Оттенки

03.08.1982       Ветер тихо шелестел давно нестриженой травой, которая из-за слишком жаркого лета превратилась в солому. Она была поразительно желтого цвета, словно бы осени вздумалось прийти на месяц раньше. Огромные чахлые тополя, рассаженные неизвестно кем и когда по двору, не давали тени, ибо были острижены «налысо», и их мертвые руки-ветви так и валялись у покосившегося забора, наполняя и без того знойный воздух приторным запахом прелой листвы. На фоне грязно-голубого, будто пыльного неба, танцевало горячее марево и беспощадное солнце уже который день подряд раскаляло землю добела.       Худощавый подросток лет пятнадцати не замечал всего этого. Он сидел на гнилых ступеньках около черного входа и курил, выдыхая прозрачный дым, который растворялся в этом летнем пекле. Свои длинные нескладные ноги он подобрал под самый подбородок, положив голову на острые коленки, все в ссадинах и синяках. Эти ссадины доставляли ему особенный дискомфорт, ведь стоит ему встать, как кожа на коленях соберётся в гармошку, и боль от свежих ран будет преследовать еще долго.       - Эдди, мать твою! Где тебя носит, сучий ты сын?       Парень вздрогнул, но не пошевелился. У его отца был свой метод воспитания, свои «уроки жизни», после которых на спине обычно оставались кровавые полосы. Правда, последнее время он много пил, поэтому на Эдди никто не обращал внимания, не отличая его от того же кресла, которое было настолько изъедено молью, что его выбросили во двор - оно валялось в каких-то шагах десяти от дома, напоминая чей-то горб.       Сигареты закончились. Эдди не сразу это понял, пару минут бездумно шаря руками рядом с собой, пока не наткнулся на пустую пачку. Выругавшись в полголоса, он швырнул пустую тару в кресло, но не попал.       - Я долго звать тебя буду, а?       Эдди и сейчас не пошевелился, а лишь откинул со лба длинные, давно нестриженные волосы, будто открывая свое лицо этому миру. На правой щеке у него был неровный шрам, который он обычно прикрывал длинной челкой. Голубые глаза с красными от сигаретного дыма белками смотрели равнодушно и устало, будто уже все повидали и на все насмотрелись. Неровно загорелое худое лицо выглядело изможденным и болезненным, но все таким же равнодушным ко всему.       Глаза эти без особенного интереса пробежались по двору, наблюдая знакомую картину, будто в надежде увидеть что-то новое среди безвкусных, полуистлевших и изъеденных коррозией садовых гномов, фламинго и прочего барахла, которое в равной степени перемежалось с мусором, чахлой травой и битым кирпичом. Эти фигурки, увлечение его больной тетки, появлялись тут с завидной регулярностью, и вскоре грозили заполонить все более-менее пустое пространство.       В доме раздался звук, напоминающий падение тяжелого предмета, и парень, восприняв это как сигнал к действию, поднялся на ноги, стиснув зубы, когда заныли колени. Короткие шорты даже не прикрывали их, как он не старался их стягивать. Его рубашка, явно размером на мужчину гораздо крупнее, была заштопана в трех местах, не очень аккуратно, зато прочно. Эдди по привычке проверил швы, крепко ли сидят? А затем толкнул ногой старую дверь, противно заскрипевшую, и вошел в дом, не снимая стоптанных кедов. А какая разница? Эти полы мылись давным-давно, наверное, когда мать была еще жива.       - А, вот и ты, мелкий ублюдок… Ну подойди, подойди… Сколько сегодня заработал?       Его отец, такой же худой и желтый, полулежал на продавленном диване, в окружении многочисленных бутылок и окурков, которые тот бросал прямо на пол. Он был давно болен, и его лицо и тело больше напоминало высохший скелет, чем человеческую фигуру. Переступая через пустые коробки и пнув труп крысы, Эдди приблизился настолько, насколько позволяло его чувство самосохранения, и с нескрываемым отвращением уставился в затекшие глаза отца:       - Двадцать.       - Херово! – воскликнул тот, и закашлялся, постукивая себя кулаком по груди. – Совсем обленился… Ну ничего, ничего… Я доберусь до тебя, кха-а-а! – и он с усилием кашлянул, сплюнул на пол и приложился к бутылке.       Эдди почувствовал, как внутри него закипает ярость. Он шил эти проклятые платья целый день, а заказчица (жадная сука) заявила, что возьмет только два из четырех, а остальные стоит переделать, и плевать, что он корпел над ними четыре часа. Он развернулся, и ушел к себе в комнату, предварительно бросив на стол эти несчастные двадцать долларов. О том, чтобы их сохранить, не шло и речи. Если кто-то узнает, ему, скорее всего, прибьют пальцы, и он еще долгое время не сможет шить.       «Комнатой» его убежище можно было назвать с натяжкой. Скорее, это было что-то вроде маленькой кладовой, окон в которой не было, а единственным источником света служила небольшая люстра на потолке. Да и убранство здесь было небогатым. Маленькая кровать, на которой его ноги уже не помещались, стол с надломанной ножкой, стул, небольшой шкаф и самое главное – швейная машинка, которая стояла на его столе, и занимала здесь самое почетное место. Это был единственный источник заработка в их семье, и единственная память о маме, которую Эдди Глускин хранил так глубоко, что и представить сложно. На фоне обшарпанных стен, разрисованных им же в попытке хоть как-то украсить каморку, выделялись три деревянных манекена, на один из которых было накинуто дорогое платье клиентки, еще требовавшее доработки. Женщина потребовала нашить кружево вокруг воротника, и подравнять подол по ее росту, что было уже наполовину готово. На полу валялось огромное количество разноцветных тряпочек-обрезков, в углу лежали ткани, которые пойдут на последующие заказы.       Эдди осторожно присел на кровать, стараясь не скрипеть пружинами. Он знал, что его тетка сейчас спит, и если ее разбудить, то мало ему не покажется. Конечно, она могла проснуться и от кашля отца, но досталось бы все равно ему. Нужно было приниматься за дело, ведь работу необходимо было отнести уже утром. А так как путь к дому заказчицы был неблизким, встать тоже придется рано, часов в пять, не позже. Но от голода и усталости руки слегка подрагивали, а голова кружилась из-за сигаретного дыма и жары, которая, казалось, плавит его мозг. В таком состоянии не то что кружево – ботинки заштопать будет нелегко. Поэтому он лег и уставился в потолок, который также был им разрисован, в попытке хоть немного прикрыть потрескавшуюся штукатурку.       Рисунки эти были неумелые, корявые, но знакомые и любимые. Цветы, звезды, птицы и цитаты из книг, которые Эдди довелось читать… Жаль только, что все было красным, ведь у них только такая краска и была. Осталась после выкраски входной двери. Каждый раз пробегаясь по потолку, глаза его останавливались на одной, особенно яркой цитате, которая была выписана им одной из первых, и поэтому была хоть и старше, но будто ярче других: «Любовь делает убежище – домом». Сейчас это была словно издевка над его положением, ведь то место, где он жил, даже убежищем сложно было назвать. Да и не было в нем никакой люби…       Глаза парня потихоньку закрывались, но перед тем, как окончательно уснуть, он пробормотал молитву, выученную им еще в детстве… ***       Детство. Страх. Боль.       Это случилось два года назад. И оба они были еще сильны, и его дядя еще помирал от предоза в каком-то притоне, а отец еще ничего не знал о раке легких. А ему – всего тринадцать. Крик. Слезы. Мольбы о пощаде. Травма на всю жизнь.