forget-me-not

Сащеко помнит смех — слева, точь-в-точь за ухом. Смех действует на него неприятно. Щекочет, скребется о скулы. Тернистый, горюче знакомый. Эхом гуляет в башке. Под языком вместо слов простираются солончаки. Рома трет платком взмокший лоб и вздыхает — старческим сиплым свистом. Каждый вздох одним махом царапает стенки просохшей с похмелья гортани. Он — неуклюжая бестолочь, чей-то дворовый сын — ему нет двенадцати лет, а он насмерть увяз в реке. Он непременно с ней встретится — снова, в другом мальчишестве. Страшный привидится сон, где лодыжку сцепила сеть, а кипящий поток на прощание лязгнул стылой, тяжелой волной. Брызги звездами осыпаются за воротник, слабо жаля, и он снова не может дышать. Он вдруг забыл, кто такой. Олег будет смеяться над этим — долго (нажравшись колес) — и неприятный смех обязательно мягко укроет рев глотки вспененных вод. Колкой поступью бродит по коже озноб и холодит лопатки, но ладони Олега сбивают с них тени прошедших эпох, укрывая спонтанным теплом. Он — конный воин Лонгина в толпе силуэтов Голгофы. Поник, слепо мнет перебитыми пальцами древко копья — наглотался песка и укрылся обрезком плаща. Его губы нещадно кровят и на них отпечатана подзабытым клеймом чья-то краткая, грубая ласка. Он трет рот, обдирая ороговевшие корки, и распятия тенью его берегут от жары. Это все, чем бог может помочь. Рома не верит в бога. Он — цыганка, простачка, торговка сушеной смоквой. Ее кудри — дремучая тьма; они кружевом вьются вдоль плеч. У нее есть большая семья — разрослась во весь материк — и нет пальцев, двух, их оттяпал из ревности муж. Он божился ее беречь. Расползлись во все стороны скользкими змеями россказни — кровные братья сожгли его вместе с жильем. Рома не верит богу. Когда все сгорает дотла, у Ромы сухие глаза. Удачливым и богатым он не рождался ни разу — не довелось. Олег за спиной зло копается в куче шмоток, балаболит себе под нос. Погода, поди, говно. Для палестинских закатов жертвой легли сотни тысяч. Рома их не считал. В Могилеве не так: небо серое — могилевское — неживое. У Ромы целехоньки кости фаланг. Рома держит в зубах толстый блант. Рома помнит все смутно и нехотя — давние чуждые дни. В два захода он никогда никого не встречал — незнакомцев хватало в достатке. Только если Олег смеется, слева, точь-в-точь за ухом настырно, статично фонит. Он не смог бы его забыть. Он не смог бы. Не смог быть. Не смог бы…