34. В песне (Говард Воловиц и Бернадетт Ростенковски)
7 ноября 2020 г., 13:50
— Говард!
— Что, милая?
— Массажируй мне спину!
— Хорошо. Хорошо.
У него трясутся руки и дрожат колени. Приходится присесть возле жены. Если бы не это, уже рухнул бы. Как девица, в обморок.
Он проводит ладонью по её спине. Гладит позвоночник. Дышит почти так же часто, как и она, и едва ли не так же шумно.
— Говард!
Её и без того тоненький голосок теперь звучит тоньше комариного писка. На лбу у неё испарина, волосы истрепались, и он слышит запах её пота. В этот момент Говард понимает для себя две вещи: во-первых, вряд ли у них когда-нибудь будут дети. Во-вторых, он её бесконечно любит. Свою хрупкую, воистину крошечную, женщину, с потрясающе сильным характером.
— Что, милая? — усердно поглаживая её, спрашивает он.
— Мне так страшно.
Да. Ему тоже страшно. Очень страшно.
Но он не может позволить себе сказать сейчас это. Ей труднее — морально и, в первую очередь, физически. Ему кажется, что ребёнок слишком огромный для неё. Он понятия не имеет, как малыш сможет из неё вылезти. Он близок к панике, но пытается держаться. Изо всех сил.
— Ничего, дорогая. Хочешь, я тебе песню спою?
— Да, — она склоняет на его плечо крохотную головку, изо всех сил игнорируя боль и пытаясь не морщиться.
Он не знает, как в его голове рождаются эти слова. Они, как будто, исходят из сердца. В тот момент, когда он снова кладёт ладонь на её живот. Из которого вот-вот, наверное, вылезет ребёнок.
Голос его тонкий, дрожит, ломается. Но он выводит каждую ноту так старательно, как будто получает музыкальную премию на большой сцене:
— Моя родная Бернадетт, краше тебя никого в мире нет, и я люблю тебя, и буду любить много, много лет
Дурацкая песня. Глупая, нескладная, с прямой рифмой. Ни на что большее он, взволнованный и взъерошенный, сейчас не способен. Но ей нравится, он видит. Она смотрит на него — и улыбается.
