Границы жестокости

— Мучить? — удивленно переспросил мужчина. — Милая, мы всего лишь поиграем, о каких мучениях ты говоришь?       И ведь действительно Виктор считал пытки лишь развлечением. Бывало, что он мог часами, не мигая и без всякого зазрения совести наблюдать за истязаниями очередной жертвы. Его совершенно не мучили угрызения совести и вина, ему не снились плохие сны, скорее наоборот, это всё приносило ему немыслимое удовольствие. Мужчина неотвратимо превращался в кровожадного монстра, и сам этого не замечал. Его руки увязли в черноте порока как, впрочем, и он сам. — Дорогая моя девочка, — елейно-медовым голосом промурлыкал мужчина, — хочу по старой нашей дружбе, дать тебе право выбора. Чтобы тебе хотелось опробовать первым? Может быть, этот чудесный кинжал? — с улыбкой мужчина указал на орудие в его руке. Это был одиннадцатидюймовый кинжал со слегка закрученным на конец лезвием, которое недобро блестело в полумраке подвала. Рукоять его была широкой, но одновременно изящной, сделана она была из бронзы или латуни и была покрыта некими узорами, но рассмотреть их не представлялось возможным. — Прошу, не надо, — отчаянно прошептала девушка, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слёзы, а по венам разливается страх. — Не надо? Как забавно, — слабо усмехнулся Виктор, а затем резко, одним движением пересёк разделяющее их с Машей расстояние. Грубо схватив её за плечо, он оголил левую руку до локтя, — выбирай, что хочешь, чтобы я нарисовал. Только предупреждаю, художник с меня такой себе, — издевательски проговорил мужчина, особо подчеркнув "такой себе". — Нет! — истерично выкрикнула пленница, попытавшись выдернуть руку, однако, это было бесполезно, ведь он держал её мёртвой хваткой. Плавное движение шестерёнок в её голове сменилось безумным вращением, паника сковала всё тело, а волосы встали дыбом, когда она лишь представила, что сейчас может произойти. Казалось, будто мужчина не услышал её, погруженный в свои мысли. Он был слишком опьянён запахом её страха что бы проявить хоть какое-то сострадание и поэтому нанёс первый штрих в его картине.       Он стремительно, с силой провёл остриём кинжала, чувствуя, как заточенная сталь входит в плоть, а серо-голубое лезвие вонзается в кожу и бежит вниз с небольшим торможением, неспешно вырисовывая кровавый рисунок. Пронзительно громкий крик сразу же вырвался из груди жертвы. Мучительная, нестерпимая боль раздирала каждую клеточку тела девушки, она словно впивалась ей в мозг как рой разозлённых ос. Тело будто жарили в адском пламени, разрывали на кусочки и собирали вновь. Спустя, как казалось бесконечность, Виктор прекратил пытку, закончив рисунок. Девушка страшилась даже взглянуть в ту сторону, боясь узреть вместо руки кровавые ошмётки. Маша даже представить не могла, что там, ведь уже давно прекратила чувствовать руку. Она подсознательно опасалась, что результат садистского развлечения Виктора, вызовет в ней приступ совсем уже невыносимой боли и, возможно, просто сведёт её с ума, хоть может быть именно её помешательство стало бы её спасением. — Как тебе? — спросил мужчина, но, не дождавшись ответа, схватил её за подбородок и прошипел, глядя в глаза: — Глянь на чертову руку и скажи, как тебе! — теперь в его голосе уже явственно ощущалась угроза, от чего Маше пришлось пересилить себя и взглянуть, дабы не навлечь к себе ещё больший гнев этого безумца.       Увиденное вызвало у неё, по меньшей мере, отвращение, а так же страх, ей не верилось, что перед глазами находилась некогда её рука. Конечность была изрезана сотней мелких ран, откуда, подобно вину, вытекала столь драгоценная для её жизни кровь, впитываясь в холодные камни подвала. Кинжал, с которого стекала багряная жидкость, Виктор держал в опущенной руке и Маша опасалась лишний раз вздохнуть, ведь не имела представления, что взбредет в голову этого психа. Громко сглотнув, Мария медленно подняла на него взгляд и онемела. Безумная улыбка скривила его рот, обнажив жёлтые зубы, а глаза сверкали небывалой гордостью. Он совершенно не чувствовал вины за содеянное и это чертовски пугало. Глядя на исполосованные глубокими царапинами руки, девушка впервые за долгое время почувствовала полное поражение и внезапно её накрыло настолько сильное опустошение, что ей не хватало сил с ним бороться. Изнурительная борьба уже привела её к тому, что омут отчаяния поглощал ее, заставляя каждую клеточку тела медленно погибать, мучая при этом страшной болью. — Ты так и не ответила, — напомнил мужчина, и теперь во весь коктейль его эмоций добавилось нетерпение. — Чудесно, Виктор, — едва слышимо проговорила Маша, чувствуя как сознание, сродни песку, ускользает из её рук. — Ты врёшь, сука! Врёшь!— волна бешеной ярости накрыла и без того невменяемого мужчину и, не отдавая себе отчёта, он изо всех сил ударил её согнутым коленом в живот. Девушка закричала от неописуемой боли и кровь ручьём потекла из её рта. Теперь уже кровь была везде, она чувствовала её вкус; чувствовала, как она густая, тёплая, струйкой стекает вниз по подбородку, окропляя мёртвые камни этого пропитанного смертью помещения. Прикусив губу настолько сильно, чтобы изо рта не мог вырваться крик, Маша ощутила, как пульсирует на кончиках пальцах её жизнь. И как с каждой новой волной боли она потихоньку её покидает...       Придя в себя чуть позже, девушка молила, чтобы всё этой ей привиделось или приснилось; что угодно, лишь это не было реальностью. Лёжа на чем-то твёрдом, Маша не чувствовала сил, даже для того, чтобы пошевелиться. О том, чтобы встать, не могло быть и речи, ведь тело словно налилось свинцом. Девушке казалось, что её, по меньшей мере, переехал грузовик. И сколько прошло времени, она не знала, лишь чувствовала, как холод сковывает тело, медленно превращая её в подобие ледяной глыбы, а с каждой секундой всё больше начинает клонить в сон. Кругом чрезвычайно тихо, лишь изредка раздаётся порождаемый гуляющим по зданию сквозняком скрип. Она одна.       Эта мысль, как колокол, ударила по истощённому сознанию девушки. Сейчас пред ней возник, возможно, самый трудный выбор за все прошедшие годы. Дать себе шанс и начать бороться за свою никчёмную жизнь или отдаться течению, погрузившись в вечный сон. Пожалуй, в этом заключалась главная проблема. Зачем бороться за жизнь в этом месте? Только для того, чтобы испытывать муки ежесекундно? Жить, как в дне сурка, моля о пощаде? Жить призрачной надеждой, что когда-то наступит день её спасения? Возможно ли спастись из этого ада? Стоит ли пытаться?       Прошли долгие минуты прежде, чем Мария решилась. Решилась, что стоит попытаться выжить, ведь умереть она сможет в любую секунду.       Мысленно проклиная всё на свете, девушка с трудом попыталась сесть. Тело не слушалось, так как организм был чересчур изнурён. Теперь Маша напоминала безвольный мешок. В голове её нестерпимо шумело, виски безжалостно ломили и складывалось ощущение, что по ним непрерывно били молотом. Перед глазами застыла мутная чёрная пелена и сквозь неё едва ли проглядывали очертания стен. До боли впиваясь в губу зубами, девушка отчаянно пыталась не дать смертельному холоду разлиться по венам, не позволить ледяной пустоте затянуть себя. По щекам градом катились солёные слёзы, заставляя искусанную кожу губ гореть. Отчаянно сражаясь со слабостью, дрожащими руками пленница всё же поднялась, позволив голове устало упасть на руки, а телу облокотиться об стену. Девушка только сейчас обратила внимание, что держащих её оков больше не было, а раненная рука была бережно перемотана, но сил задумываться о том, кто это сделал у неё не оставалось. Мария окунулась во тьму.       Последующий подъём оказался чуть легче предыдущего, только Маша чувствовала, как в её сердце прорастает огромная дыра и в груди появилась ужасная тяжесть. По крайней мере, пелены перед глазами уже не было и она могла пошевелить конечностями. Медленно осмотревшись, она отметила, что её никуда не переносили и перед взором стоял всё тот же стол, по бокам от которого стояли шкафы с орудиями пыток. Лежала она, как оказалась, не на холодном полу, а на старом, местами прогнившем матрасе, покрытом бурыми пятнами. Она поёжилась, представив, что не так давно лежала на нём почти голым телом. Почему голым? Да потому что, только сейчас девушка обнаружила, что её одежда полностью пришла в негодность. Брюки был порваны во многих местах, а от толстовки осталось одно слово. Радовало лишь то, что хоть майка под ней более-менее уцелела.       Чувствуя некий приток сил, она аккуратно поднялась и, держась за стенку, направилась к выходу. Каждый шаг давался всё труднее, словно Маша плыла против течения. Стараясь не обращать на это внимания, она упрямо шла к массивной железной двери. Девушка поставила себе цель и упорно двигалась к ней.       Подойдя, она дёрнула дверь на себя, но та не поддалась. Маша толкнула её, однако, попытка оказалась тщетной. Как и следовало ожидать, дверь была заперта и неприступна. Никакого замочного отверстия не было, что означало лишь одно: она запиралась на засов с другой стороны. Выбить дверь не представлялось возможным, петли были крепко и надежно закреплены, да и она сама, откровенно говоря, была не в лучшей форме. Стуча в дверь кулаками со всех сил, Маша кричала, молила о свободе, но никто не откликнулся. Подняв первый попавшийся под руку камень, она швырнула его об дверь, но это тоже не принесло результата. — Выпустите меня, чёрт бы вас побрал!       В ответ ей была лишь пронзительная тишина. Поэтому, медленно прислонившись спиной к двери, девушка съехала по ней на пол. Закрыв глаза, она дала волю всем тем чувствам, что накопились внутри неё и зарыдала в полный голос. Её взгляд был устремлен в одну точку, хотелось встать и начать что-то делать, но тело было по-прежнему приковано к полу. Через некоторое время рыдания прекратились, хоть слёзы горечи продолжали скатываться по щекам…

***

      Спустя три дня к пленнице заглянул Виктор. Едва переступив порог, он стремительно подошёл к девушке и с холодным, презрительным выражением лица, словно это она виновата в его бедах, уставился на неё. От мужчины веяло злой силой, уверенностью и мощью. С тех пор последующие дни превратились для неё в ад. Сначала были слёзы. Потом закончились и они. Пришла пустота, в которой никого и ничего не было. Теперь каждый день девушку ждали адские муки, из-за которых она была готова лезть на стенку и молила, чтобы они прекратились, чтобы её перестали четвертовать и разрывать на кусочки, но мольбы так и не были услышаны.       Ей было до безумия больно; девушка практически не могла вдохнуть, ибо слёзы непрерывным потоком шли по щекам. В голове вертелись миллионы мыслей, но не на одной она не могла сосредоточиться. Мария кричала, кричала до хрипоты, угрожала расправой, умоляла выпустить её отсюда, только всё это было бесполезно, ведь Виктор был неумолим. Пытки уже давно стали его любимым занятием. Все жертвы слились для него в одно огромное серое пятно, из-за чего он даже не пытался запомнить их имён. Он любил пытать Машу, долго и мучительно, каждый раз по-новому.       Он ждал, когда она закричит от нестерпимой боли и впитывал все её мучения без остатка. Крики ужаса были музыкой для мужчины. Он наслаждался ими на протяжении всего процесса и не желал прекращать слушать их. Девушка уже давно перестала считать удары, ведь они сыпались градом. Порой ей хотелось свернуться в спираль и кричать захлебывающимся криком, рвущимся изнутри, в тщетной надежде уменьшить свои страдания, но она не могла себе этого позволить. Она уже не молила о пощаде, потому что больше не чувствовала боли. Она совсем не помнила, когда перестала ощущать эмоции. Наверное, у неё просто-напросто вырвали сердце из груди. Её сердце, горячее и бьющееся, просто раздавили.       Как-то раз, кто-то словно услышал просьбы Марии и вместо ужасной боли она ничего не почувствовала…       Проснувшись в холодном поту, она ощутила, как обрывки её сна рассеиваются, будто туманная дымка, оставляя лишь необъяснимое беспокойство и чей-то пристальный взгляд, жгучий, ощущаемый физически. Нестерпимо хотелось оглянуться по сторонам, но напряжение сковало все мышцы. Открыв глаза, Мария увидела лишь чей-то силуэт. Тусклый свет из коридора охватывал лишь профиль. — Очнулась? — грубо спросил незнакомец, и сквозняк едва не задул свечу в его руках. Не прошло и минуты, как девушка узнала голос мучителя. Это был Виктор, но что-то с ним было не так. Его интонация была мягче обычного, а сам он был одет в несвойственный для него брючный костюм. — Да, — мучительно выдавливая из себя слово, проговорила Маша, зная, что не стоит игнорировать этого мужчину, ведь последствия могут оказаться для неё плачевными. — Это хорошо. У тебя есть пять минут, одевайся, — велел он, кинув ей под ноги какие-то вещи. — Шмотки, может, и не самые лучшие, но уж точно получше твоих тряпок будут.       Внутри Марии все похолодело: она не понимала, зачем ей одеваться, и куда Виктор собирается её вести. Однако, она все равно механически взяла вещи, боясь навлечь гнев Виктора. При ближайшем рассмотрении, девушка увидела, что принесли ей платье. Тёмное, синего или, может быть, чёрного цвета; при свете свечи этого было не понять. Маша принялась торопливо стягивать вещи, попутно натягивая платье, но словно по злой иронии богов, молния на спине никак не застегивалась. Заломив за спину свои руки, Мария дергала за бегунок, но ничего не получалось. — Господи, криворукая, — язвительно прокомментировал Виктор, и одним движением застегнул проклятую молнию.