GreedFall: Untold Story

Анна Де Сарде скрипела зубами во сне. Сиора с опаской заметила: — Carants, я боюсь спать рядом. Во время ночей приходит чудовище, откусывает тебе голову и противно хрустит позвонками… — Сиора, это просто кошмары. — Тебе снятся кошмары? — Нет-нет, у меня сны без сновидений. Не обращай внимания. Де Сарде, как и всегда, была приветлива и спокойна. Как и всегда, на приёмах интеллигентно обходила острые углы даже с такими конченными садистами, как Алоизиус. Кстати она раздобыла ему редкую бытовую рукопись св.Люциуса, и презентовала под видом случайной находки. Алоизиус тонко понял это как жест благодарности за содействие в деле Германа, и даже пригласил (из вежливости) Анну посмотреть закрытый архив артефактов Телемы. Она начала избегать Курта. Тогдашняя попойка здорово дискредитировала её в собственных глазах, поэтому Анна просто хотела разобраться в себе. Вектор её внимания переключился на окружающих. Васко вымогал внимание Сиоры, и та особо не возражала. Петрус с красными щеками рассказывал Афре о своих похождениях, она криво усмехалась, но не переставала слушать. Курт неуловимо изменился, как будто стал легче. Страшная печаль покинула его прекрасные глаза, и было видно, что он наконец открывается навстречу миру. От юмора перестало веять обреченностью, но было видно, что он все ещё возвращается ТУДА. Туда, где они, вместе, положили конец беспределу. Где вылавливали, словно калеными клещами, каждого причастного к страданиям и насилию над новобранцами. Поставили точку. Но чего-то не хватало. Что-то ещё беспокоило. Однажды среди ночи Анна резко села на кровати. Она глубоко дышала, пытаясь унять колотящееся сердце. Сжатая челюсть болела. Она машинально вытерла слезы и быстро оделась. Де Сарде хотела только одного — стереть с лица земли место боли и унижения, смешать с прахом, укрыть безопасной пеленой забвения, чтобы эта омерзительная история больше никогда не повторилась. Она накинула матросский китель поверх доломана и, широко расставляя ноги, отправилась на склады навтов. Васко как-то по пьяной лавочке сообщил, что ученые Хикмета провозят на их бортах несколько неучтенных канистр кер-ос-ина, опасной, жадной до пламени субстанции. Анна вспоминала глаза Курта, когда зачитывали права арестованным, и кулаки её сжимались. Придя на опустевший двор, де Сарде швырнула на землю мешки с кусками керосинового масла и обошла помещения напоследок. Вот здесь плевали на полы, которые невозможно отмыть. Здесь вывешивали объявления о ночной муштре, и её сердце содрогалось в такт дрожащим сердцам новобранцев, читающих объявления. Здесь некогда близкие друзья, совсем мальчишки, со стыдом и ужасом отводили друг от друга глаза, оказавшись по разные стороны. А здесь, — здесь были бараки, куда после отбоя приходило начальство обсудить вопросы дисциплины… Ноздри Анны раздувались от запаха юношеского пота, плохо смытой крови и подсохшего сырого мяса. Какое счастье, что сейчас ни один из спутников не видел её. Легкой рысью она оббежала Призрачный Лагерь, расставаясь с тающими нежными кусочками кер-о-сина. Было много заполночь, когда она закончила и просто села внутри площадки для ночной муштры. Она бездумно клацала кремнями друг от друга и ей казалось, что где-то внутри, глубже глубин отчаяния, поднимает голову рогатый дракон мести. Из неё вырвался крик и осыпался голубыми искрами вокруг, разбрызгал вокруг пьяные синие языки ненормального пламени. В какой-то момент ей даже показались вышедшие из-под земли крылья en on frichtimen, которые укрыли её от нестерпимого жара и искр непросохшей древесины новых строений. Анна роняла свинцовые слезы по каждому из «погиб при исполнении», оплакивая почти детские лица мальчишек в том страшном подвале… Оплакивала упрямство юноши Курта, и его тупое сопротивление, за каждый след которого он платил увечьями своего тела. Только гул ревущего пламени смог заглушить её плач. Когда горячий китель начал плавиться, де Сарде его сбросила в пыль, и осталась наедине с покидающей её ненавистью, оседающей седым пеплом в сереющем небе. Подул свежий бриз нового утра, ещё хмурого в сумерках. Де Сарде по-прежнему сидела в круге невысокого огня и взгляд её отдыхал на изменившемся ландшафте. Этой ночью она впервые в жизни дала себе волю, и испугалась, каким чудовищем способна быть. — У меня нет слов, — Курт стоял и рассматривал свои ногти. Анна рефлекторно прикрылась. — Зелень, не надо. Я уже всё видел. — А ничего и не было, — де Сарде устало вползала в пыльный доломан и поднималась на ноги. — Не надо, — Курт сбросил на землю оружие, и игривое облачко пепла взвилось над ним. Его взгляд блуждал и никак не мог ухватиться за привычные уродливые очертания мест, состоящих из подчинения и боли. Куда ни глянь — гуляли задорные искры и терпкий дым, сплетавшийся с медью волос Анны. Единственное настоящее в этом призрачном мире, выжженном пламенем ярости де Сарде, на чем мог остановиться его измученный ум, была Анна. Она была седой от пепла, и — тотально пустой. Об эту пустоту разбивались мысли Курта и наполнялись безмятежностью. Она смотрела, как заторможен и растерян он был. Словно ребёнок, потерявший наконец гнилую пуповину мертвой матери. Курт скинул с себя китель и накрыл им де Сарде. Она была такой же одеревенелой и такой же заторможенной, как и сам он. Он провёл большим пальцем по её плотно сжатым губам и тихо произнёс: — Спасибо, Зелень. — Я сделала это для себя самой, понимаешь? — Понимаю. — Больше никогда, Курт, понимаешь? — Понимаю. Она положила голову на его плечо и смотрела как поднимается свежее румяное солнце. Нежный ветерок сдувал пепел с её ресниц. Он смотрел, как отливает медью её кожа, не присыпанная пеплом, и наконец понял как выглядит Ника, богиня Победы.