где ты всегда можешь меня найти

— Вот мне интересно, — сказал Уилл после второго бокала виски в патио. Был уже вечер, и света с каждой минутой становилось все меньше, поэтому он больше походил на тень, чем на мужчину в плетеном кресле. Больше он ничего не сказал. Ганнибал зажег небольшие чайные свечки на кофейном столике, а потом долил себе виски. Он внимательно посмотрел на Уилла в новом освещении. Ганнибал мог бы промолчать, но он все же решил спросить: — И что же тебе интересно? Уилл осушил бокал и поставил его на стол. — Интересно, о чем ты думаешь. Когда на тебе ошейник. Что происходит в твоей голове в такие моменты? Я вижу, что тебе сложно. Кресло Ганнибала скрипнуло, когда он откинулся назад. — Некоторые вещи сложнее прочих, — сказал он, не отводя взгляда от переливающейся в мягком свете свечей янтарной жидкости в своем стакане. — М? И что же сложнее всего? Ганнибал не был уверен, что хочет делиться с Уиллом своими мыслями. К тому же, он не был уверен, что и зачем Уилл пытается нащупать. — У тебя кончились идеи? Уилл устало поднял руки к лицу. — Обычно люди обсуждают такие вещи, чтобы лучше понимать друг друга. Мы уже довольно долго занимаемся этим, и я подумал, ну… не знаю. Уилл наклонился чуть вперед, оперся локтями о колени. Свет от мечущегося пламени свечей необычно оттенил его профиль. Ганнибал хотел бы когда-нибудь нарисовать Уилла в подобном освещении. — Ты говоришь мне, чего хочешь, и я выполняю это настолько хорошо, насколько могу. Что еще обсуждать? — Ты мог бы попросить меня о чем-то, — Уилл вздохнул. — Это так отличается от всего, что я когда-либо делал. Я чувствую себя канатоходцем в отношениях с тобой. Под ногами пустая и черная пропасть, и я не знаю, что случится, если я оступлюсь, — он пожал плечами. — Я подумал, будет легче, если мы поговорим. Ганнибал напрягся: вот так запросто обсуждать происходящее между ними казалось святотатством. Но Уилл хотел услышать его просьбы… По крайней мере одна у Ганнибала была. — Позволь тебя касаться, — быстро сказал он, пока не решил для себя, что озвучивать это не стоит. — Касаться? — Я хочу чувствовать твою кожу под своей. Доставлять тебе удовольствие. Если бы ты позволял мне касаться тебя… — Ганнибал не мог начать по-настоящему умолять, не здесь и не сейчас. — То мне было бы очень приятно. Долгое время Уилл молчал, и слова Ганнибала тяжелым грузом повисли в воздухе между ними. — Проблема не в моих наклонностях, — наконец, сказал он. — Твоя реакция, когда я тебя касаюсь… Я хочу делать и другие вещи. — Тогда почему не делаешь? — нетерпеливо вскликнул Ганнибал. — Ты не разрешаешь себя касаться, даже не смотришь в мою сторону… Уилл поднял на него взгляд. — А что сложнее: запрет на прикосновения или то, что я на тебя не смотрю? Ганнибал только что выдал себя. Но не сделать это практически невозможно, когда речь идет об Уилле. Возможно, все это Уилл и без него замечал, а разговор завел только для того, чтобы заставить Ганнибала признать это вслух. — И то, и другое, — признал он. Притворяться не было ни смысла, ни желания. Пусть Уилл делает с этой информацией, что хочет. — И то, и другое по-своему тяжело. Я не привык к бездействию, и мне… очень некомфортно, когда ты на меня не смотришь. — Я заметил это, — ответил Уилл. — И все же в некоторые моменты мне кажется, что все наоборот. Что тебе тяжело смотреть мне в глаза. — Если скажешь посмотреть, я посмотрю. Уилл на удивление редко использовал прямые приказы. Покорность Ганнибала была больше связана с его решимостью, чем с командами Уилла. — Я не уверен, что позволять тебе прикасаться ко мне это хорошая идея, — Уилл поерзал в своем кресле. — Может быть сложно установить пределы дозволенного. Я не хочу утонуть в тебе. — Но тем не менее ты не имеешь ничего против того, чтобы я утонул в тебе, — не смог не отметить Ганнибал. Весьма подходящее описание. — Ты чувствуешь, что не можешь вынырнуть обратно? — спросил Уилл. — Я чувствую… — Ганнибал поймал себя на мысли, что не может описать собственные чувства. По крайней мере не используя тех слов, которых он очень хотел избежать. — Как будто ты разрушаешь меня изнутри, — сказал он вместо того, что вертелось в уме. — Как будто я — это не я, или как будто ты вытащил наружу какую-то часть меня, которую я скрывал глубоко внутри, и теперь она извивается под лучами солнца. — А солнце палит беспощадно? — Может быть, оно беспощадно. Или наоборот, его свет — величайшая милость. Или же правда заключается в чем-то третьем. Разговор начал напоминать ему о его терапии с Беделией. По крайней мере формой, но точно не степенью важности. — И ты снова переводишь тему, — добавил Ганнибал. — Тебе кажется, я слишком наседаю с вопросами? Тогда задай вопрос ты, я с радостью отвечу. — Почему ты так уверен, что хочешь использовать на мне именно этот метод? Ганнибал уже задавал похожий вопрос, но Уилл так и не дал ему вразумительного объяснения. Уилл развел руки в стороны, ладонями вверх. — Я подумал, что это может сработать, и я легко мог представить, как я это делаю с тобой. И это ведь помогло, в какой-то степени. Или ты так не думаешь? — Зависит от того, чего ты хотел добиться. О чем ты думаешь, когда на мне ошейник? — спросил Ганнибал, несмотря на то, что он боялся возможного ответа. — Меня восхищает, насколько многое ты готов ради меня сделать. Ты очень красив, когда позволяешь мне… вынуждать тебя, — Уилл улыбнулся, коротко, как будто извиняясь. Ганнибал любил наблюдать за реакциями людей, иногда грубыми, иногда изобретательными, но его всегда больше интересовал конечный итог. Тем не менее, Уилл это не Ганнибал, как бы близки друг другу они не были. — Этим ты наслаждаешься? Демонстрацией моей… уязвимости? — слово на вкус ощущалось грязным, но лучшего он не подобрал. — Ты помнишь, что я сказал в самом начале? Что мне приходилось иметь дело со строптивыми животными? Ганнибал медленно кивнул. Эти слова прочно въелись в его память. — Я думал, что если научить тебя покорности, ты, может быть, станешь… помягче? Более податливым. Кем-то, на кого я смогу смотреть и не бояться пропасть. — Ты хотел одомашнить волка? — спросил Ганнибал, потому что сама идея этого казалась одновременно смехотворной и ужасной. — В какой-то мере, — Уилл поморщился. — Я взял в качестве примера мой предыдущий опыт и попытался подстроить его под тебя, — внося изменения туда, где, как я думал, изменения необходимы. — И ты доволен проделанной работой? — Думаю, да, хотя все и пошло немного не по плану. — И что же было не по плану? — спросил Ганнибал, пытаясь отделаться от чувства, что Уилл вот-вот скажет что-то из того, что Ганнибал не захочет слышать. — Я думал, что смогу создать паттерн. Плотину, которая будет удерживать воду внутри при слишком сильном напоре. Но я обнаружил, что течение реки идет в другом направлении, и этот паттерн его только усиливает, — он беззвучно рассмеялся. — Ты не очень похож на собаку, так ведь? Ганнибал резко вдохнул. — Я обещал: настолько хорошо, насколько я могу. — Я знаю. Это не был упрек. То, что мы делаем сейчас, куда глубже, чем я планировал. Я могу это видеть. Твоя реакция оказалась не такой, как я ожидал. Но то, что я получил в итоге, — восхитительно. — Ты хотел причинить мне боль. — Нет, — Уилл слегка помотал головой. — Нет. Я хотел возможность проникнуть в тебя, коснуться чего-то, что-то изменить. Увидеть рябь на пруду вместо зеркально ровной поверхности. — И ты чувствуешь, что у тебя это получилось. — Ты показал мне больше, чем я надеялся увидеть. Ты прекрасен — когда позволяешь страху и тоске заполнять все твое существо. В груди у Ганнибала расцвело что-то горящее. Это пугающе — то, как Уилл может влиять на него всего лишь своими словами или обращенным на него вниманием. Ганнибал делает глубокий вдох и удивляется, когда у него чуть не перехватывает дыхание. — Тебе не нравится видеть себя таким, — мягко сказал Уилл. — Но мне нравится. Очень. И он слегка наклонился в сторону столика, как будто бы собирался подняться в любой момент. Подняться, чтобы подойти ближе. Ганнибал застыл в своем кресле, наполовину желая, чтобы Уилл подошел и коснулся его, поглотил его и окутал своим безупречным, жгучим вниманием, и наполовину пораженным собой, своей готовностью прогнуться после одного лишь слова. Своей слабостью перед Уиллом. — Похолодало, — сказал он. Это неприкрытое отступление, но продолжение этого разговора он просто не смог бы переварить. Уилл посмотрел на него так, как он посмотрел бы на испуганное животное, как показалось Ганнибалу. — Хорошо, — он кивнул. — Мы поговорим об этом еще, но позже. После этого он откинулся назад, и кресло громко скрипнуло, нарушая вечернюю тишину. Ганнибал встал и взял их стаканы в правую руку, намеренно стуча ими друг о друга. — Спокойной ночи, — сказал Ганнибал и оставил Уилла сидеть в одиночестве, позволяя свету играть с его лицом, создавая интересно оттененные картины.