и не очень отдаленного. Авуэн, запишите памятку: срочно издать указ, отправить по герцогствам — нужны беглые макенцы в качестве переводчиков. Допустим, столичных мы знаем, а тех, кто давно убежал от милостей тамошних Тишайших и Глупейших, поди разыщи. А переводчики нам понадобятся. К слову, господа, прежде чем расселять пришлых по землям, надо бы их сперва обучить худо-бедно говорить по-гутрумски.    — В карантине им всем посидеть придется, — уже уверенно сказал Ленард. — Так что здоровым самое правильное занятие — язык учить.   — В указе насчет переводчиков еще прописать бы как-нибудь помягче, государи, — заметил Грону, — мол, вы призываете помочь соплеменникам, такие дела. А то перепугаются еще.   — Да могли уж убедиться, что здесь не Макения, — проворчал Авуэн.   — Ну, могли не могли, однако ж давненько никто не вспоминал, откуда они родом.   — Я постараюсь подобрать самые спокойные слова, государи, — обещал секретарь, уже устыдившийся своего порыва.   — Особое бремя нынче ложится на церковь, — сказал Кристиан.   Ленард, услышав такие слова, даже поразился в первое мгновение. Вот уж о чем его супруг задумывался во вторую, а то и третью очередь, так это о церкви.   — Это верно, — тем не менее, согласно кивнул Гильмар. — Придется потрудиться во имя Единого. И во имя покоя в государстве.   — Покоя нам еще долго не видать, — вздохнул Кристиан. — Надо бы ускорить по возможности план освобождения северных земель. И войска потребуются, да и свободные земли.   — Государь, — обратился к нему Грону, — потянем ли? А вдруг Макения потребует войск, а Рован как же?   Кристиан чуть поморщился.   — Надо смотреть по ситуации и надеяться, что не придется воевать на три фронта одновременно. Быстро закончим на севере — перебросим войска к Макении и Ровану. Да и держать там столько сил, как сейчас, при успехе больше не придется.   — Сделаем небольшой перерыв, господа, — сказал вдруг Ленард. — Господин Авуэн, подготовьте пока указ. Встретимся через час.   Слегка удивленные, собравшиеся удалились. Кристиан тоже был удивлен внезапным решением супруга, но молчал, пока они не остались одни.   — Ты в чем-то со мной не согласен, но никогда не станешь спорить при посторонних? — уточнил он, глядя на Ленарда.   — Конечно, Кристи. И я не согласен. Я понимаю твое желание покончить со зверолюдами теперь, когда за твоими плечами все государство, но, мне кажется, пока не время. Мы еще не знаем, какое нас ожидает лето, какую погоду пошлет Единый, и если сейчас отправлять войска в поход на север, нам потребуется слишком много провианта и фуража. Там ведь сплошные леса, не будет никаких сражений в привычном смысле. Войскам придется идти по неизведанной земле и уничтожать всех зверолюдов, что попадутся на пути. Допустим, душа моя, что ценой больших усилий нам это удастся, но что потом?   — Освободится земля, — сказал Кристиан, — и большая часть войск, что сидели на заставах.   — Это верно, но удержим ли мы эту землю сейчас? Нам придется строить новые заставы — уже на западе, на границе с Рованом. Да и граница эта существует только на бумаге, ты же знаешь. Сейчас Рован предпочитает вообще не соваться восточнее своих горных крепостей, потому что там зверолюды. Но когда нынешний любитель грибочков узнает, что зверолюдов больше нет, он скажет нам спасибо за то, что в этих крепостях отпала надобность, или захочет отхватить кусок?   Кристиан подумал, вытащил из футляра карту, посмотрел на нее.   — Правду говорят, одна голова хорошо, а две лучше, — сказал он.   — Вот покажут тебе беглого рованского приора, выслушаешь его, тогда сможешь принять решение, что с этими соседями вообще делать. Что до Макении, то мне бы не хотелось отдавать эти земли Лиману. Да и дарить ее целиком отцу тоже. Я, конечно, отца люблю, но, как ты понимаешь, долг государя важнее.   — Так вроде уже решили делить, — усмехнулся Кристиан. — Никак передумал?   — Нет, конечно! И ты лучше знаешь гутрумскую знать, и лучше знаешь рыцарей. Пока не уехал в Марч, составь мне список — кого призывать под знамена, приказывать двигаться с отрядами на южную границу.   — Подумай еще, кого поставим на новую марку, — посоветовал Кристиан. Притянул к себе перо с бумагой и, задумавшись ненадолго, принялся писать.   — Даже и не знаю — кого. Надеюсь, Единый вразумит, когда настанет время. А то и пошлет нужного человека. Не Йоана же ставить! Он в управлении совершенно неопытен. А Макения — не та земля, где стоит учиться этому.   — Барона, каким хорошим хозяином бы он ни был, тоже не поставишь, — вздохнул Кристиан. — Даже графа. Еще же нужно, чтоб человек макенский знал. Не все доверишь переводчикам.   Через час, как и собирались, государи призвали обратно в малый зал остальных. К тому времени Ленард уже сочинил письмо отцу, написал его и отправил, положив в шкатулку.   До самого обеда совещались, писали депеши, отправляли в разные концы королевства. А тем временем шли спешные приготовления к отъезду государей. Грону отдал часть людей из замковой стражи в кортеж Ленарду. Маттиаса тот забирал с собой. Верный Хрюшка в глубине души огорчился такому короткому пребыванию с семьей, но сразу же попенял себе — хорошо ведь, что довелось вообще свидеться. Притцеанские гости тоже возвращались в столицу вместе с молодым государем. Ленард поделился с ними новостями из бывшей уже Макении, и те встревожились. Едва ли беженцы проберутся и к ним, но все же неустройства у соседей могут и на них отразиться.   — Мы не отказываемся от наших планов, — сказал Ленард, — и все так же ждем в столице вашего брата, досточтимый Тоурусон, но, полагаю, вы захотите отправиться на родину, чтобы поговорить с отцом?   — Не сочтите за неучтивость, ваше величество, но я бы поспешил домой, — ответил тот.   — Мы понимаем, — кивнул Ленард, — и все же просим вас вернуться с нами в Бранн, подождать немного, пока готовятся подарки вашему отцу, а потом сопроводить заодно домой графиню.   — Графиню, конечно, — притцеанец заметно смутился. — Разумеется, графиня может на нас рассчитывать.   — Рад слышать, досточтимый Тоурусон.   Седьмого марта рано утром государи выехали из Вияма. Кристиан с кортежем и подводами, нагруженными свадебными дарами, — в Марч, а Ленард, с небольшой охраной и тремя гостями из Притца, — спешно в Бранн. Он забрал с собой шкатулку для депеш в Калхедонию и шкатулку для сообщений от Йоана. У Кристиана осталась та, через которую помощник Авуэна пересылал все прибывшие в канцелярию государей депеши.   — Бери нашего секретаря с собой, — сказал Кристиан. — Я-то на свадьбу еду, развлекаться, можно сказать, — прибавил он с мрачной усмешкой, — а тебе придется командовать.   — Как приеду в столицу, попрошу Мэта спешно подготовить мне шкатулку, чтобы соединялась с той, что сейчас у тебя. Единый даст — он справится.   Вчера они успели получить короткую записку от Йоана. Тот писал, что они едут в столицу той же дорогой, которой добирались в Кха-Турий, что дорога запружена донельзя, толпы беженцев двигаются на север, терпя лишения. Один из колодцев на тракте не был закрыт крышкой, и вода испортилась, а у следующего началось столпотворение, драки. Йоан рискнул и попытался призвать людей к порядку, кое-как толпу удалось утихомирить, наладить раздачу воды, но колодец вычерпали почти до самого дна. Если кто из отставших доберется до него завтра, им придется туго. Аллиди посоветовал свернуть с дороги и двинуться чуть восточнее, попытаться доехать до богатого имения, которое должно попасться им на пути. Там был бы шанс хоть лошадей напоить и самим напиться.   Что могли ответить государи? Судьба разведчиков теперь была в руках Единого. Просили только беречь себя и не забывать каждый день отправлять записки.   Выехав за ворота Вияма, государи спешились и обнялись.   — Не знаю, когда увидимся вновь, душа моя, — сказал Кристиан. — Береги себя и пиши, как только сможешь.   Накануне ночью они почти не спали оба — впервые расставались так надолго. Больше всего Кристиана тревожило, как его сокровище перенесет все следующие полнолуния. Сошлись на том, что Ленард возьмет с собой Уэллу и Мэта.   — Как только смогу, сразу же напишу, Кристи.   Махнув рукой на присутствующих, они поцеловались, потом каждый вскочил на своего коня.   — Ну все, езжай, храни тебя Единый, — хрипло произнес Кристиан.   — И тебя он пусть хранит, любовь моя, — ответил Ленард.   Прозвучал трубный сигнал, и оба кортежа двинулись в разные стороны.   Где-то в землях Карраса   Они шли куда-то на восток, пробираясь через леса, и хотя пока не терпели голода или какой особой нужды, однако не видели вот уже несколько дней и намека на человеческое жилье. Поразительно, но дикие звери их не тревожили, пусть по ночам и слышался в отдалении волчий вой, а однажды Джона едва в штаны не наложил от страха, когда мимо них промчался дикий лесной бык.   Парень мучился не на шутку. Он вроде бы уже убедился, что старик, вверенный его заботам, не простой человек и ведомый важной целью, но все же вечерами то и дело посещали мысли самые разные и порой нехорошие: не бросить ли все, не дать ли деру, прихватив с собой мешочек от приора, который еще ни разу не довелось развязать? И мысли эти настолько Джону измучили, что однажды он не выдержал и разрыдался.   — Что с тобой? — каким-то странно спокойным голосом спросил Митир.   — Нет-нет, ничего, — пробормотал Джона, как-то неприятно пораженный стариковским спокойствием.   — Устал? Ничего, потерпи, скоро до деревни дойдем.   — До какой деревни?   — Уж не знаю, как она зовется, — пожал плечами Митир, — да только послезавтра там будем.   — Хорошо бы. На людей хоть посмотрю.   Старик только усмехнулся.   — Ой, — Джона смутился, забыв на время о своих терзаниях, — да ты не думай, отец, я просто…   — Не тушуйся, все я понимаю. Мне тоже лес немного в тягость стал, хочется на людей взглянуть, да и погода чего-то портится.   Что верно, то верно. Дни стояли холодноватыми для весны, дул неприятный ветер, небо затянуло хмарью, но хоть дожди особо не донимали, однако в лесах, пусть еще и голых, постоянно царил полумрак. Немного воодушевленный странным обещанием вскорости дойти до деревни, Джона на время забыл о своих навязчивых мыслях и довольно сносно провел ночь и весь следующий день. На привале он читал вслух книги, которые они уже осилили целиком, но коли других у них не было, принялись изучать сызнова. У Джоны получалось читать все лучше и лучше, а уж карты в книжке он изучил вдоль и поперек.   Однако вечером, когда они улеглись у костра, в голове у парня вдруг явственно зазвучал чей-то голос — вкрадчивый и, пожалуй, даже приятный: «Ты ж теперь грамотный и сам себе хозяин. Можешь хорошую работу найти. Раз деревня впереди — значит, чьи-то земли. Глядишь — до замка доберетесь, а грамотные работники завсегда нужны. Ты бы мешочек-то развязал, денежки-то счел — глядишь, и на аренду землицы хватит?»   — Единый, да что же это! — возопил Джона, вскакивая.   Он тут же испуганно присел и посмотрел на закутанного в накидку старика, но тот спал сном младенца.   Воровато поглядывая в его сторону, парень порылся в своем скарбе и достал мешочек. Пальцы его тряслись, когда он развязывал веревочки. Монеты приятно звякнули, а когда Джона высыпал их на подстилку, ему показалось, что блеск металла в свете костра сейчас ослепит его. Он принялся считать и вскоре понял, что не может справиться с таким числом — он просто не знал, как оно называется. Тогда он стал складывать монеты по десяткам, кучками — набралось шесть кучек серебра. А вот это уже было что-то. «Эта вот кучка — корова, эта — лошадь аль мерин, — бормотал Джона себе под нос, — пожалуй, что и мерин».   Митир завозился во сне, парень быстро сгреб монеты, спрятал их в мешочек и засунул его поглубже в заплечную торбу.   Чуть свет засобирались в дорогу. Джона раздраженно и с нетерпением помогал старику убирать следы их привала. То, что вчера казалось ему таким правильным, сегодня виделось совсем в ином свете, казалось прихотью полоумного.   Они двинулись в путь и скоро взаправду вышли из леса и оказались на краю поля, оставленного, видать, в прошлом году под пар. Здесь недавно прошел дождь, и пришлось месить грязь, двигаясь в сторону одиноких деревьев где-то вдалеке. Но ветер, дувший в лицо, доносил слабые запахи человечьего жилья. Хотелось добраться до деревни поскорее, но осёл их вдруг заупрямился, и Джона в сердцах стеганул его хворостиной по боку.   — Ты зачем скотину бьешь? — сурово осадил Митир. — Ты устал, а он, думаешь, нет?   — Ладно-ладно, не серчай, отец, виноват, — пробормотал парень.   Вскоре показалась и окраина деревни — обычной для Карраса. Хорошие дома — каменные снизу, бревенчатые поверху. В этот час жители, поди, все уже были на работах — мужики, то есть, а дома хозяйничали их жены или матери: из труб поднимался дым.   — Здравствуй, добрый человек, — сказал вдруг Митир.   Джона поозирался — к кому тот обращается? — и увидел старика за плетнем.   — И тебе здравия, коль не шутишь, и сынку твоему, — отозвался местный.   — Я не сын, — как-то поспешно возразил Джона, — я спутник. Мы паломники.   Митир покосился на него, но ничего не сказал.   — Дело хорошее, — лениво протянул старик, — да только чего вы вдвоем-то идете? И через нашу деревню отродясь паломники не хаживали.   — Так уж вышло. А кто хозяин здешних земель, уважаемый?  — спросил Джона, беря дело в свои руки.   — Государевы мы, — ответил старик. — Деревня наша называется Марной, тут неподалеку стоит замок Соколиное крыло, да он без барона уж много лет, только в башне управляющий здешний живет, ну и пяток его головорезов.   — Вот, значит, как, — разочарованно протянул Джона. — И как вы тут поживаете?   — Да не жалуемся. Управляющий подворовывает — как без этого? — да не лютует. Маловато у него людей, чтобы лютовать. У нас тут мельница своя, так что в город на продажу возим муку да еще кой-что, чего довести можем, не боясь, что в дороге попортится.   — А тут и город недалеко?   — Ну, дня четыре туда, если ехать с поклажей. Город называется Нанис.   — Большой ли? — с надеждой спросил Джона.   — Да кто ж его знает? Ты думаешь, я в каких еще городах бывал? — рассмеялся старик. — Храм есть, ратуша есть, рынок есть, особым ничем вроде не славится. Тоже живут помаленьку.   — У кого тут можно остановиться на ночлег? — подал наконец голос Митир.   — Да поспрашайте, я почем знаю? Если к нам хотите, так у нас народу полон дом.   — Разве не ты в доме хозяин? Не ты решаешь?   — Хозяин я, но не взыщи — не приглашаю, положить вас негде.   Митир без всякой обиды еще раз пожелал старику здравия и благополучия дому, дернул Джону за рукав и засеменил себе дальше по деревенской улице. Они прошли ее всю, но Митир больше ни с кем не заговаривал, пока они не оказались у дома, который знавал лучшие дни — два окна закрыты наглухо досками, соломенная крыша с одного края провалилась, но в доме жили — тоненькая струйка дыма все-таки тянулась из трубы. Перекошенная калитка была полуоткрыта, сохраненная скорее для видимости — в одном месте плетень совсем лег на землю, так что во двор можно было войти, просто пройдя по нему.   Митир поднялся по скрипучим ступенькам и постучал в дверь. Джона ожидал увидеть  какую-нибудь древнюю старуху, но открыла им еще не старая женщина с простоватым, но даже миловидным по-своему лицом.   — Здравствуй, дочка, — ласково сказал Митир, — не пустишь ли переночевать паломников?   Женщина уставилась на него так, будто он спросил, светло еще на дворе или уже темень непроглядная.   — Пущу, чего ж не пустить, да неужто никто вас не приветил, отец?   — Да мы и не спрашивали, дочка. Вот, увидел я твой дом и решил, что лучшего места нам с Джоной не найти. Джона — вот он, парень хоть куда. Меня зовут Митир.   — Проходите, чего в дверях стоять, — женщина пустила их в дом.   — Родители давно померли? — спросил вдруг Митир.   — Лет шесть как схоронила, — вздохнула женщина. — Ой, Творец, а ты почем знаешь?   «И правда — откуда?» — Джона встрепенулся.   — Замужем-то ты не была, голубушка, — продолжал старик, — но не одна же ты с недугом своим жила? Дом у тебя в прежние годы крепок был, сарай рядом когда-то стоял — поди на дрова разобрала?    «Каким недугом?» — подумал Джона, но присмотрелся к женщине и заметил наконец, что она сухорукая.   — Чего ж в монастырь не поехала, голубушка?   — Какая из меня монахиня, отец? В монастыре работать надо почище, чем в деревне. Да и кто меня повезет туда? Рядом с Нанисом обителей женских нет, только мужской монастырь.   — А община неужто не помогает? — тут уж удивился Джона.   — Кому? Мне? — поразилась женщина.   — Тебя как зовут, дочка? — спросил Митир.   — Холла. Да вы садитесь, только не знаю, чем вас накормить.   — Да мы сами накормимся и тебя угостим, — сказал Митир. — Вот тут у нас пшено есть — немного, правда.   Он достал мешочек, на дне которого оставалось несколько горсточек крупы.   — Не сваришь ли каши нам?   — Сварю.   — Давай помогу, — предложил Джона.   — Сиди уж, отдыхай, управлялась же я как-то без помощников? — усмехнулась Холла.   Она управлялась здоровой рукой довольно ловко — видать, привыкла уже все делать левой. С горшком управилась, воды налила, сдвинула его в печку, убрав вначале в сторонку свой чугунок, где что-то томилось.   — У меня там капусты немного, — пояснила Холла.   — Вот и добавим к нашей каше, — покивал Митир, доставая из мешка сухари. — И как же вы тут живете в деревне без священника?   Джона на сей раз не удивился проницательности старика, смекнул, что будь в деревне священник, он бы сумел как-то позаботиться о больной сироте.   — Да так и живем — староста грамотный, кое-какие молитвы знает. Люди собираются по святым дням у него дома, молятся.   — А управляющий, что же? Это ведь его забота — сообщить государям о нуждах людских.   — Государи далеко, — пожала плечами женщина. — Налоги с нас получают…   — Да ты-то чем платишь? — не выдержал Джона.   — Ну, кой-что у меня на огороде растет  — пожалуй, с этим община мне и помогает, уж совсем по миру не пустила. Берут немного того, немного сего, продают в городе, в должницах не хожу.     — А надел у тебя есть?   — Был, я его уступила старосте — он мне за это дает мешок муки, как-то перебиваюсь.   При взгляде на худую фигуру Холлы становилось понятно, что именно что «перебивается».   — Когда живы были родители, у нас и скотина была…   Джона подумал, что его родная деревня — просто рай какой-то. Случись у них подобное несчастье, собрались бы, потолковали, предложили бы бедняжке хорошие деньги за хозяйство, отвезли в монастырь — да не с пустыми руками отвезли бы, а со звонкой монетой в общий монастырский котел.   — Конечно, в монастырях надо работать, — говорил меж тем Митир, — только есть ведь и Молчальники, стала бы молитвенницей, взяла бы на себя обеты, сообразно тому, что в состоянии выполнить.   — Были бы у меня братья или сестры, родители и согласились бы отвезти меня в монастырь, но, кроме меня, детей больше не народилось у них. По деревне слух ходил, что чем-то прогневали они Единого — за что и кару такую несут.   — Грех такое говорить, — покачал головой Митир. — Если эдак рассуждать, то самый безгрешный человек — какой-нибудь толстосум али вор с кучей детей.   — Может, и так, — вздохнула Холла, — может, и грех. Ты, отец, видать, в священных книгах знающ. Ну так скажи: что было думать моим родителям, что думать мне?   — В священных книгах я мало смыслю, дочка, но всякая судьба для чего-то человеку дадена. Единый учит человеков милосердию, а раз соседи ваши не воспользовались таким даром, не смекнули, что ваша семья им послана, чтобы оказать ей милости, помочь — так грех на них, получается, с них и спрос. Только винить их в этом не нужно — то еще больший грех. Единый законы дал — он и спросит.   Джона от изумления сперва чуть рот не открыл, но потом вспомнил похожую проповедь их деревенского священника и успокоился — видать, и Митир что-то такое слышал. Холла же сокрушенно покачала головой, но ничего не ответила.   Сидели, молчали, пока от печки не запахло пшенной кашей. Тут уж Джона не утерпел, помог достать чугунок. Когда крышку открыли, он разочарованно вздохнул: каши было маловато для троих. Даже когда в миски добавили капусту, парень не сомневался, что утром проснется голодным, а ведь им дальше топать — и невесть куда. Для Холлы же скромный стол, кажется, показался целым пиром — она даже слегка раскраснелась. Сели ужинать, поблагодарили Единого, как водится, за хлеб насущный. Джона и Холла умяли содержимое мисок в мгновение ока. Прислушиваясь к желудку и грызя сухарь, запивая его отваром из трав, парень чувствовал, что совершенно не наелся. Митир же ел не торопясь, Холла и Джона ждали, когда он кончит.  Пока старший из-за стола не встанет, остальным надлежало сидеть — таков был гутрумский обычай. Наконец старик посмотрел на пустую миску и сказал:   — А положи-ка мне еще каши, дочка.   — Отец, да я все из котелка вычерпала, едва ли не дно поскребла! — воскликнула Холла.   — А ты проверь.   Глаза женщины наполнились слезами обиды, но спорить она не стала — попыталась поднять крышку остывшего, как ей казалось, котелка и вскрикнула, едва не обжегшись. Взяла полотенце — и стоило ей крышку снять, как из котелка вырвался душистый пар.   — Единый, что это? — дрожащим голосом произнесла Холла и опустилась на скамью.   — Каша, видать? — развел руками Митир.   Джона с непонятной дрожью заглянул в котелок — он был полон кашей, прекрасно сваренной, рассыпчатой. «Колдун!» — пронеслась мгновенная мысль. И тут же невидимая рука отвесила парню подзатыльник, так что он чуть не ткнулся физиономией в котелок.   — Чудо… — Холла тяжело дышала.   — «Чудо»… — хмыкнул Митир. — Накладывай давай, корми мужиков-то. И себя не забудь — вон как отощала.   Джона будто в тумане смотрел, как его миска наполняется едой. Он взял ложку, зачерпнул кашу, посмаковал — каша была с маслом, которого в этом доме поди несколько лет не видали, — проглотил. И тут же выскочил из-за стола, бухнулся Митиру в ноги, что выглядело довольно нелепо, потому что старик спокойно себе ел и не обращал внимания на парня.   — Ты совсем ополоумел у меня? — Митир обернулся и посмотрел на трясущегося Джону.   — Прости, прости, я грешен! — завопил тот, вцепившись в одежу старика. — Нечистый меня искушал, подбивал бросить тебя, уйти с деньгами!   Митир покашлял, отер ложку и крепко хватил ею Джону по лбу.   — Как есть ополоумел! Искушали тебя — так не надо было молчать. А раз признался — так чего ж грешен-то? Сядь и ешь, девку не пугай!   Джона потер лоб, а потом вдруг рассмеялся — он почувствовал себя так легко и радостно, как в тот день, когда уходил со стариком из монастыря. Холла хихикнула, а потом тоже вдруг засмеялась, глядя на парня. Митир усмехнулся только, похлопал Джону, севшего на лавку, по плечу и продолжил есть.   Когда котелок опорожнили вторично, нового чуда не случилось — да и незачем было, наелись досыта.   — Про какие деньги ты говорил, остолоп? — спросил Митир.   — Да приор мне с собой дал мешочек серебра.   — Вот… дык… умный вроде человек! — Митир хлопнул по столу. — А туда же! Хотя… Ведь Единый никогда ничего просто так не делает! Джона, да ведь это ради нее, — старик указал на Холлу, — тебе мешочек всучили! Понимаешь ли?   — Отдать? — парень с мгновенной готовностью вскочил из-за стола.   — Сиди ты, — засмеялся старик. — Слушай, дочка: мы, конечно, можем дать тебе эти деньги, да ты сама подумай — ну, купишь ты скотину, починишь дом…   — Ой, ой, нет! — Холла замахала руками. — Отец, а может иначе сделать? Проводите вы меня в город, мне бы узнать, где женская обитель? Видно, вас мне Творец послал, чтобы поняла я, что мои сомнения были нехороши.   — Дурочка, опять не то говоришь. Ну подумай еще.   Холла и правда задумалась, а потом кивнула:   — Ты прав, отец. Вы пришли ко мне, потому что Творец хочет мне помочь.   — Вот умница. Долгов, говоришь, на тебе нет?   — Нет!   — Тогда пошли к старосте — чай, не спит еще. А ты, Джона, сиди и дом карауль, — Митир подмигнул.   Деревенский староста, который уже хотел, было, отойти ко сну, крайне удивился, когда к нему явилась сухорукая Холла, а с ней старик, про которого ему уже сорока на хвосте весть принесла. Ишь, паломники. А когда Холла объявила, что уходит  из деревни, оставляет все общине — делайте с домом и огородом, мол, что хотите, — даже не знал, что и сказать.   — И куда ж ты пойдешь, дура?   — В монастырь, уважаемый Фонтил. Видать, время мое пришло.   Говорила сухорукая как-то необычно смело, смотрела прямо в лицо. «Не пускать, что ли? — подумал староста. — Идет дура с двумя мужиками, которых отродясь раньше не видала. Один, сказывают, молодой еще парень. Вот дура! А! Да и пропади ты!»   — Только ежели тебя попортят по дороге, не вздумай домой возвращаться! Да иди ты на все четыре стороны! — выпалил староста.   Старик, стоящий рядом с ней, нахмурился, а сухоручка вдруг поклонилась — даже как-то с насмешкой вышло это у нее.   — Спасибо на добром слове, уважаемый Фонтил.  

***

Ночью почти не спали, собирались в дорогу. Холла напекла лепешек, уже не экономя муку, собрали в мешочки немного овощей из ее запасов, нагрузили на ослика. Вздремнули немного, а из дома вышли, когда еще заря даже не занялась. До города идти предстояло четыре дня, да Холла дорогу-то хорошо знала — когда родители были живы, иногда ездила с ними на рынок. По ее рассказам судя, городок Нанис ничем похвастаться не мог — у него даже крепостных стен не было, только высокий частокол. Жили горожане скромно, хотя и не бедствовали, всем себя снабжали сами, торговали с окрестными деревнями, да еще с монастырем Уставников. Налоги в казну платили и радовались, что короне до них дела нет, никто их не трогает.   — До поры не трогает, — хмыкнул Джона. — А, может, уже и разворошили там все. Если уж в нашей деревне стали государевы указы исполнять, что уж о городе говорить? Давно ли ты, сестренка, там бывала?   Джона принялся так величать Холлу, и та не возражала.   — Да лет пять назад.   — Это ж еще при Целестине было! — крякнул Митир.   На привале показали книжку Холле — та оказалась неграмотной. Джона почувствовал себя настоящим героем, принявшись читать все заново — уже для спутницы. Та слушала и восторгалась — и умению парня, и чудесам, что ей открывались. Единый будто хранил их в пути — пусть и пасмурная стояла погода, и слишком прохладная, но дожди не лили, еды хватало — один раз Джоне удалось даже зайчишку изловить — по-весеннему тощего, правда, которого приговорили к тушению в котелке с капустой и морковью. Мясца с гулькин нос, но трое насытились.   Странные голоса Джону уже не посещали, шагалось ему легко и радостно, да и шли они теперь по дороге, а не продирались через лес. Конечно, это был не большой тракт, а простая дорога, но стали попадаться телеги — и по направлению к городу, и в обратную сторону. На все вопросы Митир отвечал на редкость осторожно, говорил только про паломничество, а обращение Джоны и Холлы друг к другу «сестра и брат» не вызывали у проезжих никаких сомнений.   Вот наконец показались окраины городка — местные, как водится, разбивали за частоколом огороды, держали скотину. Сарайчики, хлева выглядели так себе, но их количество говорило о том, что в городе, правда, не бедствуют. На воротах с наших паломников стражники потребовали налог на въезд в город — тут Холла выручила, отдала все свои медяки. Нанис, если и принялся шевелиться, то лениво — какие-то перемены добрались, кажется, и до этого захолустья. Хотя бы улицы городка выглядели чистыми, но никакого строительства наши путники не приметили. Сперва заглянули к меняле, получили горсть медных монет в обмен на пару серебряных. Остановились в первой попавшейся гостинице, принялись расспрашивать о ближайшей женской обители. Услышанное Холлу весьма огорчило — монастырь Молчальниц располагался недалеко от города Глинесс, что в герцогстве Земерканд.   — И что делать? — спросила Холла у старика.   — Значит, отправимся туда, — улыбнулся Митир. — Если я не забыл карты приора, то нам нужно добраться до переправы через Шанну, а там двигаться на север, до самого города  Глинесс. Ну а там нам путь укажут.   Джона, конечно, удивила такая готовность старика забыть на время о собственных планах и потратить время на то, чтобы проводить Холлу в монастырь, но и сам он побоялся бы оставлять женщину без попечения да с деньгами. Мало ли кто обидеть может в дороге?   Порешили, впрочем, своим двоим поменьше доверять, поменяли еще деньжат, закупили припасы, продали ослика в хорошие руки, да и наняли за сносную цену возчика — пока что до переправы.   Графство Марч, 14 марта 6851 года от Сотворения мира   Когда Кристиан со свитой добрался до замка, там уже все было готово к свадьбе. Невеста, само собой, жила в ожидании радостного дня в другом месте — под кровом у старой баронессы Ламанет, которая вызвалась стать посаженой матерью. Она окружила Кресильду истинно родительским теплом, нянчилась с ней, как с дитятей, и та уже успела написать жениху, что, если Единый подарит «доброй тетушке» здравие и долгие годы, быть ей крестной первенца. Ронан отвечал, что он только радуется такому выбору своей будущей жены и что Единый, мол, сподобил их думать одинаково. Кресильду только огорчало, что Овайны с мужем на свадьбе не будет, но она понимала, что подруге тяжело пускаться с такой путь с младенцем, а Альбер ни за что ее не оставит одну.   По пути в Марч государь Кристиан отдыхал одну ночь в замке баронессы Ламанет, и Кресильда узнала, что он прибыл один, без супруга. Она расстроилась — государь Ленард ей нравился своей обходительностью, молодостью, а перед Кристианом она робела.   — Что поделаешь, досточтимая, — улыбнулся тот в ответ на робкий вопрос, — дела государства потребовали, чтобы супруг мой остался в столице. Он очень жалел, поверьте, что не может поздравить вас лично. Увы, мы с ним не всегда можем распоряжаться своими желаниями, и время наше принадлежит государству.   Да, отсутствие Ленарда было замечено всеми, и, конечно, от герцога Джулиуса и Ронана Кристиан не стал скрывать истинную причину, лишь только прибыл в замок счастливого жениха. Дамы при разговоре не присутствовали. Герцог слушал внимательно, нахмурившись и поглаживая бороду.   — Вот еще свалились на нашу голову, — проворчал он наконец. — Нужны они нам тут, как телеге пятое колесо.   — Но не прогонять же их обратно на погибель, отец, — мягко возразил Ронан.   — А! — Джулиус только рукой махнул. — Меня больше волнует наш сосед на северо-западе. Вы ведь читали мои донесения, государь мой Кристиан?   — Ты мне наедине не «выкай», Джулиус. Успеем еще порасшаркиваться при народе. Читал, конечно. Мы оба читали. И что ты предлагаешь? Завоевать Рован? Ленард меня вон почти отговорил от похода на зверолюдов, советует отложить до лучших времен.   — С этим я даже соглашусь, учитывая то, что случилось с Макенией. А что до Рована…   — Гутрум сроду не вел захватнических войн, — перебил Кристиан, — мы не лиманцы какие-нибудь.   — У меня большая часть народа в герцогстве — те же рованцы, на том же языке говорят. Мы, конечно, можем закрыть глаза на то, что творится у соседей. Ну, убили короля, который был твоим приятелем и даже в родственники набивался. Ну, чуть не извели Верховного приора — так это ж их приор, не наш…   — Ладно-ладно, я тебя понял.   — И потом, сын мой, — улыбнулся Джулиус (Кристиан невольно улыбнулся в ответ на обращение, которое из уст Бримарра давно не слышал), — кто говорит о завоевании? Да ты потолкуй с этим преподобным Цсолтом Понграсом (тьфу, язык сломаешь). Моя драгоценная супруга вместе с преподобным Вейлином знатно над стариком потрудились — уже от каждой тени он не шарахается. Но послушать его — этот Хавтор Последыш лютует не на шутку.   Кристиан вздохнул. Джулиус — старый вояка, и тонкие намеки делал, как привык — дубиной да наотмашь. Но и то... На Бранн-то он с дружиной разве не так же пошёл? Не своей злой волей, а откликнувшись на просьбу прелатов и городской старшины о помощи и защите от погибели.    — Жаль, что Мельяр остался в столице. Нам бы услышать его мнение.   — Так Гильмар при нас, — возразил Джулиус. — Он хотя бы выскажет мнение церковника.   Кристиан посмотрел на Ронана и кивнул. Тот все понял правильно и, позвав стражу, приказал передать его преподобию, что государь хотел бы побеседовать с ним по одному важному вопросу.   Приора пришлось подождать — видать, он не молитвами был занят, а решил выспаться с дороги. Входя в комнату, он торопливо приглаживал остатки волос на голове.   — Мы вас разбудили, преподобный? — с сожалением спросил Кристиан. — Уж простите великодушно.   — Укачало меня в дороге, — пожаловался приор. — Лошади меня с трудом выдерживают, а я сам с трудом переношу кареты. Я вас внимательно слушаю, государь, — прибавил он, следуя жесту Кристиана и опуская свое обширное седалище на макенский диван.   Король помолчал, подбирая слова.    — Преподобный, — начал он осторожно, — доводилось ли вам слышать о... неустройствах, творящихся у ближайших наших соседей... в Роване?   — Да уж, — хмыкнул Гильмар. — А у макенцев уже не неустройство, а чистое непотребство, прости Единый.   — За что они и наказаны,  — решил было закончить его мысль Кристиан.   Приор погрозил пальцем.   — Не наше дело, государь, трактовать волю Единого. Возможно, что чаша его терпения переполнилась, а возможно, все это лишь естественное течение жизни, ведь человек в сравнении с землей мельче муравья и так же беспомощен. Однако священные книги учат нас, что Единый редко вмешивается напрямую в дела смертных, не желая лишать нас возможности проявлять свободную волю, коей он нас одарил при сотворении. Хотя Единый желал бы для чад своих мира, он неблагосклонно взирает на творящиеся несправедливости, коим никто не пытается противостоять. Макенцы суть еретики, исказившие учение Единого, но рованцы — другое дело. У нас с ними по сути одна вера, одно церковное устройство, одни обряды. А Хавтор Четвертый посягнул на святость церкви.   — Преподобный, — вздохнул Кристиан. — Я не собираюсь ни трактовать волю Единого, ни отрицать, что Отец наш доверяет нам самим решать свои... неустройства. Но вы-то помните, что я не священник, а воин? Мне привычней не толковать смыслы, а четко исполнять планы. Можете мне сказать уверенно и твердо — нужно ли нам вмешиваться в рованские дела? Безнаказанный мерзавец может ведь и совсем зарваться — стоит ли ждать, пока он ударит первым?   — Зачем ждать-то, государь? — удивился Гильмар. — Но и самим спешить не следует. По моему скромному мнению, рованцы должны увидеть в нас спасителей, а не захватчиков. Вы поговорите с приором Цсолтом. В том, что он сумел забрать с собой печать, я вижу знак, который посылает нам Единый.   — Давно бы поговорил, да приор от переживаний и старости Единому душу бы отдал прежде, чем до столицы доехал, — кивнул Кристиан.   — Так мы его с собой привезли, государь, — заметил Джулиус.   — Сам-то он не против поговорить? — усмехнулся Кристиан.   — Жена говорила, что старик, соглашаясь принять гутрумское гостеприимство, чуть не до смерти боялся то яда, то удара в спину. Что поделать, насмотрелся на нынешнего Хавтора, вот и судил всех по нему.   — Государь, да куда же он денется? — удивился Гильмар. — Правда, он может не согласиться с нашими предложениями — тут уж его воля.   — Спит поди? — хмыкнул Кристиан.   — Не спит, — ответил Джулиус. — В этот час точно не спит. Приор вообще спит мало — видать, привык, пока скрывался да бегал, что ему хватает часов пяти. Разрешите, я его приведу.   — Конечно, друг мой, — кивнул Кристиан.   Едва герцог вышел, двое слуг внесли невысокий резной стол, утвердили его перед диваном и принялись споро расставлять на столе кувшин с горячим иларийским чаем, кружки цветного стекла с витыми ручками и золотой росписью, вазы и тарелки с фруктами и заедками. Поближе к Гильмару поставили кувшин с пивом и кружку из глины, покрытую темной глазурью. Приор лишь крякнул довольно — вкусы его так и остались простецкими и пиво он предпочитал любым напиткам.   Наконец Джулиус ввел в комнату Цсолта Понграса, с поклоном, в котором только люди, хорошо знавшие герцога, смогли бы уловить долю иронии, пропустив старика вперед. Перед лицом духовного звания Кристиан встал, Гильмар, слегка ворча вполголоса, приподнялся с дивана.   — Наконец мы познакомимся, ваше преподобие, — сказал Кристиан. — Его светлость герцог много писал мне о вас. Джулиус, познакомьте приора с присутствующими.   — Приор Виямский, его преподобие Гильмар, — пробасил Джулиус, — а это мой старший сын Ронан, виновник грядущего торжества.   — Садитесь на диван, ваше преподобие, — любезно улыбнулся Кристиан, — вы пьете чай?   — Ваше величество, — пробормотал бледный Цсолт, — для меня большая честь… я и не думал, ища спасения у племянника…   — …или вы предпочтете пиво? — с той же улыбкой прервал Кристиан открывшийся было поток благодарностей.   — Нет-нет, благодарю, к чаю я уже успел привыкнуть.   Кристиан бросил мимолетный взгляд на Рована, и тот, будучи младшим, поухаживал за стариком. Повинуясь кивку Кристиана, все расселись по местам.   — Чувствуйте себя свободно, ваше преподобие, — прибавил государь, — и ничего не опасайтесь. Вы среди друзей.   Кристиан первым сделал глоток из своей кружки, и чуть улыбнулся, глядя, как Гильмар берет в руки кувшин, чуть заметно принюхивается к содержимому и нетерпеливо облизывает губы, наполняя кружку пенистым. Старый рованец прихлебывал потихоньку, поглядывая с опаской на короля и с интересом на тарелки. Кристиан сделал ещё глоток и обратился к Цсолту:   — И герцогиня, и ваш племянник, ваше преподобие, писали мне о ваших злоключениях. Могу заверить вас, что в Гутруме вам не грозят никакие опасности, и своим королевским словом я гарантирую вам безопасность и почет, подобающий лицу вашего звания. Оставайтесь в Земерканде, под крылом племянника и герцогской четы, или же отправляйтесь в Бранн.   Старый приор ответил не сразу. Он сделал глоток чая, отставил кружку, прикрыл на мгновение глаза ладонью и наконец заговорил:   — Ваше величество, когда племянник нашел меня в порту, привез к себе, а потом их светлости позаботились обо мне, я ничего другого и желать не мог, кроме как обрести тихую обитель и дожить спокойно свои годы, замаливая грехи, потому что я грешен: я испугался и бежал от народа, заботу о котором вверил мне Единый. Но я также и не знаю, могу ли я чем-то помочь Ровану — разве что вернуться и принять мученическую смерть.   — С вашего позволения, государь, — вмешался Гильмар и утер салфеткой губы. Он посмотрел на Цсолта. — Кому станет лучше от вашей мученической смерти, брат? Вы полагаете, Хавтор позволит вам красиво умереть при народе, чтобы вы еще раз воззвали к людям? Да вас просто схватят и тайно удавят.   — Или грибочками попотчуют, — пробурчал Ронан.   Кристиан посмотрел на него задумчиво, и граф смутился — не по чину было влезать в разговор, но история о лакомых грибах, стоивших жизни и Хавтору Третьему, и, почитай, половине его двора, уже не была секретом.   — Что же мне делать? — спросил Цсолт. — Жить в тепле и сытости здесь? А как же люди, которые не побоялись даже жизнями пожертвовать ради меня?   — Жертвовали поди не ради того, чтобы вы на плаху пошли, а чтобы жили, — возразил Гильмар. — Сидеть и ждать, пока весь Рован поймет, под чьей властью оказался, — тоже не дело, брат. То ли народ проснется, то ли честных людей повыловят и изведут. Единый дал вам большую власть — так воспользуйтесь ею. Не зря же вы имеете при себе печать Верховного. Издайте Великий запрет.   Тут Цсолт залопотал что-то по-ровански — ужасался, видать. Все терпеливо ждали, пока он успокоится. Кристиан, к стыду своему совершенно не знал, что означает «Великий запрет» — на его памяти ничего подобного церковь не объявляла, а в годы учения он не очень-то интересовался ее уставами, предпочитая воинское дело, да еще лиманскую историю — особенно в той части, где повествовалась о полководцах и императорах.   — Как я могу сделать такое с моим народом? — возопил Цсолт.   — Народ ваш не внял вашим словам, преподобный,  — сурово ответил Гильмар, — не поднялся как один на борьбу с узурпатором. Вы имеете полное право на этот непростой шаг.   — Я могу подумать?   — Конечно! Это ведь всего лишь мой совет вам, — Гильмар пожал плечами. — Я просто говорю о том, что сам бы сделал на вашем месте.   — Если я соглашусь, вы поможете мне составить бумагу? Одному мне не хватит духа.   — Помогу. Полагаю, что государь окажет содействие, найдя достаточно храбрых людей, которые смогут доставить необходимое количество указов в Рован — в столицу и крупные города.   Кристиан только кивнул. Он понимал, что, о чем бы ни шла речь, им правда понадобятся ловкие и удачливые шпионы, чтобы провезти бумаги опального приора на его родину — и желательно, чтобы эти люди вернулись благополучно домой.   Старик закрыл глаза, пальцы его задвигались, словно перебирая чётки, — приор молился, обдумывая совет собрата и невольно вспоминая свою опалу, скитания, бегство. Он искренне старался думать не о своих отчаянии и страхе, а о рованцах — и тех, кто помогал, и тех, кто преследовал, — моля Единого, чтобы его решение не было принято в ожесточении сердца и не принесло его народу ещё большего зла. «Те, кто в узилищах, — сказал он себе,  — и без того лишены и доступа в храмы, и благословений священника. А те, кто на свободе...»   Хавтор, захватив трон, не остался без верных вассалов — многие знатные землевладельцы не жаловали его предшественника, считая слишком мягким в том, что касалось простого люда, и не желавшим закрывать глаза на некоторые злоупотребления. К тому же среди знати бытовало мнение, что Хавтор Третий спит и видит, как бы отдать Рован Гутруму со всеми потрохами — вот и жениться на родственнице узурпатора Кристиана вздумал. Целестин, бывший полутрупом, казался многим толстосумам в Роване более удобным, потому что правивший от имени короля Совет легко брал взятки, давая соседским купцам некоторые привилегии, а еще тянул жилы из Вияма, защищавшего Гутрум от зверолюдов, что значительно облегчало военные расходы в Роване. Если кто и раздражал зверолюдов — так это гутрумцы, а на западе чудища обитали себе в пещерах, дальше не лезли, так что служба на горных заставах в Роване считалась чуть ли не отдыхом. Хавтор Третий же, как пошли слухи при дворе, собирался сделать узурпатору Кристиану предложение выступить вместе против поганых и поделить захваченные земли, но не успел — хвала «счастливому случаю».   Надо сказать, что когда в Гутруме взошли на престол «узурпатор Кристиан и его поганая волчья подстилка», очень многие в Роване стали слишком охотно внимать слухам, просачивающимся от соседей, и надеяться, что Хавтор Третий и у себя заведет некоторые новшества. Посему Хавтор Четвертый и решил, что медлить больше нельзя... А тут еще грибы в лесах пошли всякие, съедобные и не очень. И все шло хорошо, пока Верховному внезапно не попала вожжа под хвост. На взгляд новоявленного Хавтора, старик выжил из ума, ну или бес его попутал, одно другому не мешало и не противоречило. Находились все еще в стране и те, кто искренне считал, что Единый, боги, духи предков или все они, вместе взятые, напротив, просветлили разум первосвященника, не желая больше терпеть убийцу на троне, а гутрумцы и сами разберутся, кто у них узурпатор, а кто законный государь. Возможно, если бы Хавтор принялся поднимать налоги, присваивать чужие земли и творить прочие непотребства, не то что народ бы всколыхнулся, но и часть знати подняла мятеж. А так... Очень и очень многие в Роване считали истиной пословицу: «Единый высоко и далеко, а власти под боком». То есть полагали, что Единому, в общем-то все равно на копошения вокруг тронов.   Конечно, многие из тех, кто поддерживал спятившего первосвященника, и знатные, и простые, были арестованы и рассажены по многочисленным подвалам и крепостям, но если родственники каялись и молили Хавтора о прощении, то он, как правило, его даровал — не сразу, и с явной опалой, но все же, все же... Разумеется, упорствующих казнили, но Последыш предпочитал не устраивать из подобных казней зрелища, чтобы не разжечь в сердцах народа невольной жалости к сторонникам Цсолта. Король хотел, чтоб с ним считались, почитали его и знали свое место, — где-то там, у подножия трона, а в остальном живите как знаете.    Собравшиеся терпеливо ждали, пока старый приор соберется с духом. Гильмар даже глаза закрыл и, кажется, начинал задремывать.   — Да, у меня нет другого выхода, — вздохнул наконец Цсолт.   Гильмар от неожиданности всхрапнул, и, несмотря на невероятную серьезность тех решений, что сейчас принимались в этой комнате, не только Джулиус, но даже Кристиан не смог удержаться от усмешки.   — Единый вам поможет, — сказал он, стирая улыбку, — но столь важный документ следует составлять на свежую голову. Всем необходимо отдохнуть.   Вроде и слуги в комнате не крутились, но и кувшины, и миски, и тарелки вновь наполнились напитками и заедками. Гильмар вновь потянулся к кружке. Кристиан с добродушной улыбкой смотрел, как счастливый жених, устроившись на подоконнике, скользит взглядом то по комнате, то по мрачному небу за окном. Странное дело — настоящее полнилось бедами, будущее сулило новые тяготы, а на душе Кристиана было легко. Он знал, что делать: поддерживать слабых, помогать сильным, спасать тех, кого можно спасти, молиться за тех, кого спасти не получится.   — Могу ли я уйти в свою комнату? — попросил Цсолт, донельзя расстроенный тем, что ему надлежало сделать завтра.    — Конечно, ваше преподобие, — почтительно отозвался Кристиан, бросив вопросительный взгляд на Джулиуса.   Этот взгляд перехватил Ронан.   — Я провожу его преподобие, — сказал он, спрыгнув с подоконника.   Когда дверь за ним и Цсолтом закрылась, Кристиан взглянул на Гильмара, который как раз допил свою кружку и завздыхал от удовольствия. Вроде вот только что засыпал, а сейчас сидел, что называется, сна ни в одном глазу.   — Вы очень устали, государь? — спросил виямский приор.   — Я? — Кристиан не выдержал и рассмеялся.   — Просто, раз у нас пошли дела божественные... Хотел с вами кое-чем поделиться.   — Я исправляюсь, святой отец, — с подчеркнутым смирением склонил голову Кристиан, напоминая об однажды полученной от приора отповеди за небрежение в духовных делах.   Гильмар с таким же подчеркнутым вниманием осмотрел короля и сурово нахмурил брови, но уже в следующий миг безнадежно махнул рукой. Кристиан отпустил Джулиуса, чувствуя, что приор желает говорить без свидетелей. Герцог пожелал государю и Гильмару доброй ночи и откланялся.   — Письмо мне прилетело. Через шкатулочку вашего ведьмака, — начал приор. — Настоятель обители Святого Грону написал мне о поразительном событии. И не только мне, но и в Ахен Мадсу и даже нашему Верховному.   Кристиан тут же собрался, оставив шутки, и мысленно разворачивал перед глазами карту, стараясь представить, что могло встревожить церковников.   — Настоятель отец Дорус, — человек сдержанный, иногда даже суровый, монастырь под его началом процветает. Он, насколько я его помню, суховат, лишен всяческой сентиментальности, поэтому, если бы почерк настоятеля не был мне хорошо знаком, я бы решил, что это какая-то преступная шутка. Впрочем, в первый момент при чтении послания мне показалось, что Дорус умом тронулся.   — Да что случилось в монастыре? — не выдержал Кристиан. — И можно ли посмотреть письмо?    — Не взял с собой, каюсь, государь. Да это и лучше. Я уж своими словами, без закатывания глаз и заламывания рук. В обитель приехали крестьяне — за книжками, во исполнение ваших, государь, законов.   Кристиан не мог не улыбнуться и довольно кивнуть.   — С ними был старик, которого они подобрали по дороге. Дорус сперва подумал, что старик ищет себе хорошую обитель, чтобы принять обеты и дожить остаток дней. Однако, этот Митир — так его зовут — заявил, что он идет к вам, государь. К вам и супругу вашему.   Кристиан все ещё не мог понять, что же так взбудоражило сдержанного священника.   — Кто-то обидел старика или же он владеет каким-то мастерством... — предположил он. — Сейчас, конечно, реже стали обращаться за помощью  в королевский дворец, наши судьи хорошо выполняют свои обязанности, но все равно — ничего необычного.   — Если бы, государь. Настоятель тоже так подумал, но старик утверждал, что исполняет волю Единого, слышит Его голос.   — Бедняга! — воскликнул Кристиан. — Тяжко в таком возрасте лишиться ума. И что же настоятель? Надеюсь, он смог оставить несчастного в монастыре?   — О, нет. Он поговорил с ним, отпустил и даже благословил на путь. Вначале он так же решил, что старик умом тронулся, но... как бы сказать... Дорус утверждает, что ему было явлено чудо.   На несколько мгновений воцарилась тишина. Гильмар ждал, когда государь соизволит высказать свое мнение, а тот не знал, что и думать.   — Что-то многовато в последнее время чудес на мою голову, — произнес наконец Кристиан.   — Поэтому я и не стал показывать вам письмо, государь. Оно написано слишком чувствительным тоном. Чудо-то само церкви известно. Очень давно, еще при Формиане Нечестивом, кровавом лиманском императоре, жила девица по имени Луциния, уверившая в Единого. Происходила она из знатного рода, так что ее дело разбирал сам император. Когда ее приговорили к казни, она как раз стояла на коленях и молилась Творцу. Император приказал стражнику выволочь девицу из зала и отдать палачу. И стражник не смог сдвинуть Луцинию с места. На помощь пришел второй, и вдвоем у них ничего не вышло. Они даже тянули девушку за волосы, что, как вы понимаете, очень больно, но она даже не вздрогнула. Видя, что некоторые приближенные поражены увиденным, Формиан приказал позвать палача, и когда тот вошел, велел убить девицу прямо пред собственным троном. Что и было сделано. Луциния была прославлена как мученица, а Формиан  вскоре умер от непонятной и страшной болезни, покрывшей его тело язвами. Многие его приближенные уверовали в Единого, да и со смертью Формиана гонения на верующих прекратились.   — Имя Луцинии я слышал, — кивнул Кристиан, — хотя вот житие ее читать мне не доводилось. Как я понимаю, старик тоже внезапно стал вроде каменной статуи?   — Совершенно верно, государь. Но главное не это: старик внезапно обратился к настоятелю именем, детским прозвищем, которым называл того покойный отец. А вот это уже невозможно объяснить естественным образом. Я бы не спешил приписывать подобные чудеса Единому, ведь как известно, кое-какие вещи доступны и нечистым духам. Жаль, конечно, что настоятель проявил малодушие и не уболтал старика, не уговорил задержаться в монастыре. Отправил с ним парня из числа деревенских, чтобы приглядывал и заботился, снабдил деньгами.   — А если с ними что-то случится? — воскликнул Кристиан. — Если парень соблазнится, бросит старика и сбежит с кошельком настоятеля? Что за старик-то, откуда родом?   — Из очень глухой деревни, почти на самой границе с Опалом. Бездетный, жену, когда якобы услышал Глас, сопроводил в обитель. Но, к слову, грамоте обучен и до знаний охоч. Выпросил с собой испорченные учебники «Землеописания» и «Истории».    Кристиан задумчиво покачал головой.   — Кто бы ни направил этого старика, я с ним увижусь, — решил он. — Мы обещали править открыто и справедливо, и будь он даже одержим нечистым, я выслушаю его и постараюсь помочь, как сделал бы для любого другого своего подданного.   Гильмар подался вперед, словно собираясь поспорить, но Кристиан чуть заметно усмехнулся.   — Может, это и есть мое испытание, преподобный? Прежние правители довольно быстро забывали свои обещания, к чему бы духам или богам верить мне на слово?   — Позвольте дать вам совет, государь. Пошлите человека или двоих, чтобы нашли старика, но приглядывали бы за ним со стороны. Если это посланец Единого, то все должно идти своим чередом. Если это мошенник, все рано или поздно откроется.   — Это разумно, — согласился Кристиан. — И если вдруг провожатому придет в голову дурное... мои люди вмешаются.   — Если старик шел в Вайтран, как он сказал настоятелю, то ему прямая дорога к переправе через Шанну. На пути им встретятся кое-какие деревни — думаю, ваши люди смогут найти след.   Кристиан улыбнулся. Ему вдруг пришло в голову, что след прекрасно взяли бы оборотни, но... Старик не преступник, грубо было бы пускать их за ним.   — Я напишу супругу, преподобный. Ленард понимает в божественных делах больше меня. Но давайте уже отдыхать. Час поздний, а завтра свадьба. Негоже нам будет выглядеть сонными пред женихом и невестой. Один день до переправы через Шанну   Холла менялась — Джона это явственно примечал. Вечерами она уходила в сторонку и долго молилась. Возчик, знавший о цели их путешествия, смотрел на женщину с уважением. Конечно, Джона тоже твердил за Митиром молитвы — и перед едой, и на сон грядущий, и поутру. Но эти вечерние уединения Холлы вызывали в нем любопытство, не выходящее, впрочем, за пределы разумного. «Никак к монашеству готовится», — думал парень. Холла все больше молчала, хотя и не выглядела подавленной или огорченной. С удовольствием слушала чтение, помогала на привалах в приготовлении пищи, но в оживленные беседы не вступала, отвечала односложно. Им оставалось переночевать еще один раз — да уже не под открытым небом, а на постоялом дворе, прежде чем достичь переправы, когда Холла вдруг сама завела с парнем разговор.   — Завидую я тебе, брат.   — В чем? — удивился Джона.   — Единый сподобил тебя родиться мужчиной.   — И что ж?    Они шли позади телеги — решили размять ноги. Митир сидел позади возчика и дремал, опустив голову на грудь.   — Будь я мужчиной, я бы пошла с вами. Мало кому выпадает такая честь, как тебе.   Джона удивленно заморгал.   — Ты, правда, дурачок, братик, — хихикнула Холла. — Не обижайся. Сам подумай: всякому ли выпадет удача повстречать настоящего святого да еще стать его спутником?   — Святого? — переспросил Джона.   — Ага, каша каждый день сама варится. А звери? Ты ж рассказывал.   — Ты думаешь, что наш старик?.. — начал Джона и осекся. По хребтине парня пронеслась волна холода. — Страшно, коль так.   — Почему страшно? — настал черед удивляться Холле.   — Я вот голоса слышал, подбивал меня нечистый на всякое. А если бы подбил? Хороший же из меня спутник божьему человеку.   — Ох…   — Давай, скажи еще раз сестренка, что я дурак, — буркнул Джона.   — Тугодум ты. Разве ж Единому не все ведомо? Коль он выбрал тебя в спутники Митиру, то знал, что ты сдюжишь. И подбодрил тебя, чудо маленькое подарил. По умишку твоему, — Холла ласково постучала парня по лбу, а потом погладила по голове.   — Если бы я знал, куда старик идет…   — Ты спрашивал?   — Нет…   — А я спросила. И он ответил, что ему надо повидать государя Ленарда. А зачем — он и сам пока не знает, да только Единый ему так велел.   — Творец! Самого государя? Так мы все дальше от него, получается… Нет, ты не думай — я рад, что старик решил тебе помочь.   — Ты думаешь, государь будет сидеть на месте и ждать, пока вы до него доберетесь? — рассмеялась Холла. — Единый уж как-нибудь все устроит, когда придет время. Может, он приведет государя к вам?   — Скажешь тоже! — возразил Джона шепотом, покосившись на возчика и старика. — Но вот увидим мы государя, а что дальше?   — Откуда же я знаю? Может, старик найдет себе обитель по душе. Станет монахом. А ты… это уж как ты захочешь, к чему душа твоя ляжет. То есть — к чему тебя Единый направит. Воля его будет — останешься со стариком, нет — найдешь себе место для житья, заведешь семью, детей. Ты парень крепкий, работящий.   — После такого — как в миру-то жить? — засомневался Джона.   — Как все живут, — Холла пожала плечами.   К вечеру пришли на постоялый двор, заполненный народом. Места хватило только Митиру да Холле, им сняли кровати в двух разных комнатах. Дождя не было, и возчик с Джоной решили ночевать на телеге во дворе. Поели, разумеется, на постоялом дворе: там собрались все больше возчики с товарами, пара охотников, некий хорошо одетый господин, в сопровождении слуги, сидевший особняком, да гонец. Люди вели себя пристойно, тихо, да и заведение было ухоженным, кормили просто, но вкусно. Поели, потолковали чуток да и разошлись: старик с Холлой ушли наверх, а возчик с парнем — на улицу.   «Святой, — думал Джона, зарывшись в сено и закутавшись в накидку, — правда, что ли?» Из рассказов священника он знал только о святых, которые основали великие обители, монашеские ордена или умерли мученической смертью в далекие времена, когда веру в Единого еще гнали. Ну, мученическая смерть старику точно не грозила, по разумению парня. И странным ему казалось, что Единый выбрал для своей миссии простого крестьянина — чего проще, кажется: вели какому-нибудь приору, да хоть Верховному, донести до государя свою волю. Зачем требовать такое от старого мужика с самой окраины королевства? «Видать, я точно умом обделен», — вздохнул Джона и, решив не искушать судьбу, не растравлять себя ненужными мыслями, закрыл глаза и вскорости уснул.   И видел во сне Джона, как идут они дальше все трое; погода, не в пример нынешней, прекрасная: солнце светит, все вокруг зеленеет, подлески пестреют цветами. Холла сплела венок и надела ему на голову. И показалось даже Джоне, что он чувствует аромат этих цветов. Вот приходят они на пригорок, а вид оттуда открывается несказанной красоты: внизу река течет, вечерний свет простор заливает. Остановились на привал, Митир за день умаялся, видать, — уснул. А Холла и говорит: «Чего боишься, брат? Посмотри на него: простой человек, старый, в отцы тебе годится. Всего-то дел — позаботься о почтенном человеке. Больше от тебя ничего и не требуется. Дух у него силен, а плоть-то стара и немощна. Будь ему опорой».   — Джона!   Кто-то потряс его за плечо.   — А? — он открыл глаза и увидел над собой Митира.   — Ишь, как сладко спал. Вставай, сынок, перекусим и дальше двинемся.   — Мы же сегодня к переправе подойдем? — весело спросил Джона, сворачивая накидку.   — Сегодня, милок, сегодня, — ответил за старика возчик. — Солнце еще высоко не встанет, как доберемся.   День, кажется, ожидался прохладный, но хотя бы облака, которые ветер гнал куда-то на восток, не затягивали небо сплошняком, в разрывах их и правда виднелось солнце.   Поели наскоро, устроились на телеге и двинулись дальше. Возчик не ошибся: вскоре впереди заблестела полоска реки, сперва казавшаяся узенькой, но чем ближе они подъезжали, тем яснее им виднелась Шанна во всей своей полноводной красоте. Митир ахал и качал головой — он сроду таких больших рек не видал. Джона раз видал Дилиссу, но Шанна показалась ему намного шире и величественней.   — Да, — протянул парень, — чрез такую реку только на лодках и можно переправиться. Как же товары-то возят на другой берег?   — Если товара немного, то на лодках и переправляют, а так все по реке и возят, а еще из Ахена в Земерканд на кораблях. Так проще, но не дешевле, конечно.   На переправе было столько народу, что Джона даже растерялся. Но размах здешнего предприятия вызывал уважение. Здесь даже деревня, где жили лодочники с семьями, имелась — вот уж процветала так процветала. Но и труд был тяжкий, что и говорить. Это ж сколько всего за день придется переправить на другой берег! Лодочники все были как на подбор — рослые, плечистые, сильные детины.   — Они тут все лодки держат вскладчину, — пояснил возчик, — а работают, сменяя друг друга. Шанна не замерзает зимой, так что весь год мужики корячатся. Зато и зарабатывают. Вон какие домины себе построили.   Путников с небольшой поклажей  перевозили в лодках с одним гребцом. А были еще лодки с двумя гребцами и даже одна большая, с парусом. Туда как раз грузили тюки и ящики какого-то торговца.   — А как же лошадки? — спросил Джона возчика, который любезно решил проводить их и дождаться, пока они сядут в лодку, хотя с ним уже рассчитались сполна.   — Ну кто верхом путешествует, те едут к другой переправе, восточнее, там река уже и по приказу государей построили паромы.   — А как же... — начал было Джона, но, оглядевшись, не заметил давешнего господина со слугой в толпе.   Видать, задержались на постоялом дворе или как раз в сторону паромов и свернули.   Терпеливо дождавшись своей очереди, они втроем заняли как раз лодку с двумя гребцами, погрузили свои немудреные пожитки, простились с добрым возчиком и расселись на скамьи.   — Куда путь держите? — добродушно спросил один из дюжих детин, сидящих на веслах.   — В монастырь Милосердного покрова, — ответил за всех Джона и прибавил: — Сестру вот провожаю.   — Да чего вдруг в монастырь? — начал было лодочник, но приметил больную руку Холлы и сочувственно покачал головой. — А это, значит, отец ваш?   — Дядя, — бодро соврал Джона, — сироты мы с сестрой. Дядя нам заместо отца.   Митир ничего не сказал, только кивнул. Лодочники враз ударили веслами, суденышко тронулось.   — Ты, голубушка, не печалься и не бойся, — отрывисто заговорил второй мужик, издавая резкий выдох («Эх!») после каждого гребка. — Про этот монастырь... добрая слава идет. Особенно про тамошнюю настоятельницу, почтенную мать Эйну. Хорошая женщина... Много ей пришлось при прежнем Верховном приоре перенести. Единый уберег...   Одновременно грести и говорить было тяжко, и лодочник замолчал. «Видать, настоятельница, правда, хороша, если даже на дальней переправе простые люди про ее хорошо говорят», — подумал Джона и порадовался за Холлу. Молчальники-то проводят время все больше в молитвах, изнурять работой названную сестру никто не станет.   На другом берегу лодочники выгрузили их вещи, приняли плату и сели на пристани отдыхать, а на их место сели другие два молодца. Джона огляделся — надо же, и на этом берегу деревня, еще больше той. Да, тяжкий труд, но прибыльный.   Здесь тоже толпился народ, но телегу пришлось искать. Возчик соглашался подбросить только до Глинесса, по тракту. Ну и сговорились. В городе можно было нанять другого, уже до монастыря.   Так и вышло. До Глиннеса добрались за четыре дня, двигаясь по тракту, дважды переночевав на постоялых дворах, а дважды, съехав с тракта на обочину, на привалах, где народу было побольше. Сам город всем троим показался очень большим и многолюдным. Приехали туда утром и решили особенно не задерживаться, а сразу принялись искать возчика, который согласился бы доставить их до монастыря. То ли повезло им, то ли Единый позаботился, но у первого попавшегося храма им посоветовали поспешить к западным воротам, откуда вскорости должен был отправиться небольшой обоз как раз до обители. Здешний приор отправлял сестрам кое-какие припасы, несколько напечатанных книг да еще всякое по их прошению: немного тканей, нитки, пряжу там. К воротам еле успели, почти бегом бежали, Митир еле дышал, бедняга, но крепился. Три телеги как раз собирались тронуться в путь. Узнав, зачем им нужно в монастырь, возчики согласились помочь и даже платы не взяли, хотя Джона совал им монеты. «Да вы что? Нам приор сполна заплатил».   До монастыря, как выяснилось, ехать предстояло недолго — до полудня примерно да по хорошей дороге. Джона все косился на Холлу, а та сидела радостная, смотрела по сторонам, улыбалась. Даже похорошела будто. Заметив, что парень на нее смотрит, подалась вперед, тепло пожала ему руку. А тому было жаль расставаться с названной сестрой, он дал себе зарок: как проводит старика куда тому надобно, потом обязательно навестит Холлу в обители.   Обычно вокруг монастырей простирались поля, располагались хутора и деревни арендаторов, но орден Молчальников жил пожертвованиями. Обители эти были скромными в сравнении с огромными замками Уставников или Печальников, но все же укрепленными, ежели, конечно, располагались за городом. Вот и монастырь Милосердного покрова имел и стены — невысокие, впрочем, и две башенки. Все хозяйство монастыря располагалось за стенами — да, протяженными, но скорее обозначавшими границы обители, чем взаправду способными защитить в прошлые времена ее насельниц.   Привратница, одетая в простое платье, с покрытой головой,  пропустила беспрепятственно уже знакомых возчиков с их телегами, а наших путников попросила сойти на землю и спросила, зачем они прибыли в обитель. Выслушав, задумчиво покачала головой.   — Идемте, я отведу вас к матери Эйне.   — Простите, сестра, — нерешительно спросил Джона, идя за монахиней. — Вы так головой покачали. Что-то не так?   — Все хорошо, брат. Удивилась просто, что вы именно сегодня до нас добрались. Монастырь у нас заполнен, свободных келий нет, но вчера мы похоронили старую сестру Мадин.   — Сочувствую вашему горю, — почтительно промолвил Джона.   — Ты рассуждаешь как мирянин, брат. Нам будет не хватать Мадин, мы ее очень любили, но она предстанет перед Единым. Легко ушла, во сне.   Они вошли во внутренний двор, огражденный галереей, совершенно безлюдный.   — А где все сестры? — спросил Джона.   — Сейчас они все на работах. Потом будет трапеза, немного отдыха и мы все отправимся на молитву.   — На работах? — переспросил Джона больше для Холлы.   — Ну, кто на огороде трудится, кто за скотиной ухаживает, кто-то убирает помещения. У всех свои занятия. По силам, конечно, по способностям. Конечно, в саду и на огороде мы работаем по очереди, и в хлевах.   — А вы правда все больше молчите?   — Любопытный ты, брат. Да, есть сестры, которые дали обет молчания, но это не обязательно. Нам болтать некогда.   Проведя гостей по галерее, привратница толкнула старую дубовую дверь, за которой открылся коридор со сводчатым потолком. Монастырь, по всему видать, был старый, построенный на заре основания королевства. Окна были еще совсем узкими, но, видать, заново застекленными, потому что рамы были деревянными и кое-где открывались. Коридор вел до двери, в которую привратница почтительно постучалась.   — Войдите, — раздался показавшийся молодым голос.   — К нам гости, матушка, — сказала привратница, кланяясь на пороге. — Женщина приехала, желает...   — Сестра Нола, — мягко перебил голос, — впусти гостей и дай им самим рассказать.   — Простите, матушка, — с улыбкой произнесла привратница и пропустила Митира, Джону и Холлу вперед себя.   Дверь была широкой, но притолока низковатой, так что пришлось пригнуться, чтобы войти в келью настоятельницы. Внезапно Джона увидел уже старую женщину, да еще сидящую в кресле на колесах. Вместе с ней в келье находилась высокая девица, круглолицая и румяная, в чьи обязанности, видать, входило катать кресло настоятельницы. Девица скромно сидела в сторонке, читала маленькую книжечку.   Тут старик внезапно такое учудил, что Джона едва не открыл рот. Полагалось же просто поклониться монахине, пусть и почтительно, пониже, чем прочим, но Митир опустился перед женщиной на колени и поцеловал сухонькую ручку.   — Ты что же, брат мой? — спокойно и сосредоточенно спросила настоятельница.   — Прощения у тебя прошу.   — За что?   — Пустое, матушка, другое дело у нас, важное. Вот, привезли мы под твой кров голубку нашу, Холлу.   — Кем же она тебе приходится, брат мой?   Митир вкратце рассказал настоятельнице о том, как они с Джоной встретили Холлу и решили той помочь. О цели их путешествия умолчал, впрочем, но и мать Эйна не спрашивала пока.   — Доброе дело, братья. Единый вас благословит, — сказала настоятельница и поманила Холлу. — Иди сюда, милая.   Та подошла, слегка трепеща от волнения.   — Вижу, вижу, что у тебя за беда. Что ж, оставайся пока послушницей, а дальше увидим. Не захочешь принять обеты, гнать мы тебя не будем. Грамотная ты?   — Нет, матушка.   — Ничего, научим, — деловито ответила настоятельница и обернулась к своей помощнице. — Сестра Рута, позови сестру Анеллу.   — Сию минуту, матушка.   Не выпуская книжечки из рук, монахиня ловко обогнув мужчин, скрылась за дверью.   — Ну что, милая, прощайся со своими друзьями, — сказала настоятельница.   — А можно ли будет навестить Холлу, матушка? — взволнованно спросил Джона.   — Если захочешь, гостей мы принимаем, — спокойно ответила мать Эйна. — На обратном пути из паломничества сможете заглянуть к нам. Да и сегодня отдохните.   — Нет-нет, мы пойдем, матушка, — возразил Митир. — Вернемся в город, а потом дальше двинемся.   — Да и то, можете доехать обратно с тем же обозом. Как раз успеете.   — Ну, дочка, — Митир крепко обнял Холлу. — Молись за нас.   — Обязательно, отец.   Оба выглядели спокойно, а Джона приметил, что старик сунул в карман передника женщины кошель.   — До свидания, сестренка. — У парня задрожал голос. Не решаясь обнять Холлу, он взял ее руки в свои.   — Дурачок, братик, — улыбнулась та и поцеловала парня в лоб.   — Пойдем, пойдем, Джона, — Митир тянул парня за рукав.   Джона удивлялся — обычно спокойный и обстоятельный старик выглядел даже немного растерянным. Они вышли из кельи настоятельницы, в коридоре разминулись с монахинями, сестрами Рутой и Анеллой.   Митир потащил парня к телегам, где все еще находилась их поклажа.   — Бери мешки-то.   — А мы разве не с ними в город?   — Что нам там делать, сынок? Мы в другую сторону двинемся.   Джона растерялся. Он уже поднаторел в географии и понимал, что Глиннес на востоке, но и Виям там же. А если им в другую сторону, то на запад, выходит? И что им там делать? Там же огромный лес. Но он не спорил со стариком, хотя и беспокоился невольно, ведь припасов у них осталось не так много, а денег не осталось вовсе.   — Ты за что просил прощения у настоятельницы, отец? — только и спросил он, когда они вышли за ворота обители.   — Давно болеет бедняжка, а сил помочь ей Единый мне не дал, — вздохнул Митир.