Кровное неравенство

      Иногда я действительно задумываюсь о том, всегда ли была внутри меня эта всепоглощающая пустота. Утром, после пробуждения, постоянный страх и боль вместе с разочарованием начинают томиться во мне. Я переживаю это чрезмерно горько. Привкус соленых слез и горечи обид сохраняются на моих губах повседневно. Эмоции кажутся мне отстраненными, далекими, а от этого и чужими. Я смотрю в зеркало. Пытаюсь разглядеть что-то, что дало бы толчок или банальную надежду на лучшее. Стараюсь сдерживать в узде желание разбить зеркало напротив меня, мечтая не видеть собственное лицо.       Я давно не чувствую себя тем, кем когда-то действительно являлся. Моя детская безмятежность закончилась уже очень и очень давно. Всё моё существование смешалось в одно «пытаюсь», из-за чего волочить его кажется непосильным грузом. Я просто запутался. Запутался в своих действиях, в эмоциях, в планах на будущее. Действительно ли у меня есть планы? Действительно ли у меня есть будущее? Оно пугает. Я в растерянности, так как не знаю, боюсь того, что меня намеренно ожидать. Меня возвращает в прошлое, в котором я имел мизерную долю счастья. Меня заносит в несуществующее пока что будущее, в котором меня нет. Я устал бежать в никуда, куда-то извечно торопиться и стараться оправдать чьи-либо надежды, которых по сути и нет. Я ведь пропащий ученик, никчемный сын, плохой брат и отвратительный человек. Есть ли во мне человечность? Подвергаю эту теорию огромным сомнениям.       Мне одиноко и боязно. Я боюсь стать кем-то наподобие мистера Дамелио — страшно, что буду причинять боль дорогим людям. Боюсь стать родителями — страшно, что не предотвращу своих ошибок. Боюсь стать кем-то в этом мире, потому что предположений, кем я могу быть, в особенности-то и нет. Я томлюсь желанием взывать о помощи, ведь в груди нестерпимо жжет. Я хочу помочь себе, помочь не сломаться и удержаться на этой неустойчивой плотине. Но у меня не получается, у меня опускаются руки, когда я осознаю, что помочь мне некому.       Склизкие, будто червяки, мысли кишат в голове, заполоняя собою всё пространство. Они говорят мне, что я должен умереть, и я полностью согласен с ними. Я больше не чувствую, что могу быть счастливым в этом мире, не могу нести на себе то бремя проблем, которые на меня накладывают и которые я сам себе нахожу. Пытаюсь найти лучший исход, но как всегда всё выходит как можно больше отстойно. Мне нельзя думать. Поначалу я старался с этим бороться, отвлечься любым методом. Затем, перепробовав различные способы, я понял, что это бесполезно. Я просто барахтаюсь в океане лжи и лицемерия, я просто должен умереть, чтобы очиститься или чтобы просто избавиться от душевных терзаний, мучающих мою измождённую душу.       Я знаю, что не важен тут, никому не важен, поэтому решение приходит само. Медленно приподымаюсь с кровати, направляясь в ванную. Я снова вижу своё блеклое отражение, в котором я отражаюсь точно живой мертвец. В этот раз я не выдерживаю и просто ударяю по стеклу кулаком, пока звон стекла рассеивается по моим барабанным перепонкам. Я не вывожу — проносится в мыслях, пока я падаю на кафель, захлебываясь в рыданиях. Дома никого нет, один я и разбитое зеркало, а вместе с тем и сердце. Я плачу, плачу долго и безудержно, будто не плакал всю жизнь. Но сейчас отчаяние перекатывается во мне, как в сосуде, и я лишь приглушенно кричу в колени, вонзая ногти в кожу. Это не успокаивает, но отрезвляет буквально на миг. Еле встаю, доставая лезвие. Долго кручу в дрожащих руках, не решаясь сделать первый надрез вдоль. Колеблюсь, как будто меня что-то держит. Я не знаю, сколько времени проходит, оно как песок отныне. Моя голова набита ватой, мысли пусты, а сердце неимоверно колотится. Облизываю в сотый раз пересохшие и покусанные губы.       Я хочу умереть. Желаю этого очень сильно и чтоб наверняка. Сердце стучит как умалишенное. Подношу лезвие к руке. Раздается резкий звук, а снаружи слышен громкий радостный вскрик. Я пугаюсь, пряча лезвие обратно и дрожа сильнее. Дверь открывается, пока я весь скукоживаюсь. Поднимаю испуганный, как у лани, и холодный взгляд на вошедшего и замечаю, что это Ноен. Груз с сердца с облегчением уходит. — Чейзи?.. — хлопает он маленькими глазенками, растерянно смотря на меня и улыбаясь одной из своих широчайших улыбок. — Ты что тут делаешь? — спрашивает он явно обеспокоенным голосом. — Всё нормально, Ноенси, иди сюда, — расплываюсь в фальшивой улыбке, протягивая руки к мальчику, который радостно бежит мне навстречу.       Я ловлю его, поднимаю на руки и покачиваю в объятиях. Поправляю выбившиеся пряди за его ухо, прижимаю к себе и утыкаюсь в маленькое плечо, стараясь спрятать катящиеся слезы. Я обнимаю его как последнюю надежду, чувствуя вмиг приходящее утешение. Поглаживаю его талию, силясь сохранить эфемерное тепло его мягкого тельца, чтобы затем вспоминать в ночи. Я знаю, что скоро сюда ворвутся разъяренные родители и заберут мое чудо. Снова ночь будет сопровождаться его умоляюще-жалобным плачем, а я буду заходиться в слезах, слыша это и не имея возможности пойти наперекор родительскому решению, не имея возможности прижаться в таких нужных для меня объятиях.       Ноен хихикает, опутывая мою шею длинными ручонками, и шепчет так по-детски серьезно, как будто делится чем-то сокровенным, прямо мне на ухо: — Я люблю тебя, Чейзи.       И в этот момент всё перестает быть важным. Я не скрываю собственных слез, дрожа всем телом. Я не заслуживаю Ноена. Он дарует мне большее, чем кто-либо. Наверное, Ноен единственный, кому я дорог, поэтому я лишь сильнее прижимаю его к себе, прошептав в ответ тихое: — И я тебя… люблю…

***

      «Чейз, Чейз, Чейз!..» доносится вновь и вновь из соседней комнаты. До нее буквально несколько шагов — проделай их и можешь оказаться там, где маленький Ноен плачет. Его рыдания навзрыд разрывают мою душу в клочья. Я прикусываю губу, смотря ровным взглядом в потолок, пока по щекам текут слезы. Неосознанно плачу вместе с Ноеном, стараясь проморгаться, сфокусироваться на чем-то другом. Перевожу глаза в сторону, горестно вздыхая. Я не могу спать по ночам, потому что сиплые выкрики, смешанные с руганью родителей, тревожат и без того израненное сердце.       Обычно в такие моменты я невольно вспоминаю и Авани и отношение к себе, с которым сталкиваюсь и по сей день. Это чертовски больно, когда к проблемам малыша относятся серьезнее, нежели к моим, выворачивая собственное недовольство против меня. Они разочарованы во мне, они придумывают сотню отмазок, чтобы не оставлять Ноена рядом. Это неправильно. Они думают, что я испорчу его. Как я могу испортить моего ангела? У меня и в мыслях этого не было. Я бы никогда не причинил ему боль без веской на то причины.       Хочу зарыться в подушку лицом и задохнуться. Не слышать до боли раздражающих детских капризов. В прошлой школе доебывались одноклассники-уебаны, а теперь родители, которые будто решили перенять их роль на себя. Недавно же вот, улыбался, а теперь содрогаюсь в рыданиях и прошедшие улыбки больше ничего не значат, так как всё, что я чувствую — это пепел внутри. Не могу просто взять и собственными руками развеять его, отпустить прошлое. Оно въелось едкой болью и любовной печалью под кожу. Я почти не сплю; неделя сменяет неделю, а я по-прежнему наедине с тюрьмой в голове, заперт и никак не могу убежать, как бы ни пытался.       Единственной причиной моего присутствия здесь является Ноен и Чарли. Мне кажется, что с Чарли у нас обычная, человеческая любовь, не менее, конечно, важная, но с Ноеном у нас какая-то своя, особенная, непохожая ни на какую другую. Наша боль совместная, его страдания — мои, его эмоции — мои. Он принадлежит мне, я принадлежу ему, Вселенная распорядилась так. Что бы ни случилось, Ноен всегда будет моим, только я способен любить его настолько сильно. Его любовь постоянно будет направлена лишь на меня, я не позволю кому-то другому быть с ним, ведь я тот, кто дарует ему настоящую любовь. Никто не посмеет сделать ему что-то во вред. Только я имею право причинять ему боль, от которой наша связь становится крепче.       Снова я ставлю решетки на своих мыслях, стискиваю зубы и виски руками, чтобы не думать о подобном, что в корень отличается от недавнего меня. От бессилия — страх, от отчаяния хочется орать во всю глотку. Мне так хочется снова оказаться рядом с Ноеном, он мое успокоение, утешение; он то, что помогает мне чувствовать себя живым. Нет, я не могу! Мне нельзя, нельзя быть близко к нему… Предки правы: я могу лишь навредить моему ангелу, моему дыханию… — Ноен!.. — раздается в ночи истошный вопль, переполненный страданием, оглашая темноту за окном в унисон детскому бьющемуся в волнении сердцу.       Я никогда ни в ком не нуждался так, как сейчас, ведь только Ноен способен отмыть мою душу от грехов… или добавить новых.

***

      Всё будет хорошо, всё будет хорошо… Твержу я день изо дня себе, но почему-то ничего не налаживается. Мои мысли всё так же навязчиво прокрадываются в подсознание, отчего я стараюсь меньше видеться с Ноеном, отталкивать его от себя плохими действиями. Я делаю вид, что мне плевать, вымещаю злобу на него, когда на самом деле злюсь на весь окружающий мир. Так будет легче всем. Родители поймут, что всё портят, а я буду держать в узде свои чувства к Ноену. Это ведь неправильно, что меня тянет к нему. Я люблю и Чарли, по-настоящему, а он…       Он нечто необыкновенное. Словно запретный плод, который сладок, а я ничтожный гад, желающий сорвать его. Как мне убедить собственное эго в том, что я буду пускай и ублюдком, но нежным? Я никогда не причиню ему боль, ведь люблю. Даже если Ноенси пошлет меня, настанет время, когда я накрою его губы своими, и он не сможет сбежать, я протяну ему свое кровавое сердце — на, бери! — а он будет вынужден его принять. Я тварь, зависимая от собственного брата. Даже если мне выстрелят пулями в сердце, даже если сломают коленные чашечки, я не отойду от того маленького создания, которое принадлежит лишь мне. Это неправильно. Эти мысли аморальны… но…       Мне так нравится любить его. Я одержим болью. Я знаю, что он никогда не сможет понять глубину всех моих чувств. Хочу плакать от мучительный терзаний, хоть слезы и не идут. Меня разрывает и то, что я испытываю к Чарли. Действительно ли это любовь или обыкновенная привязанность? А люблю ли я Ноена? Может, это мне внушают гадкие черви, кишащие в гнилых участках внутренностей? Я окончательно запутался. Меня выматывает непонимание чувств к девушке, с которой встречаюсь, и к брату, который под моим боком. Мне нужно разобраться со всем, чтобы определиться, что я чувствую к обоим дорогим для меня людям.

***

      Каждый день словно день сурка — повторяющийся, уничтожающий то немногое, что осталось внутри, обрекающий на верную погибель… Я давно позабыл, каково это… быть счастливым… Каждое утро при пробуждении, я думал, что хуже уже быть не может, но новый день оправдывал мои ожидания и всё становилось намного гаже, чем я предполагал. Подобные размышления сопровождались болью во всем теле, поэтому приходилось надевать улыбку на лицо, чтобы избегать излишних вопросов. Неозвученных вопросов в следовавших за мной взглядах. Я знал, что никто ничего не спросит, ведь я не нужен был даже себе. Я медленно собирался, думая о произошедшем и о том, что меня ждет. Одновременно хотелось остаться дома, в безопасности, послать весь мир к чертям, но следом за импульсивностью приходил черед ядовитой печали и проклятой болезненной копоти на душе, твердящей о том, что даже дома мне не рады…       Я старался не смотреть в сторону Ноена, потому что осознавал, что могу не сдержаться и натворить скверных дел. Но как же мне хотелось прижать его к себе в объятиях, услышать тихий детский голос, говорящий о любви ко мне, ответить ему такими же словами… Хотелось забрать его и уехать, но подобная мысль резко потухала, как тлеющий уголек, ведь я знал, что это невозможно. Это безумно, это ненормально, это…       Я пытался справляться со своими мыслями, выжигающими изнутри разум, однако с каждым разом всё труднее становилось мириться с тем, что не устраивало мой больной рассудок, зависящий от того детского внимания, которого мне недодали в детстве. Я не хотел думать о том, что становлюсь похожим на собственного врага. Я сам становился врагом себе, которого хотелось поскорее уничтожить, чтобы тот не отравлял дурманом то светлое, что направляло вперед… Тем светом, огнем, пламенем, горящим внутри и разжигающим пожар, являлся мой Ноен, которого мне нравилось называть Ноенси… Так глупо, но так… утешающе. Мой Ноенси был для меня панацеей, лекарством от вечных болезней. Хотя я понимал, что за всё предстоит платить и порой плата может быть слишком высока…       Несмотря на то, что в школе находилась моя любимая Чарли, всё это омрачалось тем, что́ следовало после школьных будней. Я не мог радоваться в полную силу, поэтому приходилось натягивать улыбку, чтобы не расстраивать и не волновать ее. Эта привычка впилась под кожу саднящей иглой, поэтому сегодняшний день не стал исключением. Я встретил ее, как и подобает счастливому человеку, обнял ее и поцеловал в щеку — на большее у меня не хватало моральных сил. Я неторопливо плелся сзади нее, особо не вслушиваясь в ее болтовню, но стараясь не пропускать мимо ушей. Но я был настолько погружен в свой прогнивший мир, что не сразу заметил, как ее разговор резко умолк. Она обеспокоенно глядела на меня, приобняв за плечи. — Чейзи, всё в порядке? Ты слушаешь меня? — Я слабо улыбнулся, скрыв то, что это прозвище отозвалось во мне гулкой тоской по Ноену, любящему меня таким образом дразнить. — Эм… да…? Д-да, всё отлично, я… эм… я просто задумался, — почесав затылок, произнес я, силясь замаскировать собственное волнение и отсутствие какого-либо настроения. — Точно? Учителя жалуются, что ты не посещаешь уроки, особенно мистер Браун. Ты знаешь, какой он строгий. Говорят, дело может дойти и до директора. Что с тобой происходит? — Вопрос, который ударял под дых каждый раз, стоило ему прозвучать.       Я и сам не мог ответить, поэтому лишь виновато смотрел, не желая впутывать в это и Чарли. — Всё хорошо, правда… тебе не стоит волноваться. — Я обнял ее, пряча потускневшие глаза. — Ла-адно… — недоверчиво сказала она, вмиг повеселев и скрывая так свою тревогу. — Слышал, что теперь можно выбрать предмет, который мы хотим изучать? Ты какой выберешь? Я думаю, может пойти на французский? Всё-таки язык любви, мы бы смогли на нем говорить, это было бы так романтично, — мечтательно проговорила девушка, идя по коридору в сторону кабинета биологии. — А… ну… я, наверное… ну я так думаю… выберу, может быть, немецкий. Да, точно, хочу выбрать немецкий… — Чарли на такое заявление выгнула бровь в недоумении, поэтому я поспешил объясниться. — У меня… знакомый говорит на нем… Я часто не понимаю его фраз… думаю, было бы неплохой идеей разузнать, что он мне говорит всё время… — Как знаешь… — всё так же недоумевающе промолвила Чарли, мельком посматривая на замолкнувшего меня.

***

      Снова суббота. Выходной день для всех, желающих отдохнуть после тяжелых будней. Но не для меня. Я ненавидел субботу. В своей жизни я не любил три вещи: свое рождение, собственных родителей и субботы, эти проклятые субботы. С удручающей аурой по утрам я вставал, не желая никого видеть, даже из-за моего мрачного и понурого лица ко мне не докапывались родители, боясь, что могу навредить. Хах. Может, это действительно было так, я начинал верить в тот образ, в который меня помещали. Как никогда солнечные лучи в этот день раздражали и выводили из себя. Мне хотелось крушить всё подряд, злиться, не подавляя злости, чтобы все поняли, что они не могут безнаказанно разрушать мой мир. В субботы я постоянно медленно вставал, желая как можно дольше отсрочить то, что меня ожидало. Вставал рано, хотя неимоверно хотелось спать, чтобы подготовиться больше даже морально, нежели физически.       Я ненавидел субботы, потому что они были моим персональным адом, из которого я не мог выбраться. У меня не было выбора, мне его попросту не дали. Не дали желаемый выбор, из-за чего подрезали мне крылья. Я не желал видеться с мистером Дамелио, тем более в таком ключе, но я попросту боялся. Я был жалким трусом, не знающим, кому можно было рассказать подобное. А даже если… мне бы никто не поверил. Кто я против него? Мелкая сошка, запутавшаяся в паутине, в искусно сплетенных тенетах паука, который одним действием может всё похерить. Я боялся, что он и вправду увезет Чарли, заберет ее от меня, и мы никогда больше не увидимся. Это было бы еще хуже, ведь я не мог спокойно существовать без её любви. Хоть мне и нравилось любить Ноена, я знал, что это обычная братская привязанность, поэтому мы бы никогда не сумели быть вместе. Я решил дать шанс Чарли, так как с ней наша любовь была больше похожа на общепринятую, так что она и только она может мне помочь выкарабкаться из того дерьма, в которое меня загнали.       Я не любил смрад дешевых мотелей, которых в нашем городе было достаточно. В холле всегда пахло чем-то кислым, в воздухе витали многочисленные запахи, в особенности пота и развязного секса. Обычно эти мотели и предназначались для этого — для быстрого перепихона с проститутками с этой же трассы. Но я не был шлюхой. Я старался верить в это до конца, несмотря на противную руку, оттягивающую мои волосы до боли, пока в меня нестерпимо долбились, твердя о том, что мое место — на дне, ведь я шлюха, которую можно поиметь, когда только вздумается. Я мог стерпеть всё, что угодно, любые колкие слова от родителей, от социума… Но подобные сравнения меня всегда жутко злили, я гневался, когда меня равняли с плинтусом, ведь я больше, чем игрушка для битья и ебли.       Я по-прежнему оставался человеком. Не бесчувственной мразью и роботом, а человеком, испытывающим эмоции и чувства и имеющим хоть каплю собственного достоинства. Это было ужасно, так как мне приходилось глотать слезы обид и скрывать желчь, поднимающуюся изнутри. С каждым разом моя психика всё больше ломалась, и я начинал считать, что это мое заслуженное наказание, чтобы понять, что я ничего не стою. Видимо, в прошлой жизни я был максимально хуевым человеком, хах.       Я ненавидел всё в этом мотеле, всё, вплоть до каждого угла. С щемящим чувством на сердце, болезненной тревогой я поднимался наверх, в ту самую комнату, ощущая, как подрагивают мои ноги, руки да и вообще всё тело. Я испытывал самый настоящий, неподдельный страх. Стоя перед приоткрытой дверью, каждый раз говорил себе, что вот, сейчас сбегу, но постоянно трусил. По ту сторону двери меня ждала преисподняя, поэтому нужно было решаться как можно быстрее. Я всегда сдавался, и резкий наплыв храбрости так же быстро уползал в глубину души.       Дрожащей рукой я открывал скрипящую дверь, прекрасно осознавая, что меня за ней ждет. В свете тусклой лампы под потолком я не видел ничего перед собой, кроме сальной улыбки мистера Дамелио, который всегда встречал меня полураздетым. Мне было противно видеть его тело, поэтому я старался не смотреть на него, даже когда он сильно сжимал мои запястья, нависая грузным корпусом сзади. Я не глядел ему в глаза, даже когда он давал увесистые и звонкие пощечины, покрывая меня матом из-за непослушания. Но смотреть ему в глаза было выше моих сил. Я просто безмолвно утыкался в подушку, издавая редкие полустоны-хрипы из-за жгучей боли.       Неторопливо раздевался, опустив голову вниз, пока он пошло облизывался, протягивая свои мерзкие руки к моему оскверненному телу. Я неспешно подходил к нему, обнажая вид на синяки и кровоподтеки, которые были результатом его действий. Он тянул меня за руку, заставляя сесть к нему на бедра, и гладил мое тело, с восхищением в глазах рассматривая. Мистер Дамелио был ненормальным, больным садистом. Ему нравилось причинять мне боль, наблюдать за скатывающимися слезами. Он слизывал их своим гнусным языком, ехидно хихикая. Затем резко толкал меня на кровать, раздвигая мои ноги. Мистер Дамелио не любил тратить время на прелюдии, поэтому сразу же насухо вводил в меня два пальца, не заботясь о моем комфорте. Он не использовал смазки, только иногда, когда я изводился в настолько сильных рыданиях, что умолял его сжалиться. Мистер Дамелио даже в этих случаях достаточно не растягивал меня, так как любил, когда я был узким.       Не удосуживаясь меня адекватно подготовить, он входил и резкими, грубыми толчками выбивал из меня крики боли и отчаяния. Мне никогда это не нравилось, и я был бы ебанным мазохистом, если бы однажды понравилось то, что со мной творила эта ничтожная мразь. Мистер Дамелио двигался быстро, рвано, до тех пор, пока сперма не смешивалась со сгустками крови. Я был уничтожен морально. Он насаживал меня на свой противный член, держа за запястья крепкой хваткой, чтобы я не вырвался. На них я по-прежнему чувствую фантомные шрамы, не позволяя касаться. Я беззвучно рыдал в подушку, смешивая слезы с соплями, по́том, стекающим с моего лба и влажных волос. Я проклинал свою судьбу в эти мгновения, я проклинал всех, всех до единого, даже себя, свою слабость и неумение дать отпор. Я не мог быть бесчувственной мразью, потому что боялся. Боялся. Страх заполонил всего меня, и я не мог избавиться от него.       Но всё заканчивалось, и теплеющая мысль о Ноене на подкорке сознания немного успокаивала и грела замерзающее сердце, постепенно обрастающее льдом. Мне хотелось оградить его от боли, от жестокости этого мира, потому что никогда бы не пожелал испытать тот ад, что испытывал я. Ведь я знаю, насколько это тяжело и боязно. Кажется, я схожу с ума. Эти мысли убивают меня изнутри, переворачивая всё наизнанку. Я чувствую, как ломаюсь, как скоро от меня ничего не останется. Мне страшно. Я просто хочу забыть всё, что заставляет чувствовать меня плохо. Демоны наполняют меня, и я ощущаю нехватку в Ноене… Он мне нужен… Спасите меня от моих демонов, молю…

***

      Он… обманул меня. Он игрался моими чувствами, потешался над моим страхом. Я готов был простить многое, но такое… ни за что. Мистер Дамелио увез Чарли, хотя обещал обратное. Я никогда ему не доверял, но тогда почему мое использованное и разбитое сердце теперь не бьется? Меня кинули на произвол судьбы. Я остался совсем один. Мои жертвы не оправдали себя. Я был настолько шокирован и потрясен, озадачен и сломлен, что провел следующую неделю в абсолютном беспамятстве. Я не знал куда податься, что мне делать. Мой привычный цикл жизни был нарушен. Мои планы, мечты были перечеркнуты. Я захотел уехать. Оборвать со всеми контакты и начать новую жизнь, вдали от всего этого ужаса, который мне пришлось пережить. Но я даже не знаю, если пережил его…       Настал день отъезда. Я второпях собрал самые необходимые вещи, горя желанием убежать отсюда, от ада в мыслях… Я хотел попытаться сбежать от себя… Родители ради приличия вышли, решая провести меня в дорогу будущего. Ноен прятался за дверным проемом, смотря на меня и предков, не понимая происходящего. — Только давайте без напутственных речей, окей? — серьезно и с раздражением произнес я, мельком посматривая на Ноена.       Я грустно улыбнулся ему, даруя свою последнюю улыбку. Мне бы хотелось обнять его напоследок, но даже сейчас я боялся осуждения и отношения матери. А еще по-хорошему мне нужно было отпустить Ноена, их всех отпустить, чтобы пуститься в свободное плавание без груза в виде прошлой жизни. — Чейз, мы хотим с тобой поговорить… — сконфуженно произнесла мать, мельком глядя на отца, будто боясь предстоящего разговора.       Я мигом напрягся, сохранив с трудом на лице спокойное выражение. Мне потребовалось огромных усилий, чтобы не выгнуть бровь в качестве удивления. — Мы тут подумали… Тебе лучше не приезжать обратно. Ты уже взрослый и сможешь справиться сам, без нас… Пойми, это для блага Ноена и… — она не успела договорить, как я ее гневно перебил, наконец-то дав волю своим заточенным демонам. — Вы сейчас серьезно? Вы понимаете вообще, как это звучит?! Вы отказываетесь от неудачного ребенка, как от мусора! Вы никогда не любили меня, признайте это, признайте свою вину хотя бы сейчас! — тяжело дыша, я переводил взгляд с одного родителя на другого, надеясь хотя бы сейчас услышать в их голосе и словах раскаяние.       Молчание затянулось, и я поспешил продолжить свою гневную тираду. — Я всегда справлялся без вас! Вы никогда не знали, что происходит в моей жизни! — Чейз, что ты такое говоришь?.. — мать побледнела как полотно, пока я не позволил ей договорить снова, продолжая выливать тот ушат грязи, что таил в себе все эти несколько лет. — То есть о благе Ноена вы задумываетесь, а на мое решили забить и сделать вид, что всё нормально?! Нет, дорогие папочка и мамочка, никогда ничего не было и не будет нормально, я всю жизнь справлялся сам, пока вы отдавали всю любовь, всю Ноену!.. Вы наплевали на меня! Я ненавижу вас! — кричал я, пока мои легкие горели злостью, а глаза блестели гневом, обидой и еле заметными слезами.       Я моментально их вытер рукавом, не позволяя себе расплакаться. Мое лицо скривилось в гримасе, рассматривая тех, кто испортил с самого детства мою жизнь. Я готов был еще что-то сказать, но моя мать резко вспылила, произнеся те колкие слова, что вмиг разрушили мой шаткий мир, подорвали окончательно мое доверие и надежду на хорошее отношение. — Мы всегда давали тебе самое лучшее, это ты был плохим и непослушным ребенком! — Я смотрел с шоком и с застывшими слезами на лица родителей, не веря услышанному.       То есть они серьезно решили проигнорировать факт своей вины и списать всё на мой сложный характер?.. Они оказались еще более омерзительными, чем я думал. Я впервые осознанно глянул на низких в своем подобии и падших в моих глазах людей и понял, что не хочу иметь с ними что-то общее, больше никогда. Я молча развернулся, находясь по-прежнему в потрясении и прострации.       Я не заметил даже, как Ноен выбежал и подбежал ко мне, обнимая мои ноги. Я повернулся к нему и в последний раз посмотрел столь расстроенными голубыми глазами, которые теперь были мертвецки пусты. Он хлопал маленькими глазенками-бусинками и просто прижимался. Я присел на корточки, обняв крепко в ответ, и спрятал лицо в его хрупком плече. Во мне окончательно что-то сломалось. — Отойди от него! — гневно шипела мать, совсем как кобра, стремясь забрать Ноена.       Я одновременно скривился и усмехнулся подобному сравнению. Я слышал ее приближающиеся шаги, когда резко вспыхнувшая в моей голове мысль взяла управление мной и заставила быстрыми движениями достать перочинный нож и приставить его к горлу мальчика, развернув лицом к ошарашенным родителям. Матерь резко замедлила шаг, боясь сделать лишние движения, пока я не отпускал нож, крепко держа ничего не понимающего Ноена. Я впервые ухмыльнулся той самой садистской улыбкой. — Чейзи, отпусти нож… — аккуратно произнесла женщина.       Я лишь хрипло рассмеялся, сверкнув гневными глазами. — Никогда больше не называй меня так. Я уйду сейчас. Но я вернусь. Вернусь, несмотря ни на что. И вы пожалеете. Вы будете жалеть, что решили прогнать меня. Вы поплатитесь за то, что не признали своей вины…       Я отпустил нож вместе с Ноеном и кинул его к ногам родителей, провожая равнодушным взглядом то, как они быстрым шагом увели его в дом, подальше от того чудовища, которого они сотворили и только что вытянули на поверхность. Я покинул этот дом с отчетливой мыслью вернуться и отомстить тем, кто произвел меня в этот мир восемнадцать лет назад.

***

      Я словно заново переродился. Я чувствовал себя великим, властным, имеющим сотню шансов сокрушить, подчинить себе одним лишь сжатием кулака. Я ощущал себя полной мразью, ничтожеством, решившим наконец-то дать отпор столь кощунственным методом. Наконец-то я знал, чего хочу, наконец-то я имел цель. Мои губы расплылись в жутком оскале. Я смотрел немигающим взглядом в стену, перебегая от одной вдохновляющей мысли к другой. Я был в настолько сильном экстазе, что не мог нормально соображать. Я не мог приступить к обдумыванию плана, потому что до дрожи был охвачен той лелеющей мыслью, которая будто давала силы двигаться дальше. В моей голове она боролась с другими такими же мыслями, пытаясь перетянуть на себя тотальный контроль. Я сладостно смаковал ее на своем языке, осознавая, что это то самое.       В этот миг я ощутил свое могущество сполна, мне хотелось вознестись на небеса от обуревающей меня радости. Я впервые испытал счастье. Ненормальное, в корень неправильное. Но оно заставило мое тело содрогаться в предвкушении осуществления затеи. Я столько лет мечтал о мести, что никогда бы не подумал, что наконец-то получу толчок. Я был взбудоражен тем, что подкидывал мне мой больной рассудок. Наконец-то виновные получат сполна. Вымотанный возникшей идеей, думающий о скорейшем ее выполнении, я не заметил, как прошло тринадцать лет. Время пролетело незаметно, я не успел оглянуться, как осознал, что завтра я переступлю порог ненавистного дома. Родители судя по всему забыли о моем обещании, посчитав его пустым звуком, поэтому с мизерной долей счастья обрадовались моему звонку.       По их голосам, счастливым голосам, было слышно, что они нисколько не жалеют о своих поступках, словах, более того, не помнят и не признают вины. Я слышал недоумение и удивление в их ответах, так как для них являлось шоком то, что спустя столько лет без общения, я наконец-то совершил первый шаг к перемирию. Но перемирие никогда не настанет. Я сполна ощутил их надежду на хорошее отношение. Однако они растоптали ее ещё тогда, перед моим отъездом. Во мне не осталось ни капли сомнения. Я обязан был осуществить цель моей жизни, которая позволяла дышать дальше.       Вся дальнейшая поездка прошла как в бреду. Я не заметил, как проехал половину пути, в моей памяти осталась лишь зелень листвы и лазурное небо, которые перемешались в виде быстрой фотопленки. Я вышел из машины и впервые за долгое время взглянул на дом, который когда-то покинул. Во мне ничего не осталось: ни жалости, ни сожаления, ни горечи. Я просто пустыми глазами смотрел на мертвое место, которое отражало фантомные воспоминания. Здесь меня зачали, здесь я и умер. Персональное кладбище надежд, кошмаров, воспоминаний, боли. Мой гроб, в котором я всё похоронил, прежде чем шагнуть навстречу новому. Но так ли это? Как иронично. Я всё ещё погряз в прошлом, которое, как трясина, не позволяет выбраться и с облегчением вздохнуть. Я думал, что вернусь сюда видоизмененным, но в итоге снова оказался в дерьме, который выливали на меня год за годом. Я забылся, но не забыл. Такую боль всё же невозможно забыть, раз я вновь вернулся, чтобы отомстить за старое. Клетка, в которой я оказался загнанным зверем.       Я подошел неспешным шагом, протянув руку к ручке. Дверь открылась с привычным скрипом. В лицо сразу подул призрачный запах затхлости, гнили и разложения, запах моего внутреннего трупа. Было тихо, почти пустынно. Я ожидал встречи с родителями, поэтому особого волнения не испытывал. Но… стоило мне подняться на второй этаж и увидеть дверь в комнату Ноена, я… испытал легкий мандраж. Почему-то на мгновение стало боязно встретить брата, которого я оставил чуть ли не малышом, повзрослевшим, увидеть его в том возрасте, который для меня оказался падким на плохие воспоминания. Учитывая, какую роль он должен был сыграть, стало не по себе.       Но я отмахнул от себя подобные мысли, уверяя себя в виновности Ноена и стараясь не дать слабости взять верх. Ноен определенно заслужил то, что я собирался сделать. Почему я должен был себе отказывать в возмещении той боли, которая особенно вылилась на меня после его рождения? Я ненавидел его, но был также рад, что смогу наконец-то погрузить брата в тот омут любви, который терзал меня давно. Я желал прикоснуться к его нежной коже, к шелковистым волосам, впиться настойчивым поцелуем в его сомкнутые уста, которые бы выражали отказ, но всецело принадлежали бы мне. Я хотел причинять ему боль, а после нежно гладить шрамы, оставленные мной и никем более. Только я имел право вцепиться в его волосы и больно оттянуть, только я имел право покрывать его бледное тело багровыми укусами и кровоподтеками.       Только я имел право на него, потому что он всегда был моим. Мои губы расплылись в жуткой ухмылке. Мне нравилось одновременно ненавидеть Ноена, но в то же время страстно желать его. Я знаю, что обещал защищать его, но мои мысли теперь не принадлежали мне, они теперь под контролем дьяволов. Голоса твердили о чем-то, к чему я не мог не прислушаться. Решеток в голове давно уже нет, поэтому я вдоволь мог смаковать то, что приносило удовольствие. Мне хотелось видеть, как его лицо искажается в болезненной гримасе, как он отзывается обо мне нелестными словечками, как с отвращением сплевывает в сторону кровь и семенную жидкость. Я хотел его сломать так же, как сломали меня.       Я попробовал зайти в комнату, но она оказалась заперта. Я не сильно расстроился, так как знал, что смогу позже наверстать упущенное. Я прошел дальше, в сторону своей комнаты, и резко распахнул дверь, всунув ключ в замочную скважину. На меня вмиг обрушились воспоминания того ада, который я тут проживал изо дня в день наедине с собой и бесами, взявшими мой разум под контроль. Я словил невольный триггер. Продолжая смотреть пустым взглядом в стену, окидывая им своё опустелое жилище, я истерично хмыкнул. Мне придется пожить здесь еще около месяца, наедине с тьмой и паническими атаками. Не то чтобы меня это пугало, но я отвык от того, насколько бывает тело слабым перед играми разума. Я вышел как раз перед приходом родителей. Услышав гомон на низу, я спустился и направился встречать их.       Они не сразу обратили на меня внимание, однако стоило им поднять глаза на мой силуэт, стоящий на лестнице, молчание воцарилось между нами. Я ощущал неловкость и напряжение, витающее в воздухе. Они поприветствовали меня весьма скованными движениями, норовясь даже приобнять. Я не дался. Холодным услужливым тоном поздоровался в ответ, высматривая незаметно фигуру Ноена. Его дома не было, поэтому я всё сильнее томился в предвкушении нашей встречи. Мне было до жути интересно посмотреть на его изменения, он ведь давно не пятилетний мальчик. По моим подсчетам ему уже должно было быть шестнадцать лет. Я с нетерпением ждал открытия входной двери, но это всё не происходило. Злость разгоралась в моих легких с каждым разом и постоянно поддерживать диалог с нелюбимыми предками становилось всё более нудным и раздражительным.       Однако… Наконец-то это мгновение настало. Я совсем забылся, что не услышал открывающейся двери и тихих, почти невесомых шагов. Я с трудом скрыл на своем лице удовлетворенную ухмылку, но не спешил поворачиваться, желая оттянуть столь сладостный момент. Родители повернулись к Ноену с улыбчивым выражением лица и спокойно, приветливо сказали: — Ноен, это твой брат, Чейз, помнишь его?       Я видел, как бегали от волнения глаза матери — наблюдать за чужой растерянностью было для меня настоящим наркотиком. Я разговаривал с отцом, не спеша поворачиваться. Но затем я встрепенулся, когда чужое имя прокатилось по моему телу жаркой лавиной. Я медленно развернулся и окинул Ноена поверхностным и пристально изучающим взглядом, пока он потупил свой в пол. Я внимательно рассматривал изменения, произошедшие в брате за долгие годы моего отсутствия. Я оказался приятно поражен. Он определенно стал лучше.       Вытянулся, всё такой же худой, со скованными движениями, в подростковом теле, но с той детской наивностью в зеленых глазках, которая всегда меня привлекала. Мне хотелось резкими движениями подойти к нему, грубо схватить за руку и потянуть на себя, прижать в крепких объятиях и никогда не отпускать, вдыхая его запах. Ноен излучал аромат умиротворения и успокоения, которые даровать мне мог только он. Я еле сдержался, чтобы не сделать это, ведь заметил в его глазах неловкость и беспамятство. Он не помнил меня. Но это всё ещё был мой Ноенси. Я с неподдельным восторгом рассматривал его и поспешил замаскировать предвкушающую улыбку холодным и равнодушным взглядом. — Здравствуй, Ноен, — неторопливо и без стеснения, растягивая гласные, поприветствовал я парня, смотря ровным взглядом на него. — Ты вырос с того времени, когда я видел тебя в последний раз.       Ноен поднял на меня глаза и невооруженным взглядом можно было заметить, как его передернуло. Я смотрел глубокими, изучающими зрачками, желая проникнуть в его душу, поселить в ней страх и скорбь. Он явно это ощутил. Ноен рассматривал меня, я тоже это подметил, лишь внутренне хмыкнул, внешне оставшись беспристрастным. — Мы объясним всё за семейным ужином, — произнесла мать спешно, растерянно улыбаясь. — А сейчас Чейзи нужно отдохнуть, покажи ему его комнату, в самом конце коридора. — Сколько раз можно говорить, прекрати меня называть так, — раздраженно заявил я и скривил губы, моментально вспыхнув злостью.       Родители потерянно глядели на меня, пока я пребывал в презрении и надменно переводил взгляд с одного на другого. — Конечно, — криво улыбнулась матерь, тяжело сглотнув, ведь я продолжал смотреть с омерзением и негодованием.       От моих прищуренных глаз так же не скрылось, как Ноен нервно поправлял лямку рюкзака и облизывал покусанные губы. Мне всё сильнее желалось вцепиться в его плечи, сжав их до боли и писка, впиться жадным поцелуем в губы и кусать каждую из них заново, до крови, слизывая её. — П-пойдем, Ч-чейз, — заикаясь, произнес он и продолжил стараться не смотреть в пронизывающий взгляд напротив.       Я на это лишь усмехнулся, ничего не говоря, и не переставал с восхищением его разглядывать. — Мать всегда учила меня пропускать младших, — проговорил я специально в насмешливой форме, держа кисть по направлению к длинному коридору, и заметил, как Ноен прятал от меня свой взгляд, надеясь, что я пойду первым.       Я наблюдал за братом, смущенным и покрасневшим, и мысленно победно улыбнулся. Я не спеша шел сзади и стучал обувью по полу, будто загоняя свою жертву в ловушку. — Хочешь зайти? — выпытывающе спросил я и ухмыльнулся, когда мы подошли к нашим комнатам. — Нет, спасибо… — сконфуженно ответил мой Ноенси, испытывая неловкость, которую я с легкостью смог различить среди других эмоций. — Уверен? — повторил я вкрадчиво и не прекратил смотреть со странно блестящими искорками в зрачках.       Мне не терпелось остаться с Ноеном наедине, поэтому я лишь сильнее распалялся от подобных мыслей. Он неуверенно кивнул и поспешил уйти к себе, развернувшись и не поднимая на меня даже глаз, пока я провожал его голодными. Я растрепал блондинистые волосы широкой ладонью, наконец-то сумев дотронуться до его мягких на ощупь прядей. Но я не позволил ему повернуться и с относительно спокойной душой уйти к себе.       Неожиданно прижав спиной к холодной стенке, я положил ладонь возле уха опешившего и смущённого Ноенси, что от безысходности просто пялился своими серо-зелеными глазами вниз. Я слегка грубовато поддел большим и указательным пальцем его подбородок и заставил поднять взгляд. Продолжая смотреть на мальчишку, я заправил другой свободной рукой выбившуюся прядь за его ушко. Брат вовсю зарделся от моих действий, и я позволил моим губам дрогнуть в победоносной ухмылке. Значит не одному мне было приятно от этой близости. — Как жаль… — медленно прошептал я, наклонившись к уху, опаляя горячим дыханием мочку. — …luder… — произнес на немецком и отстранился, усмехнувшись, когда увидел четко растерянный взгляд.       Затем мальчик, словно очнувшись, положил плотно сжатые кулачки мне на грудь и слабо оттолкнул. Сейчас я поддался, отойдя назад, и, улыбнувшись обворожительно, зашёл в свою дверь, хлопнув ею. Я сразу же, как безумец, сел перед окном, смотря в него, и с довольной пляшущей улыбкой на устах размышлял о первых шагах в моем плане… Раз, два, три, готовься, Ноенси…

***

      Я как никогда был рад тому страху, прослеживающемуся в глазах Ноена и его движениях. Был рад тому, что наконец-то могу увидеть его в любой момент. Ужин, завтрак, фотоальбом, монополия… Мне так нравилось изводить его, заставляя томиться в ожидании неизбежного конца. Я замечал его отвращение, крупную дрожь от моих касаний, слезливые глаза. Он был так прекрасен в таком состоянии, что мне всё не терпелось приступить к большему. Я гладил его талию, ощущая под пальцами нежную кожу, из-за которой по мне словно проходил ток. Я гладил его острые колени, на которые мне хотелось его опустить. Я дышал в его шею, желая оставить багряный засос. Я возбуждался от его неосознанных касаний, липкого ужаса, который так отчетливо вырисовывался в испуганных глазах Ноенси, которому было противно и гадко. Я поистине наслаждался этим, ведь превосходство над другими всегда являлось моим наркотиком.       В одну из ночей я зашел к нему. Он выглядел как спящий ангел, такой же невинный и непорочный, неоскверненный чужим порицанием и чем-то похуже. Я аккуратно сел на кровать мальчика, рассматривая его бледное лицо, гладил скулы, забирая заботливо со лба растрепавшиеся прядки волос, усмехнулся нахмуренным и подозревающим бровям. Я медленно наклонился вперед, оставив невесомый поцелуй на лобике. Продолжая наблюдать за сном Ноенси, рукой неторопливо спускался от абриса челюсти до тазовых косточек. Я с необычайной нежностью гладил его, играясь с пушистыми волосами. Затем решительно встал, потянувшись руками к бляшке ремня и расстегивая его с характерным бряцанием, спустил нижнее белье вместе с брюками до колен. Всё такой же давно позабытый запах лакрицы и постиранного белья окутывал мою сущность, одурманивал до невозможного. Я вдыхал аромат, исходящий от теплого тельца, и чувствовал собственный жар. Достав свой половой орган, я медленными движениями стал водить по стволу, устремляя взор прямиком на свернувшегося в клубочек Ноена.       Взгляд постоянно перемещался то на стоящий член, то на мирно отдыхающего парня, возбуждая сильнее с каждым разом, стоило руке коснуться плоти. Мне было очень приятно и ни капли не мерзко от того, что я делал. Сделав еще несколько подобных движений, я обильно кончил себе в руку с гортанным стоном. Ноенси от этого чуть ли не проснулся, но я быстро натянул на себя снятую одежду и закрыл тому рот, чтобы в случае чего он не завопил. Вытерев сперму об одеяло, я аккуратно присел рядом, снова осматривая спящего парня. Я осторожно приблизился к его искусанным губам и впился в них долгожданным поцелуем. Я настойчиво и со всей жадностью целовал его губы, терзая и держа ладонями за лицо.       Я ощущал привкус некой сладости и с вожделением продолжал кусать уста Ноена, целуя его с той незабвенной нежностью, будто стараясь поселить в нем крупицу той аморальной, зависимой любви, которой томился многие годы. Я неохотно отстранился и взглянул на дрожащие ресницы. Гладя его губы, сохранившие еще жар моих, в моих мыслях всё чаще стало вырисовываться желание целовать его постоянно. Мне нравилось гладить его, касаться мягкой кожи, но в то же время мне всё еще хотелось всадить ему спицы в горло, повернуть их на сто восемьдесят градусов, чтобы он стал захлебываться своей кровью, бултыхающей в глотке, чтобы смотрел шокированными и болезненными зрачками в мои, безумные, холодные, наслаждающиеся подобным зрелищем… Я хотел убить его, чтобы он никому впредь не принадлежал и знал силу моей безграничной любви.

***

      Я знал, что был той еще сволочью. Я издевался над Ноеном, заставляя себе впервые отсосать. Мне нравилось наблюдать за тем, как с омерзением он сосет мне, как смотрит испуганными и заплаканными глазами на меня, как он полностью сбит с толку. Мне нравилось его ломать, подчинять себе, заставлять испытывать боль от моих рук. Нравилось коварно улыбаться ему в ответ на опешившее лицо. Я наслаждался его видом, его дрожащим состоянием, его попыткой избавиться от меня. Я находился в истинном экстазе от того, насколько потерянным он был. Мне нравился сломанный Ноенси. Я являлся настоящим монстром для него, я это отчетливо осознавал. Его тошнило от меня, он рыдал от моих касаний к нему, он избегал меня, он дрожал в моем присутствии… Он ненавидел меня. Я не расстраивался, лишь ждал, когда он наконец-то примет мое окровавленное сердце…       Однако что меня заставило удивиться и огорчиться, так это то, что этот сопляк решился на побег. Чего-чего, но этого я от него точно не ожидал. Я сильно разозлился, признаю, когда мне стоило увидеть Ноенси, желающего убежать через окно к своему ненаглядному. При одном упоминании этой мрази мне хотелось хорошенько накачать брата таблетками, чтобы он забыл о его существовании. Меня бросало в неконтролируемую дрожь. Я не мог позволить какому-то молокососу отобрать у меня то самое, что являлось одновременно и ядом и флаконом с противоядием.       Я настолько был зол, что запер Ноена. Вынужденная мера, не более. Я видел его глаза, они были полны надеждой на спасение и страхом, когда я резко вошел в комнату. Он не ожидал меня видеть, он не ждал меня… Он по-прежнему стремился туда, к нему. Это осознание резануло больнее ножа. Я не хотел отдавать своего Ноенси, я желал его присвоить себе. Я желал видеть его рядом с собой, но ненавидел, что он так предвзято ко мне относился. Я страдал от собственного же нетерпения. Мое дитя, в любую секунду стремившееся быть со мной, теперь выросло и принадлежало другому. Подобная догадка неожиданно вспыхнула в моей голове, отчего я несколько дней провел у себя в размышлениях.

***

      Я продвинулся дальше. Я замечал, как Ноен ломался, как он теперь почти в моей перманентной власти, как он ластился ко мне. Я довольно ухмылялся, ведь наконец-то мой маленький мальчик начинал принимать правила моей западни. Да, меня это определенно радовало… Радовало, как сквозили разочарованием к родителям его глаза, как он плакал по ночам, наивно думая, что я не слышу, как трепетно пытался обнять, как пытался растопить мой лед… Совсем наивный. Но в некоторые моменты мне становилось тошно. Я смотрел на Ноена, в его преданные глаза, на его покалеченное тело, на истоптанную душу от моих поступков…       И становилось мерзко. От себя. Но я не мог так просто остановиться, не мог так запросто всё похерить. Ноенси был ярким солнцем, к которому я протягивал грязные, жадно падкие на свет, руки. И это выматывало. Я презрительно окидывал себя взглядом в зеркале и заламывал руки, ходил по комнате, оттягивая свои волосы. Да, я напивался. Пытался заглушить алкоголем то, что вырывалось наружу. Пытался справиться со своими неконтролируемыми эмоциями. Пытался не думать о том, что делаю что-то неправильно. В такие моменты Ноен сильнее всего сиял счастьем, прижимался ко мне, пока я нежно обнимал его, шепча всякую бессмыслицу. В эти мгновения казалось, что мы любим друг друга здравой любовью, а не аморальной. Но это лишь глупое видение. Нам никогда не полюбить друг друга настоящей любовью, а не болью.

***

      Я получал наслаждение, видя то, как Ноенси метался по кровати в болезненной агонии, как он кричал, надрываясь от слез и редких стонов. Я входил и выходил из него, чувствуя то, насколько он узкий, чувствуя, как окрашивается белоснежная простынь в бордовый цвет, становясь похожей на окропленный кровью снег. Он умолял меня остановиться, но я был безжалостен. Продолжал толкаться в изможденное, напряженное тельце, смотря своими холодными омутами в страдальческие глаза напротив. Даже сейчас остатки совести не колыхнулись во мне. Я ничего не чувствовал: ни жалости, ни огорчения, ни отвращения… Одну сплошную безвыходность в Ноене напротив, который надломился, как сухая веточка, будто только теперь. Я стал тем, кого сторонился, сломал того, кого клялся оберегать.

***

      Я вышел злым. Слезы градом текли по моему лицу, сейчас я не обращал на них никакого внимания, не стремился даже вытереть рукавом рубашки. Я был зол и гневался абсолютно на всё вокруг: на родителей, на Ноена, на себя, даже на ту бедную дворнягу, которая скиталась в поисках еды. Я чувствовал себя потерянным. Спокойствие после долгожданного осуществления мести не наступило, вместо него в сердце образовалась горькая пустота, сравнимая разве что с несоразмерной дырой. Еще я ощущал тоску, такую яркую, словно мои глаза были ослеплены светом фар. Я не получил того удовлетворения, которое искал всю свою жизнь. Вместо этого по моему телу бегали нескончаемые мурашки, больше не от холода, а от того липкого чувства, охватившего меня. Я не ожидал того, что моя месть не удастся.       Фактически она была совершена, но лучше я себя не чувствовал, наоборот, куда более паршиво. Я впервые был растерян. Я ведь был бесчувственной сволочью, все годы меня крестили подобным прозвищем, что я поверил в него. Мне хотелось исполосовать себя острыми лезвиями, проткнуть глотку рапирой, воткнуть в сердце нож, выблевать все внутренности вместе с той желчью, накопившейся за столько лет, наглотаться таблеток, в конце концов, чтобы подохнуть мучительной смертью в какой-то подворотне, как какая-то жалкая и никому не нужная псина.       Я машинально дотронулся до своей руки, зная, что там прятались большие и некрасивые порезы, зажившие и недавние. Мне хотелось сделать всё, что угодно, чтобы не чувствовать эту жгучую боль, которая обжигала изнутри всё, как и слезы, продолжающие беспрерывно течь по моему лицу. Я впервые за долгое время позволил себе разрыдаться подобно сучке. Сейчас было плевать, если кто-то это увидит, я просто выплескивал всё то, что запирал в себе, не имея возможности высказать словами из-за банального страха.       Страха перед общественностью. Страха перед собой. Страха перед всеми, кто считал мужские слезы слабостью. Я горько усмехнулся, ведь сам когда-то так считал, попавший под ебанные стандарты и стереотипы гнилого социума. Я ненавидел людей. Они врывались штурмом в жизни других, изворотив там всё и оставляя одни огненные шрамы. Они набивали изрезанное сердце бесполезным хламом: обжигающими словами, действиями, неосознанными поступками. Когда-то и они превратили мое сердце из уютной каморки в сырой, холодный, а главное безжизненный подвал. Я ненавидел людей взамен на их ненависть ко мне. Я пытался понять этот мир, но никто не принимал меня, и я научился ему тихо желать смерти.       Мои мысли сводили меня с ума, черти лизали мой рассудок гнусными, раскаленными языками, стараясь высосать всю ту чернь, которая сохранилась во мне. Я не мог противиться им, но никогда не позволял взять контроль полностью. Моя сотня ночей, проведенных в бессоннице и кошмарах, мелькали перед глазами, как кинопленка, и меня всё сильнее укрывала вуаль тревожности. Начинало темнеть, и я пешком, будто бы торопясь, вдруг резко остановился, осознав, что бреду куда-то, только сейчас, оказавшись лицом к лицу перед запертой калиткой на… кладбище. Моя уставшая от жизненных тяжб душа привела меня в единственное безопасное место — сюда. Я неторопливо вошел, огородив себя от «того» мира, продвигаясь к нужной мне могиле. Буквально рухнув возле надгробия, я провел дрожащей рукой с перстнем по фотографии маленькой, улыбчивой девочки. «Авани Грегг. Годы жизни: 23.11.1992 — 25.02.1999»       Только перед ней я мог склонить колени, разрыдаться и сетовать на хуевый мир. Я не знаю, сколько провел в таком состоянии, склонив голову к сырой земле, но когда я вынырнул из своего разрушенного внутреннего городка, вокруг было достаточно темно и занимались сумерки. Я просил прощения и знал, что Ав давно простила, даже не держала зла на меня, но я по-прежнему корил себя в своей детской неосмотрительности.       Я всё ещё считал себя виноватым, ведь совершил столько ошибок, что в аду меня встретили бы с распростертыми объятиями. Я рыдал и шептал себе под нос нечленораздельные извинения, в какой-то мере надеясь вымолить для девочки, моей несчастной девочки упокой. Я любил ее. Но жизнь отняла ее у меня, передав в кощунственные лапы смерти. Я ненавидел за это жизнь, но молился смерти, так как только она способна отнять жизненные страдания, мучения, погрузить в спокойный сон. Для меня смерть была тем, что дарило долгожданный покой. Авани заслужила покой, но не такой ценой. Я буду расплачиваться за эту одну из своих горьких ошибок до конца дней.

***

      Под утро я более-менее оправился, но всё ещё в беспамятном состоянии кое-как дошел до местного отеля, забронировав себе номер на одни сутки. Люди поглядывали с недоумением, некоторым испугом и в глазах еще нескольких промелькнула жалость. Я с отвращением отвернулся, мысленно плюнув каждому в лицо. Дойдя до номера, я в полубреду упал на кровать и мгновенно заснул, желая забыться навсегда. Сон окутывал каждую клеточку моего сознания, заставляя пальцы на ногах покрыться иголками. Мне снова снился кошмар. Я отчетливо осознавал это, но не мог пошевельнуться, банально проснуться. Мне приходилось раз за разом наблюдать красочные картинки воспоминаний из моей жизни, но люди в них были неживыми, они все были мертвы, с пустыми глазами и с раной на сердце. Я всегда пугался таких людей, я всегда боялся себя.       Мне снились разные люди, порой даже незнакомые. Они истошно вопили, скреблись поломанными ногтями, требуя помощи, они были словно теми зомби, воскресшими из могил. Я метался к каждому из них, но оказывался бессилен. Я не мог никому из них помочь, ведь не мог помочь даже себе. От их крика закладывало барабанные перепонки, их звонкие голоса смешивались между собой, становясь все громче, а я хотел кричать, набрав побольше воздуха в легкие, но все никак не получилось. Я беззвучно кричал, будто находясь под огромной толщей воды. Я просто хотел спастись, исчезнуть из этого мерзкого сна, исчезнуть от этих ужасающих звуков и людей. Я хотел сбежать от себя, от каждого мертвеца, похороненного в моем сердце. Но ноги не слушались, они приклеились к поверхности, на которой было много непонятной, неизвестной вязкой субстанции. Она поглощала меня, пока перед самим лицом, как будто на большом телевизоре, мелькали картинки всего того, что я совершил с Ноеном, его близкими людьми.       Со стороны это выглядело пугающе — внутри же меня по-прежнему была пустота, ни капли сожаления. Но отчаяние красками отпечаталось на моем лице, на котором не дрогнул ни один мускул. Мое лицо всё так же было безразличным, холодным, мои глаза сверкали настоящими льдинами в этой кромешной мгле. Каждый миг на экране поглощал меня, впиваясь колючими иглами, субстанция достигла моего рта, из-за чего было тяжело дышать. Я готов был отключиться, вынырнуть в реальность, но как бы себя не подготавливал, это произошло так же неожиданно, как и началось. Я проснулся в холодном поту и с твердой мыслью навестить Гейджа.

***

      Я не спеша двигался к дому Гейджа, пока что толком не зная, что скажу ему. Навряд ли успею, если он сразу же хлопнет перед моим носом дверью. Но я чувствовал, что должен был, банально извиниться. Подошёл к деревянной двери, постучал. Как малолетка я стоял, опустив голову вниз и держа руки в карманах. Было лишь немного волнительно, ведь с малой вероятностью меня встретят радушно и с калачами, но в то же время было и спокойно. Я ощущал небывалую спокойность в своей душе, в которой по обыкновению был шторм.       Я постучал в дверь и оглянулся на фасад здания, чтобы привести чувства в порядок, разум и адекватно попросить поговорить. Хотя со мной не о чем было говорить, за меня все сказали поступки, а не слова. Дверь резко отворилась, и я заметил стоящих сразу Эбби с Гейджем. Не было смысла спрашивать, почему они вдвоем, и так было понятно по испуганному лицу Бурека, стоящего позади, его скованных движениях и рукам, ломающим запястья. Лицо Эбби же выражало недовольство, а при виде меня вообще покрылось красными пятнами, видимо, от злости. — Проваливай, — злостно бросила она, собираясь закрыть дверь.       Я удержал ее за руку не позволив. — Убери свои поганые руки! — прикрикнула она, выдернув из моей не такой сильной хватки нежную ладонь. — Я хочу поговорить, — спокойно произнес я, смотря без прежней жестокости в леденящих глазах. — Нам не о чем разговаривать, уебывай, — грубо кинула Эбби, пытаясь оттолкнуть меня. — Я хочу поговорить, — вторил я, как мантру, не собираясь уходить так просто. — Я вызову полицию, — прошипела девушка шелестящим голосом сквозь плотно сжатые зубы. — Я хочу извиниться, — внезапно ответил я, смотря прямиком на Гейджа, молчаливо стоящего по-прежнему сзади. — А еще что хочешь? Прова-… — не успела окончить фразу Робертс, как Бурек ее перебил так же неожиданно, что мы с ней удивились, переглянувшись. — Пропусти его, Эббс, — произнес тихим голосом парень, все еще затравленно и с маленьким испугом смотря на меня, стараясь худой рукой отодвинуть девушку. — Что? Ты сошел с ума?! — Эбби, он ничего нам не сделает.       Волнение в голосе передала дрожь, вполне ощущаемая. Нарастало напряжение. — Пропусти его. — Гейдж отодвинулся, собираясь дать пройти, но Робертс не собиралась так скоро мириться. — Гейджи, он тебя изнасиловал! — Парень сморщился при этой реплике, весь скукожившись и начиная заново подрагивать. — А если он еще что-то сделает?! — грубо говорила на повышенных тонах девушка, не обращая внимания на стоящего меня.       Она явно манипулировала его воспоминаниями, желая, чтобы он отказался от этой затеи. — Я ничего не сделаю, мне попросту нет смысла что-то делать, учитывая, что вас двое, — спокойно ответил я, стараясь уладить ситуацию и все же уговорить девушку.       Меня это все раздражало, поэтому я переминался с ноги на ногу. Та пару секунд недоверчиво осмотрела меня, недовольно кивнув в сторону дома и приглашая зайти, но явно не доброте душевной, а ради Гейджа. А может и самой было интересно, что я попробую сказать в свое оправдание, хотя я не собирался оправдываться. Я медленно прошел на кухню, сев за стол. Напротив меня сел Бурек, а Эбби оперлась о столешницу, сложив руки на груди, и бросала взгляд то на меня, то на парня. — Чай, кофе предлагать не буду. У тебя пять минут, а затем улепетывай, иначе я вызову на тебя ментов, — необычайно спокойно произнесла она, скептично оглядывая меня.       Я коротко кивнул и переметнул свой взгляд на парня. — Во-первых, я хочу принести свои извинения. Я знаю, что мои извинения ничего не дадут, не вернут время вспять, но я посчитал нужным это высказать тебе лично. — Я на секунду замолчал и посмотрел на Гейджа, пока тот кивнул, позволяя продолжить. — Ты над ним, блять, надругался, а теперь спокойно приходишь сюда и просишь прощения?! Да ты или настолько смелый, или просто ебанутый! Хотя да, точно, чего это я, ты и вправду ебанутый! — кричала Эбби, не выдержав. — Эбби, заткнись, — Бурек жестко осадил ее, а она, шокированно смотря, замолкла. — Ну, кхм, я не прошу прощения, у меня нет ни единого шанса на него, я просто принес свои извинения, чтобы Гейдж знал, что не виноват в произошедшем, он не должен был быть втянут в это. Извини. Я не скажу, что мне жаль, ведь это не так, но действительно хочу извиниться. — То есть ты серьезно-… — начала снова Робертс, но парень и в этот раз одним лишь уничтожающим взглядом заткнул ее. — Я понимаю, удивлен, что ты вообще решился, но я приму твои извинения. Поверь, несмотря на то, жалеешь ты или нет, но для меня это многое значит. Ты хотя бы не остался безразличным. — Губы Бурека дернулись в подобии легкой улыбки, но и та вышла бесцветной и нервной. — Отлично, ты извинился, пять минут прошло. Теперь вон. — Эбби было встала, чтобы проводить вообще не желанного гостя, но Гейдж вновь злостно посмотрел на нее, сжав губы в полоску. — Какая ты гостеприимная, — попытался я перевести всё в шутку, но получилось коряво и даже невпопад. — Заткнись, Хадсон, — шепотом шикнула та и показала мне тайком средний палец.       Я лишь закатил глаза от такой бескультурщины. Я без всякого стеснения достал сигарету из пачки, лежащей на столе, и закурил. Никогда не терялся в никотиновой зависимости, но сегодня хотелось расслабиться. Оба переглянулись между собой. — Во-вторых, я так же хотел бы извиниться и перед тобой, Эбби, но всё же менее, ты та еще сучка, — я усмехнулся, сделав затяжку, и выдохнул дым, пока девушка вновь показала средний палец. — В-третьих… — тут я замолчал, ища силы в себе, чтобы высказать это вслух. — Приглядите за Ноеном. Я знаю, что это странная просьба, тем более от меня, учитывая, что ваши отношения с ним я испортил, но… Я уезжаю, не останусь здесь, однако волнуюсь за него. Поэтому прошу вас приглядеть за ним, помочь всем необходимым. Могу даже деньги высылать вам, только не бросайте его, — я закончил свою долгую реплику.       Воцарилась давящая тишина. Эбби смотрела с подозрением, Гейдж — с выпученными глазами и не менее удивленным выражением лица. — Почему мы должны тебе поверить? — заговорила первая девушка. — Я не собираюсь лгать, я действительно не хочу кидать Ноенси на произвол судьбы, — я говорил чистую правду. — Ноенси?.. — насмешливо хмыкнула Робертс. — О как мы заговорили. Не бойся, в отличие от тебя мы не настолько хуевые, присмотрим за ним и без твоих бесполезных подачек. — Ну Эббс, зачем так резко? — прошептал Гейдж, но я услышал. — Он же хочет помочь. — Где он был, когда тебя насиловали, а Ноена сломали? Ах точно, он же и был главным в этом злодеянии.       Я пропустил мимо ушей саркастичный тон девушки. Гейдж, видимо, не нашел, что ответить. — Я пойду, — произнес я, понимая, что задержался, и сразу же встал. — Вали, чтобы мы тебя больше не видели тут, — всё так же обиженно огрызаясь сказала Робертс, ожидая, когда же я наконец-то свалю.       Я не стал медлить и направился сразу же к двери, потушив предварительно окурок. Но не вышел сразу, на секунду всё же задержавшись. Оглянувшись в дверном проеме, я повторил: — Присмотрите за Ноеном. Вы ему нужны больше меня.       Не дожидаясь ответа, я покинул дом. Вобрав как можно больше воздуха в легкие, я направился дальше, на последнюю станцию в моей далекой дороге.

***

      Я стоял перед домом, от которого недавно убегал сломя голову. Мне не было смысла возвращаться сюда, я покончил со всем, оборвав последние звенья той цепи, что крепко удерживала нас. Название этой цепи — совместное прошлое, которое теперь для меня разграничено. Я специально выбрал такой день, когда родителей не будет дома. Прошло два дня с моей мести, а я всё ещё чувствовал себя опустошенным. Окно в комнате Ноена было занавешено, но я будто подсознательно ощущал: он стоит за ним, смотрит, выжидает, вернусь ли я.       Я вернулся, но ненадолго. Нам осталось кое-что обсудить. Сделав глубокий вдох, я дернул на себя дверь и вошел. Дом оглушил меня непривычной тишиной. Было тихо как в гробу. В гробу, в котором похоронено всё, в который я утащил даже то, что должно жить. Я спрятал в этом панцире, в этой клетке персональную весну, которой шестнадцать лет, которая всё ещё молода для смерти.       На второй этаж меня сопровождало такое же оглушающее безмолвие, стук моих ботинок и громко колотящееся сердце, стремящееся проломить мне грудную клетку и выпрыгнуть. Я медлил, впервые медлил, стоя перед закрытой дверью. Я всё же набрался сил и храбрости и потянул на себя дверь.

♪ EYEDRESS — LAST TIME WHEN I'M FALLING IN LOVE* ♪

— Ноен, ты тут?.. — сорвавшись на шепот, что было так непохоже на меня, окликнул я парня.       Темная фигура, сидящая спиной к двери, дернулась. Я подошел ближе. Снова осмотрел все гематомы и ссадины на его теле, так как он был укутан в одно полотенце с голым животом. О боже… Мне впервые стало… не по себе. Ноенси поднял на меня свой взгляд, и меня передернуло. Он настолько… неживой. Пустой. Сквозит болью и разочарованием, обидой, непониманием… Ноен больше не улыбался. Он был как сломленная марионетка. Я никогда не видел его таким разбитым. Его синяки выглядели иначе, он был похож… на меня. В подобном состоянии, не реагирующим ни на что. Иссохшие губы поджаты, самого трусит, глаза смотрят куда-то за мою спину.       Я сел рядом, оглядывая неподвижного парня. Он выглядел намного худее, когда сутулился. Ноен держал свою ладонь на бедре, цепляясь ногтями. Его будто ломало, но, видимо, ломались не кости, а что-то важное внутри. Я слабо приобнял его, находясь не в опешившем, но явно в удивленном состоянии. В своих объятиях не пытался запугать, потянуть за волосы, лишь гладил по спине, на которой выпирали позвонки. Ноен немигающими, потухшими глазами поднял взгляд на меня. Его губы тронулись в тусклой, слабой улыбке. — Чейзи… — произнёс он еле слышимое обращение, ластясь сильнее ко мне.       Я, не зная, что сказать парню в таком виде, просто обнимал, покачивая в теплых руках. — Чейзи… — повторил он более громче, но голос предательски подвёл его, надрываясь. — Чейзи, мне было страшно… Почему ты ушел? Почему ты меня оставил с ними? — Он начал пускать тихие слезы, утыкаясь в мое плечо.       Мне впервые стало его жаль. — Я… — попытался что-то ответить, но Ноен поднял на меня свои иссякшие светом глаза и с трудом обнял за шею тонкими руками.       Я был растерян и не знал, что предпринять. — Чейз, почему ты так поступил? Я ведь любил тебя. — В голове я сделал пометку, что глагол сказан в прошедшем времени, поэтому сильнее напрягся. — Я любил тебя, я делал всё, чтобы тебя порадовать, старался быть послушным… — Он тихо шмыгнул носом. — Ты меня использовал, Чейз. Мне больно. Саднят не раны, оставленные тобой на моем теле, а раны, оставленные на моем сердце. Ты причинил мне моральную боль, Чейз, — Ноен тяжело выговаривал эти слова. — Они не могут коснуться сердца, не причинив боли… — прошептал я с досадой и взглянул голубыми глазами в глаза Ноена, горящие от жгучей боли. — Ты говорил, что я заслужил это. Говорил, что я должен почувствовать боль, чтобы что-то понять в этой жизни. Теперь я многое осознаю. — В глазах моего Ноенси не сверкала больше та детская беззаботность, в них на секунду померещилась чудовищная, взрослая осознанность. — Ноен, я… прости, правда, но… Я пришел, чтобы кое-что сказать.       Я как-то не к месту извинился, перестав обнимать парня. Он навострился весь и задрожал пуще листвы за окном. — Понимаешь, я… — Какого-то черта мой голос предательски колебался.       Я ни разу не позволял себе слабины перед Ноеном. Но сегодня особенная для нас встреча, я чувствовал это. — Ноенси, дорогой мой Ноенси… — продолжил я шелестящим голосом и взял его ладошки в свои руки. — Ты никогда так не называл меня, — резко ответил он. — Маленький мой… — Я переместил свою ладонь на его скулу и погладил ее. — Прости меня, правда. Я люблю тебя, всегда любил, но… Я должен был им отомстить. Они отравили мою жизнь, они сломали меня как тростинку. — Я нервно гладил то скулы Ноена, то держал его ладони в своих. — Ты почувствовал счастье, смотря на их лица, когда я стоял перед тобой на коленях?       Он был необычайно напорист сегодня, ведь сегодня всё было по-другому. Мы стали другими. Да и я бы не стал его бить за лишние вопросы, за подобную настырность. Я впервые хотел с кем-то поделиться всем, что меня терзало, а именно с Ноеном. Кроме него у меня никого не осталось. — Ноенси… — Ответь. Ты испытываешь сейчас удовлетворение? — Нет, — честно ответил я, не желая лгать.       Никогда не любил вранье и лицемерие. — Неужели это того стоило?! — прикрикнул он, резко встав и чудом устояв на ногах.       Он подошел к окну и повернулся ко мне спиной. Но я все равно успел заметить блестящие капли, стекающие стремительно по его бледному лицу. — Чейз!.. ты… — Я знаю, что я монстр, но послушай… — Чейз, я не это хотел сказать, — нагло и бесцеремонно перебил меня Ноен, развернувшись полубоком, и посмотрел красными от слез глазами. — Ты растоптал меня, ты вогнал меня в грязь. Ты просто избавился от меня, как от ненужного мусора, как от бесполезной пешки. Я попытался бы понять тебя, если бы ты остался доволен, хотя все равно не понял бы, но ты смеешь в лицо, в лицо, блять, говорить мне, что твои жертвы оказались бессмысленны! Мне больно, Чейз, очень больно. Мне никогда не было так больно.       Ноен снова отвернулся и замолчал. В комнате было слышно лишь шмыганье его носа и сиплые вдохи-выдохи. — Ной, Ноенси.       Я встал, подойдя к нему сзади. Я слабо приобнял его за талию и прошептал хриплым голосом в макушку: — Я никогда ни о чем не сожалел в своей жизни, кроме своего рождения. Но все же… сожалею, что тебе пришлось быть втянутым в это дерьмо. Веришь, нет?       Я протянул ему ладонь, ожидая, что он возьмется за нее. Но Ноен не шевелился, даже не дернулся. — Ты обещал мне защищать меня. Ты клялся мне в этом, прижимая в объятиях. Ты смотрел мне в глаза, клялся в этом. Но ты солгал, Чейз. Солгал. — У него вырвался нервный смешок. — Как иронично. Не любящий ложь, сам же попал в свой капкан.       Его прорвало на истерический смех. Мне было невыносимо слушать это. — Откуда ты…? — Знаю?       Ноен встряхнул головой, стараясь сбить смех, который рвался у него через глотку. Я знал этот смех, этот удушающий смех, когда внутри все горит огнем, глаза щиплет от слез, а ты продолжаешь смеяться, потому что так легче. Я сам когда-то давился этим смехом. — Я всё вспомнил, Чейз. Я вспомнил тебя, не нынешнего тебя, а тебя в прошлом, тебя настоящего.       Он тыкнул мне пальцем в грудь. Боль распирала ее, ведь видеть Ноена в таком безысходном, отчаянном состоянии было верхом моего самообладания. В моей голове впервые промелькнула мысль о том, что я снова всё разрушил. Обреченная фигура парня шагала туда-сюда, отойдя от меня и не желая находиться в моих объятиях. Легкая тьма в комнате подходила к столь эстетичному Ноену, как и полуночное безразличие, отражавшееся на его лице так часто, когда я всё ещё лежал рядом с ним. Я знал, что нельзя больше томить и стоит сразу выпалить всё, как на духу, почему я, собственно, пришел, ведь парень мог впасть в настоящую истерику, если не уже. — Мой ангел. Мое дыхание. Я пришел… попрощаться. Я уезжаю. Мне нет смысла оставаться в этом городе с саднящими душу воспоминаниями. Я договорился с твоими друзьями, они позаботятся о тебе, ведь я теперь не смогу.       Ноен замолк. Даже рыдания прекратились. Он неверяще оглянулся на меня и стремительно преодолел между нами расстояние. Ноен посмотрел на меня снизу вверх, а затем еще более тусклыми глазами впился своим взглядом в мои, обхватив себя за плечи. — Скажи, что ты шутишь… — начал он шепотом, а потом сорвался на болезненный вой. — Скажи, что это шутка, Чейз!..       Он не плакал больше, не рыдал, он откровенно выл, как волк, потерявший вторую половинку. Он кричал. Больно кричал. Эта боль резала меня изнутри, но я стоял в ступоре и не решался подойти. — Чейз, за что?! Лучше бы ты не приходил… Зачем ты пришел?! Зачем ты снова сделал мне больно?! Господи, как же больно… Я не думал, что боль может быть такой.       Ноен обессиленно скатился по стене, держась за седце. Я боялся подойти. Я впервые испытал страх. Я отчетливо ощущал, как он теряет себя, как мои слова вновь и вновь его ломают, как он борется с чувством призрачной любви и чувством ненависти. Он любил меня так безвозмездно, как только умеют любить дети, но ненавидел, ненавидел меня за то, что я его брат, за то, что я причинял ему боль, за то, что всё происходило именно так. Ноен расцарапал свою грудь, и теперь на ней пролегала маленькая кровавая дорожка. — Как бы я хотел вырвать свое сердце и выбросить на съедение бездомным собакам!.. Полезный, нужный, но такой глупый, глупый орган!.. — вопил он и царапал грудь сильнее. — Как бы хотелось воткнуть себе острое оружие в глотку, исполосовать свои запястья в мясо, блевать воздухом или на крайний случай… — …наглотаться таблетками… — продолжил я за него, стоя всё это время беззвучно.       Он поднял на меня свой затравленный взгляд и снова опустил, испытывая самые адские муки. Я снова не сдержал свое обещание. Я лжец. Я всё же подошел к нему, присел рядом и слабо приобнял. Он жадно, как бездомный котенок, вцепился в мою рубашку и ощутимо дрожал, задыхаясь от слез, что текли не переставая. — Чейз, останься со мной, а? Пожалуйста… можешь даже… — слова давались ему с трудом, многие звуки он глотал, но разобрать все-таки можно было. — …можешь даже изнасиловать меня, снова. Ты делал это неоднократно как морально, так и физически. Тебе же нравится видеть мою боль и мои страдания. — В своих мыслях я это стал отрицать, потому что больше эта боль не приносила удовольствия, она приносила ощутимый дискомфорт. Я страдал от того, до чего довел своего ангела. — … Изнасилуй меня снова, только останься, прошу.       Он дрожащими руками цеплялся за меня и глядел преданными глазами, наполненными слезами. Ноен кое-как встал, скинул с себя полотенце и разложился на кровати, раздвинув ноги. Он весь дрожал. — Чейз, прошу… Я не смогу без тебя… Чейз, скажи хоть что-то!..       Но я молчал, не в силах отвести взгляда от того, насколько же я далеко зашел. Я сломал его настолько, что он готов на что угодно, лишь бы я остался рядом. Раньше меня это радовало бы, но… сейчас мне нестерпимо больно за этим наблюдать. — Нет. — Что? — недоуменно спросил он, глотая слезы. — Я не буду этого делать, — твердо произнес я. — Чейз!.. — сокрушался он, крутясь на кровати в истерике. — Чейз, может убьешь меня, а? Я не могу жить с этой болью. Лучше окончательно умереть от твоих рук!.. — Ной, успокойся, тебе будет лучше без меня.       Я сел рядом и прижал его к себе, осторожно гладя. — Кто сказал?! Мое сердце само знает, с кем лучше, а с кем… — он не закончил фразу, снова уткнувшись в мою грудь с новой волной рыданий. — Ноен, возьми себя в руки, — грубо проговорил я и схватил за запястья, вынуждая посмотреть на меня.       Собственное бессилие раздражало. — Ты сам недавно твердил, что многое осознал. Так вот, осознай, что тебе придется привыкнуть к моему отсутствию, я причинил тебе столько боли, по твоим словам, а ты продолжаешь тянуться ко мне! Ноенси, прекрати. Это не лучший выход для тебя. — А насиловать меня, избивать, радоваться моим страданиями, вести себя как полный садист было лучшим выходом?! Изнасилуй меня, изнасилуй меня снова, чего тебе стоит!.. Ты делал это столько раз, столько раз порочил мое тело, почему сейчас ты отказываешься?!.. — он продолжал истерить, размазывая сопли, слюни и слезы по своему лицу, ставшему совсем безобразным.       Я невольно поморщился. — Ты шлюха, Чейз, не я шлюха, а ты шлюха, самая натуральная!.. — крикнул он громче всех слов.       Ноена вдруг отрезвила горящая часть его левой щеки. Он шокировано смотрел на меня округленными глазами и держался за саднящую щеку. Я смотрел на него холодно, безразлично, потому что никому я не позволю себя снова называть шлюхой. — Ясно… всё ясно, Чейз… всё ясно… — Он кивал своим словам и мыслям, всё так же вставая на дрожащих ногах. — Что тебе, ясно, блять?! — прошипел я и попытался схватить его за запястье, но он его выдернул.       Ноен снова встал спиной к окну и долго не заговаривал. Я тоже не стремился начать диалог, так как и так был на нервах. Он резко развернулся и посмотрел на меня действительно осознанными глазами. В них не осталось наивной детскости. Ноен повзрослел за одну минуту на моих глазах. Я дернулся. Тут мне по-настоящему стало страшно. Он смотрел со всей серьезностью, без улыбки, без задорного огонька. Я отошел назад, чуть не упав.       Ноенси стал похож… на меня. На сломленного, ненавидящего, крушащего всё на своем пути меня. Я его сломал. Разбил с такой легкостью, как будто в моих руках была фарфоровая куколка. Он глядел на меня кукольными, неживыми глазами. В них плескалась пустота, ровно такая же, как в моем сердце, вместо которого была дыра. Ноен смотрел на меня пугающим взглядом, в них не осталось любви, лишь холодная, как сталь, боль, оголенная жестокость, зрелый подход ко всему. Я знал, что значит это. На своей шкуре. Я резко подбежал к нему, тряся за плечи. — Ноен, нет, Ной, нет!.. Ноенси, мой Ноенси!..       Я прижимал его в своих объятиях в надежде, что удастся достучаться до него. Он не отвечал, не дернувшись даже от моих действий. Всё, что осталось от прежнего Ноенси — слезы, стекающие с его глаз. Когда последняя капля упала на пол и растворилась, он произнес тяжелым, хриплым голосом: — Ты никогда меня не любил. Теперь я понял это ясно.       Он безразлично ответил на мой заданный в пустоту вопрос. Я попытался взять его за руки, но Ноен выдернул их, оттолкнув меня. Откуда в нем только появилась эта сила?.. По моим венам пустили электрический разряд, в этот день я впервые почувствовал то, чего не чувствовал годами. — Руки, Чейз. — Я опешил, блять, снова так явственно.       Я попытался вновь его коснуться. — Не трогай меня, Хадсон, — холодно прошипел он.       От этого холода по моему телу пробежал галоп мурашек. — Вон. — Что?.. — Убирайся. Я не хочу тебя видеть.       Я смотрел с растерянностью и раскрыв рот на Ноена. Я не верил собственным ушам. — Вон, я сказал! — прокричал он и показал пальцем в сторону двери.       Я не спешил уходить. — Чейз, убирайся. Тебе здесь не рады, — с металлическим скрежетом произнес Ноен. — Ной, я… — Я не хочу ничего слышать, Чейз. Просто выметайся. Я надеюсь, что ты почувствовал удовлетворение. Потому что лично я ничего не чувствую.       Это был не мой Ноенси, подытожил я в своих мыслях. Я тяжело стал идти в сторону двери, не веря ничему, что сегодня услышал и увидел. Я уже собирался выходить, как Ноен окликнул меня. — Чейз. — Да? — Я обернулся с надеждой, хер знает какой. — Подойди.       Я неторопливо подошел, решая оттянуть момент прощания. Я не хотел прощаться так, я никогда не думал, что прощаться будет так больно, как сейчас. — Я не буду тебе задвигать речи про то, что я не обижаюсь. Нет, я обижаюсь. Даже не так, я зол, Чейз. Ты причинил мне самую сильную боль. Близкие люди всегда приносят больше всего боли. Ты виноват в этом. Я ненавижу тебя, и хочу, чтобы ты винил себя до конца своей жизни. Но я подарю тебе свой последний подарок.       Ноен подошел ко мне впритык и обнял за шею. Он приблизился своими губами к моим, и у меня замерло дыхание от осознания того, что он собирался сделать. Он тихо дышал в мои губы горячим воздухом, обжигая их, поэтому я невольно облизал их. Ноен не отрывал взгляда. В этот момент его глаза слабо горели той детскостью, что была в них прежде, но это было не то. Я последний, кто увидел ее.       Он аккуратно двинулся вперед и накрыл мои губы своими. Ноен целовал меня нежно, аккуратно, искренне. Кусал мою нижнюю губу, оттягивая ее и вымещая таким образом свою боль. Наш поцелуй вышел болезненным, горьким, трудным. Мы в первый и последний раз целовались так чувственно. Мне было больно наблюдать за тем, как огонь в его глазах снова сменяется льдом. — Это был наш последний, прощальный поцелуй, Чейз. Я дарю тебе его. Я надеюсь, ты станешь счастливым, если сможешь после всего, что натворил. Прощай, Чейз. Вместе с этим поцелуем я убил свои чувства к тебе. — Прощай, Ноен… и прости. — Я ненавижу тебя, Чейз, и никогда не прощу. — Я люблю тебя.       Это было моей последней фразой, после которой я пулей вылетел из комнаты, скрывая свои слезы. Я сжимал свой рот ладонью. Разбитым и сломленным, я, не видя ничего из-за пелены перед глазами, выбежал на улицу, подняв их на то самое окно. Ноен равнодушно стоял и наблюдал за моей фигурой. По его щекам текли еле заметные слезинки. Мне жаль, что так все закончилось! прокричал я в своих мыслях, а надо было на коленях перед Ноеном. Я убежал, не желая больше видеть этот дом, я покинул его навсегда.       Я прибежал на кладбище. Я хотел уехать отсюда, поскорее, чем дальше, тем лучше. Грудь сжимали спазмы, я ловил воздух ртом и пытался не закричать среди мёртвых. Не хотелось тревожить их покой своим душевным не-покоем. Я стискивал зубы, рыдая на могиле Авани, прощаясь с ней и со всем прошлым, которое тащилось за мной тяжелым грузом. К удивлению, с каждым вдохом становилось легче дышать, ведь мне удалось с ним порвать. Я наконец-то не сбегал в него в попытке укрыться. Я отпустил его.       Рыдания по-прежнему продолжались, но теперь я плакал с счастливой улыбкой, такой глупой на моих губах. Ведь я смог. Я смог выбраться. Смог покончить с Ноеном, с родителями, с этим городом. Я стал свободен от собственного прошлого. Я рассмеялся. Впервые. На душе стало легко, несмотря на тяжкую пустоту. Я смеялся и рассматривал те листки, что срывались с акации, цветущей рядом. Я ловил их и вел себя как ребенок, но я наконец-то ощутил свободу. Вместо туч выступило солнце, я ловил лучи на своих руках и плакал от счастья. Я провожал улетающие листки акации, ощущал касания прохладного ветра под своей рубашкой, и крутился, чувствуя себя свободным.       Прощай, Ноен!.. Прощай, Чейз!.. — вторила шёпотом листва, улетая в безоблачную даль…

Конец

      спасибо всем за внимание. на этом конец. конец не только работы, но и моего так называемого творчества. половина этого года была лучшей (не могу сказать того же об этом лете, к сожалению), но последние месяцы мне давалось тяжело. я разочаровалась в себе, в дружбе, в любви, в чоене, во всём. поэтому я вынуждена подвести черту и попрощаться со всем. я не могу продолжать писать что-то, находясь в подобном состоянии. возможно, однажды я что-то всё же опубликую, но пока нет желания и сил, чтобы активно вести свою страницу на фикбуке, учитывая еще то немногое количество оставшихся людей в этом фд. раньше писательство было моей отдушиной, но теперь я не чувствую это своим укромным уголком от невзгод, я ничего не чувствую, теперь мне приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы хоть что-то выложить, потому что одновременно мне хочется, но я абсолютно потеряна.       насчет кровного неравенства. хочу немного рассказать вам о своей задумке. изначально сама задумка была абсолютно другой, была придумана «по приколу», как говорится. это вообще должен был быть другой фанфик, драббл с избитым романтическим сюжетом. но в августе (когда вышли первые две части), я круто поменяла сюжет, решила написать что-то необычное. к сожалению, я не помню, как именно придумала подобное, но была в восторге, потому что мне нравилось, нравилось уделять столько внимания фанфику. этот фанфик прошел полную детализацию событий и с точностью могу вам сказать, что лично для меня стал полноценным. затем я взяла достаточно долгий перерыв. события последних двух частей придумывались резко, на ходу, когда во мне выстрелило вдохновение, и я решила наконец-то завершить работу.       одной из причин долгого отсутствия было как раз то, что я не продумала остальное, поэтому решила дать себе время и не торопиться. это оказалось не зря. мой стиль круто поменялся, и я считаю, что я стала писать лучше, сравнив первые две части и последние это можно заметить. заодно я придумала все до конца, примерные события, детали прорабатывались так же по ходу написания. одну из частей я писала зимой, на дистанционке, весь день сидела безвылазно за ноутбуком, но написала большую половину, а то и всю часть, это тоже не помню. я была рада представить вам то, что продумывалось долгие месяцы.       я знаю, многим подобные фанфики не по душе из-за кучи насилия, абьюза и стокгольмского синдрома. я понимаю это, ведь в этом мире каждый заслуживает здоровые отношения. я хочу еще раз вам напомнить, что описанное ни в коем случае не является нормой, и если вы замечаете насилие в разных его проявлениях — необходимо обратиться за помощью, если не способны сами справиться\помочь. многим покажется, что фанфик зациклен на этом, но если перечитать, то можно всё же заметить, что лишь около 10% уделены подробному (или не-) описанию насилия, остальное — эмоции, эмоции, эмоции, взаимоотношения персонажей.       вы можете считать этот фанфик лишь сборищем стекла и гиперболизированной, нелогичной, безумной работой. я вам не запрещаю так думать, порой я сама считала свою работу «кринжем», как сейчас новомодно говорить, и сотню раз скрывала, хотела прекратить. но я всё же продолжала и дошла до логического завершения. этот фанфик, если судить поверхностно — да, о насилии. но попробуйте заглянуть глубже. возможно, я плохо это раскрыла, тут уже моя вина, но суть-то не в насилии, не в этом. а в отношениях. в отношениях родителей и детей (проблема отцов и детей), в отношениях романтических, братских. мир жесток, несправедлив, не всегда все рождаются с золотой ложкой во рту. многим приходится проходить через насилие, моральное и физическое, через слом личности, через трудное детство (я знаю, о чем говорю), через потери, через боль. только кто-то находит себе силы двигаться дальше, взрослеют, меняются, а кто-то остаются в этой трясине из прошлого, не могут отпустить.       несмотря на то, что ноен, казалось бы, главный персонаж, но чейз находится в эпицентре, — самый глубокий герой и больше всех близок ко мне. он погряз в прошлом, он не может его отпустить, оно его терзает, изводит, он не нашел в себе силы самостоятельно помочь своей разбитой и сломленной душе. я ни в коем случае не оправдываю его. сюжет фанфика крутится вокруг «мести». остался ли главный герой удовлетворен выполнением своей «миссии?» нет, вообще нет. он понял в глубине души, что сделал лишь хуже. он думал, что таким способом поможет себе вырваться из паутины болезненных воспоминаний прошлого, но лишь сильнее загнал себя в ловушку. он останется несчастным до конца своих дней, несмотря на то, что он отпустил прошлое. такие люди больше не могут ощутить счастье. ноен тоже. все персонажи этого фанфика прошли череду неприятностей и не смогут жить как прежде. многие что-то осознали, многие повзрослели.       никто из персонажей не сможет быть счастливым как прежде, их сломали ошибки других. это печально, да, это грустно, но такова по себе сама жизнь, сурова и непростительна. это не фанфик, это не работа (для меня) — это мое детище. я не писала эту работу от балды, даже у меня от нее остался крупный осадок и поломанная психика (хотя та и так сломлена). я просто передала в ней свои эмоции, свою боль, свои страдания как через ноена, так и через чейза. я так же, как и многие здесь, плакала над всем, поэтому для меня мои персонажи — живые, я привязана к ним, ведь они стали олицетворением моей души. да, я не люблю многие свои работы, в некоторых моментах считаю и эту не совсем хорошей, но я ее люблю. я люблю свою работу с недостатками и с тем, что мне пришлось испытать при написании. я люблю «кровное неравенство», потому что это то, что помогало мне выплеснуть боль. вы не можете залезть ко мне в душу и почувствовать всё, что я испытывала при написании работы, узнать, что я хотела сказать, но работа для меня больше, чем «работа».       многие захотят мне предъявить еще то, что работа отвратительна, и я лучше бы писала о здоровых отношениях. я бы хотела, с радостью, но как человек может писать о счастье, не ведая о нем? многие мои работы полны безысходностью и болью, персонажи нередко там остаются с разбитыми сердцами. потому что сама я — с разбитым сердцем, поэтому передаю об этом через их мысли, поступки. не персонажи кричат о боли, я кричу о боли. я соглашусь, что кровное неравенство действительно не то, что стоит продвигать в массы, ее (работу) тяжело воспринимать, но сколько людей остаются в примерно таких же безвыходных ситуациях, как и чейз, как и ноен, как многим не к кому обратиться, как сначала дети, подростки, а затем взрослые, зрелые люди остаются с покалеченной судьбой и травмами на всю жизнь. проблема отцов и детей сильно меня терзает, во всем, что происходило с героями в этом фанфике — сугубо вина родителей, я не хочу их никак оправдывать. я ненавижу тех родителей, которые не занимаются воспитанием своих детей. я очень надеюсь, что многие из нас станут действительно стоящими членами общества.       на этом всё. хочу выразить так же отдельную благодарность тем людям, которые окружали меня весь год. с многими из них я теперь не общаюсь, но я рада, что разделила с ними этот трудный период. сейчас я хочу попытаться двигаться дальше, встать на новый этап. спасибо всем, кого потеряла, кого приобрела (но друзья — не вещи, помним об этом), кого придется потерять. спасибо вам, читатели, что разделяли со мной мое творчество. спасибо тем, кто остался, спасибо тем, кто начинал со мной, спасибо тем, кто ушел. я не виню никого, только себя, я рада, что мне выпала возможность общаться со столькими хорошими людьми.       прошу прощения у многих из них, мне жаль, что я причиняла вам боль. я делаю это неосознанно, потому что мои травмы не дают мне адекватно общаться с остальными людьми. как и ноен, дарю вам последний, прощальный поцелуй и прощаюсь с вами. с этим фанфиком заканчиваю и я; прощай, ноен, прощай, чейз, прощай, А.А., прощайте все. я ухожу, так будет лучше не только для меня. берегите себя, любите и будьте любимы. как чейз смог отпустить прошлое, так и я его отпускаю. эра «единорожек флаффи», «midnight indifference» подошла к ее логическому завершению. пускай это будет своеобразной эпитафией на моем надгробии.