Кровное неравенство

      Если бы меня спросили, что тогда случилось, я бы не смог ответить. Видимо, моя психика настолько оказалась травмированной, что это отразилось на памяти. Иначе как объяснить то, что я не помню отчетливо, что тогда произошло? В моей памяти остались лишь смутные обрывки воспоминаний, но свои тогдашние эмоции я навряд ли уже когда-то позабуду.       Первая эмоция, которая приходит в мою голову, — это страх. Животный, болезненный страх. Не перед родителями, а перед… нет, не перед человеком, сотворившим со мной это, а перед тем, что могло последовать за всем этим. Перед одиночеством, я полагаю. Меня всего пробивал озноб — не физический, а моральный. Он отзывался во мне сотнями мурашек по телу и глухой душевной пустотой внутри. А ещё боль… душераздирающая и несоизмеримая ни с чем боль, которая отпечаталась на подкорке моего сознания слишком ярко. Я испытывал боль — и физическую и моральную, — но от моральной было куда более паршиво.       Даже пощечины, которыми родители пытались привести меня в чувства, не так остро жалили, как та боль от внезапного предательства, как тот страх перед одиночеством и ненужностью. Я тогда с истошным воплем погнался вслед за ним, падая на грязный и влажный из-за дождя асфальт, унижаясь снова и снова, теряя свое достоинство в болотных лужах раз за разом. Я ни на что не обращал внимания, стирая собственные колени до крови. Но по-прежнему не ощущал физической боли, только моральную. Это было невыносимо. Невыносимо смотреть на его удаляющийся силуэт, который со временем растворился в бесконечной дорожной петле. Невыносимо осознавать, что он оставил меня, бросил, что он больше не вернется. Даже не то, что за мной — я на это и не смел надеяться, — а вообще просто вернется, и я его больше не увижу.       Я ощущал себя куклой, которой воспользовались в своей игре, а затем, когда она сыграла необходимую роль, выкинули как ненужную безделушку. Только вот это была жестокая игра, в которой мне вырвали из груди сердце, гнусно растоптали его и окончательно уничтожили, низвергнув на самое дно. Я облизывал свои губы, всё ещё чувствуя привкус его спермы, стараясь таким образом хотя бы что-то сохранить в память о нем. Этот привкус смешивался вместе со вкусом собственных слёз, которые бесцеремонно стекали по моим щекам и скапливались в уголках губ. Я держался рукой за область, в которой по соображениям человеческим находилось сердце, и сильно сжимал её, желая прекратить эти мучения в одночасье. Но сердце не билось. Его словно вообще не было.       Я не заметил, как меня подняли на руки, как умыли от засохшей спермы и слёз, как укутали в плед (оказывается, меня знатно потряхивало крупной дрожью) и уложили в спальне родителей. Я мгновенно забылся тяжелым сном, который, однако, не принес желаемого успокоения. Я не помнил ни слов родителей, которые что-то обеспокоенно мне шептали на ухо, не помнил каких-то болезненных укоров как в свою, так и в его сторону, не помнил собственный охрипший голос, шепчущий в ответ: «Он не виноват»… Я одновременно страдал и от ненависти, испытываемой к нему и к родителям, и от любви, которая по-прежнему продолжала во мне теплиться. Я совершенно не запомнил того, что со мной происходило в эти дни.       Я просыпался с тягостным ощущением на душе, подгонявшим убить себя, чтобы не испытывать его больше, и с таким же засыпал, сворачиваясь в клубок на кровати родителей, которые не спускали с меня глаз. Их гиперопека вернулась, но теперь мне было слишком наплевать. Все мои мысли были только о нем. Я так его любил, как никто никогда не сможет понять. Я не думал о том, что он был моим братом, мне было всё равно на то, что кто-то считал это аморальной и неправильной любовью… Но я любил его, правда любил, любил так, как не любил Гейджа. Любил так, как он меня научил, так, как он это наконец-то мог почувствовать по отношению к себе. И я знаю, он любил меня тоже. По-своему, но любил.       Я провел два дня в абсолютном беспамятстве. Когда родители озвучили желание найти мне психиатра, я истерично рассмеялся им в лицо с ощущением того, как слезы текли по моим щекам не переставая. Я рвал на себе волосы и кричал что-то нечленораздельное, иногда вскрикивая особенно громко его имя, покуда в меня не вкололи снотворное. Я уже говорил, что мне было неописуемо страшно тогда? И тогда, когда они уехали, а я остался наедине со сжирающими заживо мыслями, я позволил своей боли выйти наружу. Я рыдал, вопил на весь дом, раскидывал вещи. Погружался с головой в ледяную воду только для того, чтобы вспомнить его цепкие касания на своей шее, и захлебывался водой, проникающей в мои ноздри, чтобы только ощутить его присутствие рядом.       Порывался даже пару раз схватиться за лезвие, чтобы прекратить это всё. Но не смог. Его глубокие лазурные глаза впечатались в мое сознание настолько сильно, что из недр души прорывались в мою черепную коробку, из-за чего мне было сложно закрыть собственные. Потому что я видел его. Его глаза. Его руки. Его тело. Всего его. Я видел его усмешки и ухмылки. Я постепенно сходил с ума, тоскуя от нехватки его касаний на своем теле. Меня ломало и скручивало, потому что я готов был выть от того, как же я чертовски скучал по его голосу и как мне было страшно засыпать без него. Только потом я осознал, что это была ломка, а моё состояние — зависимостью. Но на тот момент мне казалось, что я находился на нескончаемой стадии принятия.       Когда физический холод стал ощущаться сильнее, нежели моральный, я всё-таки вынырнул, обматываясь в полотенце и направляясь в свою комнату. Я чувствовал себя Беллой, ждущей Эдварда. Только меня звали Ноеном, а ждал я Ч е й з а . Стоял возле окна и смотрел в него, ожидая увидеть его, хотя бы на секундочку, чтобы поверить хотя бы во что-то в этой ставшей бессмысленной жизни. Я даже не успел заметить, когда произошла подмена понятий. Жизнь превратилась в одно постылое существование.       Вы не можете себе представить, какое неописуемое счастье я ощутил, когда он пришел. Бабочки, закрытые в клетке, затрепетали. Я, не сдерживая своего порыва нежности, своих слёз, своей боли ластилсяластилсяластилсяластился, спрашивалспрашивалспрашивал, одновременно желая узнать правду, одновременно желая уговорить его остаться… потому что, несмотря на осознание всей боли, которую он мне причинил и которая выедала рассудок, пожирая всю существовавшую когда-то любовь, я всё равно старался её сохранить, чтобы окончательно не тронуться умом. Я хотел надавить на какие-то остатки совести, чтобы он не посмел оставить меня. Но он пришел не ради меня. Он пришел сообщить, что вынужден покинуть этот город. Он бежал не от меня. Он бежал от себя.       Но было так больно из-за того самого, что́ именно я осознал за одно мгновение, отчего я перешел грань, рыдая, предлагая себя снова и снова, сгорая заживо от желания любым способом его удержать. Я сходил с ума от боли и отчаяния, которые разрывали меня изнутри, как ветошь, и только немного позднее я повзрослел. Осознал многое. Он не любил меня так, как любил его я. Он это заметил, его действия буквально вопили об этом, потому что ему было страшно видеть то, как по его и ничьей более вине ломается чья-то душа… чья-то душа, которая была моей.       Я возненавидел его за одну минуту, желая, чтобы он уходил, желая больше не испытывать ничего. Ведь чувства приносили одно сплошное разочарование. Я подарил ему свой последний поцелуй, только после которого услышал те заветные слова, что так долго ожидал услышать. Но он произнес их слишком поздно. Ведь я чувствовал себя вещью, когда осознал, что он никогда меня не любил. Потому что кем я был? Я был марионеткой в его коварном и четко продуманном плане. На этом должна была завершиться наша история, на этом моменте я должен был его отпустить.       Но раны, что он оставил на мне, оказались слишком глубокими, чтобы так быстро зажить. А нити, прочно связывающие наши души, оказались слишком тугими.

***

      Вы когда-то делали вид, что всё хорошо, когда всё было абсолютно наоборот? Конечно же да. А вы когда-то притворялись живыми, чтобы спрятать пустоту внутри? Я научился этому совсем недавно, и теперь эта привычка въелась так глубоко под кожу, что соскочить с этой дряни стало невозможным. Иначе я просто сойду с ума. Иначе я просто начну заживо разлагаться, а мой труп будут поедать невидимые черви. Это что-то вроде зависимости по типу наркотиков или постоянных увечий на коже. Ты не помнишь, в какой день просыпаешься, испытывая безысходность на таком тонко осязаемом уровне, из-за которого ты просто подходишь к зеркалу и… натягиваешь улыбку. Она настолько искусственная, что все окружающие верят, что ты в порядке, потому что все вокруг тоже — искусственные.       Ты не замечаешь, как это превращается в твой особый ритуал по утрам. Ты просто встаёшь по утру, умываешься, приводишь себя в относительный порядок, а затем пробуешь тренироваться. Не страшно, если в первый раз не удастся. Ты продолжаешь тренироваться, и со временем ты сам начинаешь верить в свою улыбку. Она становится твоим наркотиком, с которого соскочить практически нереально. Потому что ты привык верить, что с тобой всё в порядке. Я говорю так убедительно, так как сам испытал это. И продолжаю испытывать. Невыносимо. Мысли съедают, когда твои уголки губ опускаются. Челюсти болезненно сводит, когда ты не прекращаешь улыбаться. Но так ты хотя бы сосредоточен на этом, а не на грядущем сеансе с психиатром или походом в школу, которая не сводит с ума, отвлекает, но продолжает терзать счастливыми воспоминаниями, которые были когда-то.

Были когда-то

ключевое слово во всём этом нонсенсе.

      Боль разрывает мою грудную клетку. Хочется плюнуть в лицо тому, кто сказал, что время лечит. Оно лишь усугубляет мою отныне вечную пытку. Мне так больно, что хочется расчесать то место, которое зудит, до крови. Или вырвать сердце. Покрутить в руках, рассмотрев каждый шрам поближе, а затем выкинуть на свалку, где ему и место. Но я не в силах воплотить это в жизнь. И я вынужден перекрывать собственные мысли лезвием. Я никогда не понимал тех людей, которые покрывали своё тело порезами, ведь как это может успокаивать? Боль не отступает, ты лишь разгораешься пущей ненавистью и злостью к ситуации или к себе. Но я попробовал. Долгожданного успокоения не наступило. Зато я ощутил на мгновение, как физическая боль вспышкой перекрыла ту внутреннюю, которая пожирала меня по кусочку раз за разом.       А затем это действительно превратилось в наркотик. Ты подсаживаешься на это, чтобы иметь мизерную веру в то, что у тебя есть хотя бы какая-то цель в этой гребанной жизни… завидую тем, кто живет. Потому что я существую. Изо дня в день волочу свое бренное существование, так как сил покончить со всем этим попросту не нахожу. Думаю, мой психиатр догадывается об этом и старается любыми ненавязчивыми методами помочь мне. Но я уже переступил ту невидимую грань и помочь мне некому. Я не верю в это. Попросту не верю.       Да, я всё же был вынужден ходить к психиатру, которого для меня нашли мои предки. Она правда хорошая, но я не вижу способа помочь мне. Я замечаю, как она осторожно пытается подобрать необходимые слова, чтобы не задеть меня ещё сильнее. Я понимаю, это её работа. По-другому невозможно, особенно после того, как твой же пациент разрыдался у тебя на первом сеансе. Я думаю, она привыкла к этому. И я привык плакать без причины от любого брошенного слова даже не в мой адрес или невесомого касания. Потому что мне мерзко. Я испытываю отвращение. И страх. Страх перед его прикосновениями. Отвращение перед его словами. И тоску. Потому что я скучаю. Скучаю до невыносимости. Он ведь был моим смыслом. Но лето закончилось, а вместе с ним оборвалась и моя надежда. И как прежде уже никогда не будет, это попросту неисполнимая мечта.       Я был испуган тогда, на нервах. Боялся любого шороха и всюду искал его глаза в качестве поддержки. Но не находил. Боялся поднять голову на психиатра, которому хватило лишь одной фразы «Твои родители сказали, что у тебя проблемы со старшим братом», чтобы вывести меня на истерику. Она долго не могла узнать, что же случилось, но терпеливо ждала, понимая, что я столкнулся с чем-то поистине страшным. Да и не зря же ей мои предки платили наверняка колоссальную сумму.       Не могу сказать, что мне стало легче жить, когда я покопался в своем незавидном диагнозе под названием «Стокгольмский синдром». Но проще, когда ты хотя бы примерно знаешь, что за хуйня и «побочки» с тобой происходят. По крайней мере я продолжал существовать, хоть и блеклой тенью, так как мое состояние поддерживали таблетки, которые я пил, чтобы справиться со своей депрессией. Долгое время было сложно мириться с новым собой. Под новым собой я подразумеваю постоянный страх перед чужими взглядами и касаниями, перед посторонними пересудами. Новым собой, который сломался настолько, что замкнулся в себе, игнорируя любые собственные желания, чтобы наказать себя. Новым собой, который запирался в комнате и смотрел на свои слезы в зеркале, имитируя улыбку и вырывая волосы в подступающей истерике. Я попросту ненавидел нового себя. Потому что, помимо всего этого, я повсюду

видел его.

Во всех.

      В чужих темных волосах я видел его. В чужих лазурных глазах я видел его. В чужой усмешке я видел его. В любом силуэте мой мозг искал сходства с ним, чтобы иметь хотя бы какую-то маленькую надежду на то, что он может оказаться рядом со мной в такой сложный период. Но эта надежда так же быстро потухала. Ведь чужая улыбка была не такой, как у него. Чужие глаза были не такие яркие, как у него. Чужие волосы были не такого оттенка, как у него.       Я просто медленно сходил с ума, одновременно желая и прикоснуться к нему и уничтожить так же, как это сделал он. Потому что ненависть во мне преобладала больше, чем когда-либо. Я ненавидел его из-за того, что он разрушил мою жизнь, обрекая на последующее существование. Мне казалось, что я никогда не смогу его простить, какими бы сильными не были бы чувства привязанности и собственной вины.       Потому что невозможно изо дня в день проживать то же, что и вчера. Невыносимо. Я существую как во сне. Слишком долгом и томительном. Засыпаю каждый вечер с надеждой или вовсе не проснуться или проснуться с осознанием того, что это всё мне приснилось, или это чья-то не смешная шутка. Я готов принять любую горькую правду, но не ту, которая сейчас режет без ножа. Сновидение такое длинное, что в нем я постоянно забредаю в то место в своем сознании, из-за которого меня каждую ночь навещают кошмары. Такие суровые, жестокие, жуткие… Они имеют его голос и его глаза. И это нестерпимо проживать каждый раз. Я хотел бы вернуться в привычную стабильность, но меня загребла в свои лапы ужасающая рутина. Выхода из которой я не наблюдаю.       Мне сложно мириться с нереальностью происходящего, с нереальностью собственного «я», поэтому единственное спасение я вижу в смерти. Я столько раз пытался покончить с собой, что сбился со счёта. Мне больше не страшно, что он может меня убить из-за непослушания. Ведь я убил себя сам. Он лишь подал патроны. Всё вокруг такое мертвое, что убивает и меня. Мне душно, тошно, я задыхаюсь этим воздухом, захлебываюсь собственной рвотой, которую вызывает этот отвратительный городишко. В котором для меня больше нет места. Моё место — на кладбище. Там тихо, спокойно. Там то умиротворение, которого мне не хватает внутри души. Я всеми фибрами мечтаю найти его. Но мечта — на то и мечта, она никогда не способна воплотиться в явь.       С собой мириться тщетно. Пропащее это дело, так я скажу. Я не могу с собой примириться, потому что изнутри меня поедает, словно мороженое, что-то такое, чему я не в силах противостоять. Предполагаю, что я слишком слаб, чтобы препятствовать этому. Хотя это вовсе не предположения. Это сущая истина. От которой больно, да. От которой тошно, да. От которой в сердце поселяется тревога и злость, да. Но я не способен на то, чтобы что-то попытаться сделать с этим. Я морально уничтожен. Моя воля подавлена, и я не смею прислушиваться к себе.       Я запрограммирован, совсем как робот, на выполнение тех приказов, которые мне внушают очень просто, хватает того, чтобы просто прошептать на ухо. А я, как марионетка, послушно выполняю всё, сказанное мне, потому что мне не из чего делать выбор, мне легче поступить так, как мне велели, чтобы лишний раз не засорять голову пустыми и бесполезными размышлениями. Он меня этому научил, выучил, надрессировал. Но как от этой команды «отключиться» — не показал. Я — собака, специально обученная исполнять все желания своих хозяев. Я — вещь, которой можно распоряжаться как угодно, так как она ни слова не скажет поперек.       Но почему-то от этих навязчивых утверждений ком в горле.       От них я способен избавиться только тогда, когда вновь натягиваю улыбку и направляюсь в школу. В школе ни с кем не контактирую, погружаясь в тот ад, в который я успел забрести за лето. Только вот не нашел способа выбраться, погрязнув в этом болоте. Мельком лишь гляжу на Гейджа, который такой разбитый, измученный, поломанный, похожий на куклу. Куклу с безжизненными карими глазами. Они не вселяют надежды, радости жизни, любви. Они лишь болезненно убивают, раз за разом бьют так метко, будто я эти зверства совершил с ним. Но мне уже не больно. Мне лишь горько и жалко. Мне не всё равно. Мне просто никак.       Я не смотрю в его сторону, потому что не способен на что-то хорошее. Я не хочу никого видеть, с кем-то общаться и проживать счастливую жизнь. Школа для меня не отдушина. Школа для меня эти карие безжизненные глаза. Школа для меня пытка, в которую я себя намеренно погружаю, чтобы наказать, сделать больнее. Чтобы ранить то, что во мне разбилось. Уколоть сильнее, чтобы наконец-то решиться всадить себе пулю в лоб. Школа не чистилище. Она напоминает мою вину и позволяет испытывать боль, которую я теперь обязан нести на своих плечах в виде неподъемного креста.       Я отказался от всего. Ради чего? кого? Ради голубых потухших озёр. Ради колких и цепких фраз. Ради болезненных усмешек. Ради жестокого обращения. Я променял весь мир на него одного. Все семь миллиардов ради него одного. Но моя жертва оказалась бессмысленной. Потому что в его глазах не было ничего, кроме всепоглощающей тьмы, холода, пустоты и одиночества. Он привык к этому, и с моей стороны было наивно полагать, что я свыкнусь с его подноготной, и он позволит мне кануть в эту бездну вместе с ним. Даже не знаю теперь, благодарить мне его или проклинать.       Эбби… Она так старалась мне помочь, пыталась найти снова общий язык, сдружиться, помирить нас с Гейджем, считая, что всё может вернуться на круги своя. Но она не учла тот факт, что я не был прежним. Мне не нужны были друзья, я отказался от них и смиренно придерживался своего выбора до конца. Они приглядывали за мной, я и не был против. Но большего я не разрешал. Большей помощи я не принимал, перечеркнув за одно мгновение всё, что выстраивалось множеством лет. Нет, я не испытывал вины или чего-то подобного. Мне просто было тоскливо. Потому что я не привык к одиночеству. Я привык к колючей щетине, к злому тембру голоса, к холодным прикосновениям, рваным толчкам и жаркому шепоту в темноте. Я привык ко всему, но так и не сумел свыкнуться с его отсутствием.       Этот город так сильно давил на меня, так морально истреблял всё живое, что я просто-напросто принял решение покинуть его. Покинуть хотя бы не плохие воспоминания, а места, провоцирующие заживающую опухоль. Поэтому вовсе не было удивительным, что после окончания школы я решусь уехать и больше не возвращаться в место собственного захоронения.

***

      Я сидел на коленях, склонив голову к земле, и совсем немного прикасался копной спутанных волос к надгробной плите маленькой, но такой дорогой для меня девочки. Я не плакал, нет. Просто смотрел пустым взглядом в никуда, а в голове была ужасная тишина, как и вокруг. Она сильным натиском ощутимо давила на всё тело, что отдавало чудовищной болью в области висков. Воцарившаяся лёгкость после прощания с Ноеном бесследно исчезла, оставив после себя привычную пустоту.       Я зажмурил глаза и сильно оттянул волосы у корней рукой, которая переместилась туда пару минут назад, и тяжело выдохнул. Ничего не помогло. Ни месть родителям, ни прощание с Ноеном, даже после того, как я всё это отпустил. Это ужасное ощущение тяжести никуда не делось, оно преследовало меня всю жизнь и не давало свободно вздохнуть. Похоже, что уже никогда и не даст.       «На что я надеялся? Ради чего это всё? Почему все жертвы, которые я принёс, напрасны?» — громкий крик разрезал могильное безмолвие кладбища, где, кроме меня и старичка-охранника, не было ни единой души. «Что мне делать теперь?» — если раньше я кричал, то сейчас это было сказано еле слышным даже для меня шёпотом.       Природа, казалось, тоже была настроена против меня, ведь начал лить дождь, который с каждой минутой набирал обороты. После десяти минут безмолвного нахождения под дождём в неизменчивой позе я всё же решил идти. Не зная куда. Я просто решил бродить по городу под ливнем и думать, что делать дальше. Но в голове присутствовала лишь одна пустота, никаких мыслей не было. Они покинули мой разум и, как казалось, вообще всю эту вселенную, находясь где-то далеко-далеко за пределами понятия человечества.       Я поднялся с земли, отряхнул испачканные брюки и направился на выход из этого места. Шёл по тротуару вдоль домов и магазинов по почти безлюдной улице, лишь иногда встречая мечущихся людей, которые бежали скорее домой к своим родным. Я хмыкнул и продолжил бродить по улицам, игнорируя дорогу, ведущую меня к месту, в котором пришлось провести пару месяцев. Я промок насквозь, от кончиков тёмных волос до белых носков. Но было так плевать на вероятность того, что я мог заболеть, потому что в принципе было плевать на всё и всех.       Не помню, как добрался до гостиницы, так как сразу же канул в забытье, стоило телу коснуться прохладной подушки. Без понятия, сколько я всего часов проспал, но проснулся я полностью разбитым. Как физически, так и морально. Не знаю, почему моя месть оказала обратный эффект, но чувствовал я себя омерзительно. Потому что видеть слёзы Ноена, слом его личности, его чудовищную осознанность, которой место уступила невинная детскость… это было выше моих сил. Я оказался абсолютно не готов к такому результату, к которому вообще невозможно подготовиться.       Прокручивая в своей голове раз за разом произошедшее за день, я всё ещё не мог свыкнуться с мыслью, что это действительно случилось. Я так горел желанием отомстить, отчего был обескуражен, когда моя месть принесла мне всё, кроме удовлетворения. Принесла неверие. Принесла вину. Принесла страх. Принесла боль. Мне хотелось перемотать всё случившееся вспять, чтобы предпринять нечто другое. Наверное, моя месть не удалась из-за глубокой привязанности к Ноену. Будь я менее привязан к нему, будь я более безразличен к нему, моя месть оказала бы куда более пагубный эффект… для других. Я бы испытал долгожданную удовлетворённость.       Но она всё не наступала. В голове всё ещё стояла картина изуродованного Ноена с его серыми потухшими глазами. В них не было ни любви, ни ненависти, ни боли… Когда он подарил мне последний поцелуй, он перестал что-либо чувствовать. Потому что так легче. Я его понимаю. Но я не хотел его ломать настолько. Я не думал, что мне удастся дойти до подобной крайности. Это с самого начала не было развлечением, — я понял это только теперь. Оказалось, что сломать другого человека можно так легко, что даже не всегда получается заметить. Мне было мало, и я не успел вовремя остановиться. И теперь по моей вине единственный родной человек, однажды променяв всех ради меня, в итоге от меня отказался, осознав то, что я так долго таил внутри себя.       Я пожертвовал единственным ради себя. Ради своих амбиций. Ради своего удовлетворения. Ради мести. Ничего из этого я не добился. Из-за собственных действий пострадало моё солнце, которое горело так ярко… а затем потухло, истекая кровью до изнеможения. Я превратил его в куклу, которая, сломавшись, оказалась ненужной. Но он был прекрасен. Даже сломленным он был чудовищно прекрасен. Красивая кукла, внутри которой пугающая пустота, способная поглотить и заморозить твоё нутро. Она ничего не воспринимает, только двигается в такт тому, как ты дергаешь её за веревки. Только мои веревки оказались чересчур сдавливающими, так как перекрыли кислород обоим. Сломав Ноена, я сломал себя окончательно. Кукла повредила кукловода.

Так комично.

Тогда почему ты сейчас плачешь вместо того, чтобы смеяться?

      Потому что запас смеха иссяк. Остались лишь слёзы. Кровавые слёзы. Только вот кровь-то не твоя… это его кровь.

Мои кошмары стали воплощением него.

      Его раз за разом бледнеющее лицо, осунувшийся силуэт, угасающие глаза… То, что являлось раем, вмиг обернулось в ад. Даже будучи его владыкой, ад стал бесконтрольным, превратившись в беспробудный сон длиною в жизнь. Мой ад сдавливал мои виски болезненным обручем, обнажая собственное нутро. То нутро, которым я его пропитал. Которое создал.       Я ещё больше лишался ума. Даже покидая город, за мной шлейфом тянулся запах смрада, терзающий и так воспаленный рассудок. Меня повсюду преследовали его глаза. Они обличали, умоляли, пока губы шептали то, что я не в силах был ему сказать в подходящее время. Хоть вскоре я и обосновался в другом месте, но я продолжал постепенно сходить с ума, стараясь заткнуть своих бесов очередной порцией алкоголя. Благодаря ему я проживал ещё один день, потеряв когда-то смысл бытия. Благодаря ему я спасался от преследуемых меня кошмаров. Благодаря ему я наказывал себя за совершенное. Благодаря ему мои демоны, над которыми я остался без контроля, затихали, не смея меня трогать.       Я попросту стремился низвергнуть себя в ту пучину, из которой однажды выбрался на свет, чтобы поглотить Ноенси. И это получалось. Я не соображал, дни смешались в однородную кашу, и я потерял счет им. Мне казалось, что ничего не может принести мне боль после того, что случилось. Но судьба решила мне преподнести новый «сюрприз», я так полагаю. И далеко не приятный.       Меня давно интересовало, что же сейчас происходило с Чарли, моей первой и последней любовью. Я однажды встретил её на улицах оживленного города. Я, с немытыми волосами, красными глазами, синяками под ними, двухнедельной щетиной и с бутылкой в руке, по-глупому смотрел на неё, затаив дыхание от неожиданности и боли, которая в одно мгновение защемила все нервы. Я тяжело дышал, глядя на её удаляющийся смеющийся силуэт. Она вовсе меня не заметила, гуляя под руку с каким-то другим мужчиной. И в этот момент моё сердце окончательно упало, оборвав все струны и совершая стремительные кульбиты.       Я понял, что она была счастлива. Она удачно вышла замуж, наверное, совершенно забыв про нелепые отношения со мной, из которых никогда бы ничего путного не получилось. Я был рад за нее, правда. Но мне по-прежнему было больно. Потому что это я хотел встречать её у свадебного алтаря, это я хотел дарить ей ласку и заботу, это я хотел разделять с ней все хорошие и не очень мгновения жизни…       Сердце предательски билось, наблюдая за тем, как она легко упорхнула из моей жизни так же, как когда-то внезапно прилетела. Я долго и судорожно тер свои покрасневшие глаза, делая раз за разом всё новые глотки обжигающей янтарной жидкости, чтобы не разрыдаться. Я наблюдал за ослепительными огнями и таинственной тишиной ночного города, сидя в темноте, и всё никак не мог отвязаться от одной настойчивой мысли.

Наверное, я сам погубил свои шансы на счастье.

***

      Ноен действительно поступил так, как планировал. Он переехал в новый город, обосновался и, кажется, даже зажил припеваючи. Но было бы наивно полагать, что фантомы прошлой жизни так просто его отпустят. Юбэнкс всё ещё просыпался посреди ночи с исступлённым криком и слезами от преследующих по пятам кошмаров. Выпивать после этого пару бокалов красного вина стало привычным делом. Он часто после рваного пробуждения глядел в окно, будто бы пытаясь что-то рассмотреть в кромешной темноте, простирающейся на огромные мили. Затем Ноен обратно ложился в остывшую постель и затыкал поселившийся внутри страх мыслями о грядущем дне, в котором его по обыкновению ждали типичные проблемы и обычная студенческая рутина.       Друзьями Юбэнкс так и не обзавелся, что уж говорить и о второй половинке. Он стремился заглушить воющие чувства учёбой. Несмотря на постоянную головную боль, ломоту в теле и снижающееся зрение, только информация из книг позволяла ему отвлечься и не думать о том, что произошло с ним три года назад и что продолжало донимать его до сих пор. Ноен не был уверен в том, что однажды это его отпустит, это с ним до конца. Он редко выбирался куда-то на свежий воздух, чаще проводил всё свободное время у себя в общежитии. Хотя свободного времени у него не было, Юбэнкс старался загрузить свой график до такой степени, что его состояние из-за вечной усталости оставляло желать лучшего. Ноен не выходил на прогулки, только при острой-острой необходимости, потому что не хотел видеть людей. Они его пугали. Они вызывали у него отвращение. Они не внушали доверия. Он никому не доверял. Даже себе.       Сегодня была пасмурная погода, но обнаружение пустого холодильника вынудило Юбэнкса, хоть и с недовольным стоном, но собраться и поплестись в продуктовый магазин. Наступил уже вечер, поэтому было темновато. Темноту Ноен тоже не любил, потому что и она его пугала. С того самого времени, когда она начала скрывать все те зверства, происходящие с ним. Он не доверял ей, она была невольным соучастником тех событий, из-за которых он всё ещё просыпался по ночам из-за слишком реалистичных кошмаров. Даже теперь, невольно оставаясь в темноте, у него начиналась непроизвольная дрожь, так как он вспоминал пережитое им когда-то, причем вспоминал абсолютно всё, до каждой детали.       Людей на улицах было не так уж и много, но достаточно. Юбэнкс нес в руках тяжелые пакеты, доверху набитые продуктами, и не обращал ни на что внимания, желая поскорее очутиться дома, разобрать покупки и прикоснуться спиной к мягким простыням. Он бормотал под нос что-то невнятное, разговаривая сам с собой. Ноен шёл прямо и совершенно не горел желанием осматривать прохожих, — всё равно никого из них он не запомнит, всё равно у каждого из них своя жизнь. Но что-то вынудило его поднять голову и вглядеться в темноту перед ним. Увиденное ошпарило его. Прямо перед ним шёл

Чейз.

      Даже темнота не смогла скрыть его темные волосы, слегка покачивающуюся из стороны в сторону фигуру и такие пронзительные лазурные глаза… Юбэнкс мгновенно задрожал из-за страха, внезапности, из-за различных чувств, что моментально захлестнули его лавиной. «Нет, это не может быть он, нет, прошу, только не сейчас!..» — мысли сворачивались в клубок, вихрем крутились в голове, и Ноен старался удержаться хотя бы за одну из них, чтобы не упасть прямо здесь и не начать сходить с ума. Потому что вспышки не забытого, но давно спрятанного в глубине души ада стремительно стали мелькать перед глазами. Несмотря на собственный ступор, Юбэнкс с гримасой, исказившей его лицо, медленно направился вперед, делая шаг за шагом.

Чейз… Я так старался забыть о тебе, старался уничтожить тебя из своей памяти, но всё, чего мне удалось добиться — это спрятать всё настолько глубоко в себе, чтобы не иметь возможности раскопать, когда я вновь начну скучать. Почему ты настолько жесток? Я думал, что мы наконец-то поставили точку тогда, три года назад, но ты снова зачем-то вернулся, чтобы ломать меня по кусочкам. Зачем? Тебе не хватило? Ты пришёл за добавкой? Ты соскучился по моим страданиям? истосковался по моим слезам? Зачем ты вернулся? Зачем?! Убедиться в моей абсолютной ненависти к тебе?! Попросить прощения?! Признаться в бесполезной любви, которую я к тебе давно откинул?! которой в тебе по отношению ко мне никогда не было?!

Зачем ты вернулся, Чейз?! Резать одним лишь своим видом без ножа, оставляя такие желанные раны? Я ведь думал, что отпустил тебя. Страх к тебе. Любые эмоции, которые ты вызывал во мне. Но теперь я убедился, что ты всё ещё способен рождать во мне те чувства, которые когда-то меня истязали. Ты одним лишь мановением руки извлек их на поверхность. И я попросту не способен противиться тому, что порождает во мне один лишь твой ядовитый взгляд…

      Последние дни Чейз засыпал и просыпался с бутылкой коньяка. Он завтракал терпким алкоголем, он ужинал им же. На душе было как никогда пусто. Всё опостылело, а сил, чтобы покончить с опротивевшим существованием, не хватало. Единственным способом, который позволял прожить ещё один день без рефлексии и порицании гадких мыслей, являлся такой спасительный и одновременно губительный алкоголь. Проснувшись ближе к вечеру, Хадсон не нащупал ни одной бутылки, что вынуждало его выйти в свет за новой порцией своего противоядия. Не имея сильного желания куда-либо идти, он оказался глубоко поражен увиденным силуэтом, в котором распознал… Ноена. В груди сразу же болезненно защемило, а вина снова обуяла ещё не до конца пропитый рассудок.

Ноенси… Мой маленький несчастный мальчик… Я так виноват перед тобой… Я сломал тебя, а теперь ты вынужден пожинать плоды моих действий. Теперь ты вынужден мучиться со всем этим до конца своей жизни. Теперь ты вынужден бояться любого шороха, любого прикосновения. Ты испытываешь отвращение к каждому, кто обратится к тебе. Ты вынужден мириться с кошмарами, которые заживо тебя съедают. Ты запутался, ты не видишь выхода в бесконечной мгле. Тебя терзают собственные мысли, и ты попросту не способен им воспрепятствовать… Я отпустил твою руку так давно, что сейчас даже не верится, что ты стоишь передо мной, и я вижу тебя наяву… или это алкоголь вновь осыпает мозги? Я так часто видел тебя, находясь в пьяном угаре, так часто протягивал к тебе свои грязные руки и жалко шептал о том, как же я тебя люблю… ведь ты единственный, кто любил меня, невзирая ни на что… что мне не верилось, что я действительно могу коснуться тебя не во сне.

Почему ты снова так неожиданно появился в моей жизни? Ты словно мой ангел-хранитель, которого я не заслужил. Я и не надеялся вновь увидеть твоё милое личико, Ноенси… Твой пустой взгляд убивает даже без холодного оружия. Почему мы снова встретились? Я же знаю, я вижу, ты не рад этой встрече так, как рад я. Мне бы хотелось прошептать тебе слова прощения на всех языках мира, но они тебе не помогут, они тебе не нужны, ты их запросто отбросишь, и глазом не моргнув. Тогда зачем судьба соблаговолила вновь нам встретиться? Попрощаться окончательно? Так мы же уже попрощались. Отпустить? Друг друга мы уже отпустили… или же отпустить наши обиды?

Прости меня, Ноен… мне так жаль… Я не хотел доводить тебя до такого состояния, в котором ты будешь зависеть только от меня…

      Ноен улыбнулся, будто бы прочитав посторонние мысли, будто бы прочитав извинения в чейзовых глазах, которые буквально вопили об этом.

Я так долго питал к тебе ненависть, думая, что это лучшее, что я мог бы к тебе испытывать… Но я устал просыпаться с этим чувством. Я устал винить в своем несчастье тебя. Я устал от того груза, который мне не позволяет жить дальше… Я устал тебя ненавидеть, Чейз… поэтому я тебя прощаю. Судьба добилась своего, и после этой встречи навряд ли мы уже когда-то увидимся… Прощай, Чейзи.

      Они делали шаг за шагом, медленно приближаясь друг к другу. Ноен слабо улыбался, а Чейз выглядел потерянным и смотрел с отчетливой виной в глазах. Совсем скоро расстояние между ними сократилось до нуля. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, оказавшись плечом к плечу, а затем…

просто прошли мимо.

      Они не произнесли ни единого слова, обменявшись лишь многозначительными взглядами.

Те красные нити, что их так прочно связывали, наконец-то одна за другой смогли оборваться навсегда.