GreedFall: Untold Story

В хижине пахло едким дымом курильниц, расставленных вдоль стены. Дым собирался под потолком и выходил наружу через неприметное отверстие, смешиваясь с ветром. У стены напротив входа тускло мерцал алтарь en on mil frichtimen, из которого струились разноцветные ленты невесомых токов. Посередине на белом камне лежал измученный человек с полуприкрытыми глазами, а над ним сгорбился высокий, по-юношески худощавый, Катасах. Из плошки с Данкасавой брагой торчали острые белые стержни. Рядом стояли разные глиняные чашки с порошками, лежали горки непонятного осклизлого материала и пучки сухих веток. Руки лекаря порхали над маленькой, но очень плохой раной в животе, и со стороны можно было подумать, что лекарь играет в красную игру: он брал белые палочки, разрезал, раздвигал плоть распростёртого перед ним тела, и палочки, теряя цвет, отдавали вложенные в них мастерство и силу. Покрасневшие, они то и дело падали на пол, и когда большая ладонь тянулась за новыми, игра продолжалась. Над алтарём en on mil frichtimen парили прекрасные яркие нити жизни больного и свивались в тысячи незатейливых, и в то же время необыкновенно притягательных узоров. Именно этот момент и выбрала Мев для появления. Каменная дверь с полустертой резьбой бесшумно распахнулась, и маленькая чуть сутулая болотная ведьма прошла в хижину лекаря. В плотной дымке курений она двигалась, невидимая, высоко поднимая острые коленки, чтобы не шаркать, и крепко прижимала амулеты к груди. Мев кралась нерешительной кошкой и не знала, как и подступиться, чтобы не разрушить священный кокон взаимодействия между лекарем и больным. Она застыла. Только пальцы задумчиво перебирали шнурки на шее. Сколько бы ни прошло встреч с самого их знакомства, каждый раз был как первый. Мев видела: Катасах единственный на всём Тир-Фради говорил с ней, глядя прямо в глаза, и не наносил охранных знаков. Знала, что он знать не желал сплетен о том, чем, по мнению земляков, занимается со своими ящерами на тайных полянках нелюдимая ведьма. Ей становилось непривычно тепло от мысли, что, с доступной только мудрейшим из doneigad восприимчивостью, в невзрачной Мев он увидел свёрнутую голодную бездну нерождённого божества. И удивительно, что для него она была не только болотной ведьмой, не только сестрой nadaig и наставницей Детей Тир-Фради, но и чувствительной робкой женщиной без возраста. Поэтому когда он смущённо продекламировал ей свою первую хвалебную нескладушку, посвящённую несомненным достоинствам большого красивого рта Мев, она в ужасе бежала от него в самые глухие дебри Фрасонегада с залитым краской лицом и колотящимся сердцем. В следующий раз затейливо сплетённые слова Катасаха доходчиво, в меру культурно, с восхитительными подробностями передали Мев такой живой восторг перед её неказистым телом, и такое почтение к древнему грозному духу в нём, что ей только и оставалось, как растерянно прятать лицо в маленькие руки. Одним глазом она настороженно подглядывала сквозь пальцы, не шутки ли вздумал шутить желтоглазый лекарь? Ну, а когда её рожки покрылись мелкими белыми цветами, она была не в силах противостоять священному слову «minundhanem», которое уже кричали, а не шептали тысячи голосов в её голове. Мев коротко вздохнула, и её большой рот растянулся в предвкушающей улыбке. Она приближалась, скользя вдоль стены и едва дыша, и сквозь дым всё чётче проступали черты Катасаха. Им нельзя было не залюбоваться. Румянец напряжения проступал сквозь краску, с педантичной точностью нанесённую на гладко выбритое лицо. Незаметные белёсые брови плотно сдвинулись и сморщили складками высокий лоб. В крохотных зеркалах солнечно-жёлтых, как одуванчики, глаз отражалось содержимое раны и лёгкие движения волшебных — волшебных! — ладоней. Узкие губы быстро шевелились в неумолкающем диалоге с хворью, выходящей из раны. Длинный тёмный рот Мев задвигался, беззвучно читая движения его губ через хижину, всю сизую от дыма. — Да так и есть, я полностью согласен с тобой, Хворь-Горящих-Кишок. Но давай посмотрим с другой стороны: разве хорошо тебе будет, если этот бедный человек перестанет жить из-за тебя? Ведь и ты перестанешь жить вместе с ним, поверь. Я точно знаю, ведь не раз видел такое. Судя по паузе, хворь что-то отвечала или задумалась над ответом. Целитель утёр локтем блестящий от пота лоб и облизнул сухим языком губы. — Это же сколько он её заговаривает!.. — вздохнула застывшая хранительница мудрости. Сколько она помнила их полный противоречивой гармонии союз, Катасах ни минуты не сидел без дела. Бесконечные болезни людей и скота, обходы деревень с осмотрами и беседами о хворях, дела клана, Совет… Несмотря на то, что он недавно стал mal Речных Целителей, в Совет его приняли сразу, безоговорочно и единогласно: зрелая рассудительность и лекарский талант сделали своё дело. Говорят, даже renaigse приглашали его к своим больным. И всё равно он находил для неё минутку. Всегда. Словно владел магией времени. Наконец шальные от радости зелёные глаза Мев увидели долгожданные нитки и иглу в посечённых ладонях Катасаха, и болотная ведьма поправила волосы: вот и конец ожиданию. Измученный человек размежил веки и слабым голосом спросил на языке renaigse: — Где я? Катасах ответил ему в тон, словами чужаков: — Скоро тебя проводят до ближайшей заставы, можешь не беспокоиться. Повязки следует менять раз в три часа, я уже сложил тебе с собой несколько. К тяжёлому труду и езде на лошадях сможешь вернуться не раньше новой луны, ну, а пока — только легкая пища и мысли о приятном. — Эх, лекарь, посмотри на эти руки: они в жизни не знали тяжёлого труда, — усмехнулся renaigse, приобнял лекаря и, натянув пёструю одежду с жёлтыми витыми шнурами, проковылял на улицу. * * * Маленькая холодная рука проникла под намокшую тунику, когда целитель собирал со стола инструменты и сбрасывал из чаши обрезки больной плоти на пол. Со стороны белого камня зазмеились разноцветные ленты, и ловко потащили их на алтарь, к месту подношений. Катасах вздрогнул и прижал руку-разбойницу локтем. Он заулыбался, сражаясь с усталостью. — Да склонятся левольги к твоим ногам, нелюдимая… — Здравствуй, minundhanem… — ладонь Мев поставила ему на стол плошку со свежей холодной водой. Он жадно припал ртом к воде, не касаясь чаши, и осушил ее за пару громких глотков. Воспользовавшись моментом, вторая рука Мев оказалась под туникой и сразу же принялась безобразничать. Другой локоть попытался её остановить, но тщетно. — Помилуй, у меня руки в хвори! — взмолился Катасах, но Мев уже своевольно потащила тунику наверх, и стоячий сизый дым пошёл волнами от её коротких нетерпеливых рывков. Болотная ведьма вскарабкалась на белый камень, а потом взглянула на Катасаха и уперлась маленькой босой ступнёй во влажно блестящую грудь целителя. — Да ты еле на ногах стоишь, tiern… — сказала она. — Глупый Катасах так учится летать рядом со своей minundhanem, — он всегда отвечал ей в тон, помогая правильно себя понять. Однажды на Празднике Мев позволила ему увидеть, как призрачные миры сходятся в ней, чтобы вновь разойтись и растащить среди звёзд и пространств её неведомую суть. В каком-то из миров навсегда осталось её «я», и с тех пор Мев позабыла, в каком из миров она — истинная, поэтому говорить о себе в первом лице она уверенно не могла.  — Она здесь, чтобы запачкать твой белый камень. — Мы скажем, что так и было. — Чтобы о тебе пошли грязные сплетни? — Чтобы обо мне пошла чистая правда. Он развёл руки в стороны, чтобы не касаться ими Мев, и та обхватила его торс ногами. * * * Хранительница мудрости перебирала тонкие светлые волосы на его груди и смотрела, как он улыбается с закрытыми глазами: — Ты как nadaig в полёте. Она сейчас смотрела на тебя и на хворь, и не верила своему счастью. Ты её собственное личное чудо, Катасах. Она никогда не сможет привыкнуть, что теперь у неё два солнца. Солнце — солнце и Солнце — ты, сын ульга… — Ты всегда приходишь вовремя. — Только потому, что ты всегда её ждёшь, — Мев улыбнулась и тихо вздохнула. — И она всегда тебя ждёт. — Ты ещё придёшь? — Дай-ка подумать… — Ну подумай. — Он поцеловал её в макушку между цветущих рожек. Мев рывком села на камне и оглянулась на него: — У неё ноги кривые и короткие. Как же такое можно любить? — До земли достают? — Что? — хранительница мудрости растерялась. — Ну, Мев ими ходит… — Вот и прекрасно. Значит у тебя хорошие, годные ноги. Как их можно не любить, когда они — твои? Катасах их любит. Вот и ты люби. Она спрятала лицо в ладони. — Ладно… Катасах нежно, но настойчиво нашёл её губы, и белый камень в очередной раз стал свидетелем того, что хранительница мудрости — любимая женщина, и имеет право хотя бы на несколько минут счастья.