forget-me-not

***

Вместо визитницы Рома таскает с собой запах смерти. Пока старичье проклинает того со спины, Олег улыбается вширь.

***

Рома всегда навещает без стука — сгоняет ветвистое солнце с прогретых картонок стен. Гаснет призрачный утренний свет. Рома стелется крапчатой взвесью из-под рам щербатых картин. Черно-белые морды покойников на фотографиях заслоняет собой спина. «Чайник ставь», — он смеется беззлобно с них. Улыбается скромно, вкривь, обнимая чужих стариков. Нечто в нем переменилось со смертью — ласка пустила когти, речь прорастила клыки. Маленький, в аккуратный костюмчик запихнутый Сащенко за сутулыми силуэтами непонятливо прячется, тянет ручки — Рома их мягко жмет. Ладоши румяные жалит студеная пясть. Олег морщится. Тщетно сдувает со снимков поблекших пыль. Его кисти целует мороз. В сердце трещит костер.

***

Руки, точно из снега леплены, сыпятся на затылок кудлатый. Моргает и робко гаснет без того тусклый свет. Зябко. Воняет студеной землей. Треплет ладонь тяжелая космы — ерзает вдоль головы, то скребет, как точеная терка, то чешет едва-едва. Мнутся капканом, смыкаются-размыкаются хрусткие пальцы, цепляя пряди над ухом, сминая отечески вбок. «Наркоту ты вечно дерьмовую подбирал. Что ни вспомню, сплошной пиздец, — издевается. Ромин смех бьется, звенит свежим стуком стеклянной двери, вдруг дрогнувшей от сквозняка. — Я отрубался, а ты меня вечно тряс. Что, опять хуйню в ноздри трешь?» — давят фаланги небрежно под нос, растирая под ним белый цвет. «Запустил себя. Баб всех своих проебал. Устроил себе вдовью жизнь».

***

Клеенку с кленовыми листьями пачкает птичья маркая кровь. Олег краснеет от злости под Ромин хрипатый смех. Мелкой ложечкой нервно бьет по стакану пустому. Сахар сыпется за его край. «Не ешь за столом при мне».

***

На Роме висят штаны: пижамные, торфом по пояс обляпаны — улыбаются с них смешные лесные зверята. Он вместе с ними склабится — тоже сказочно, но недобро, и Олег очень хочет спросить про них, про зверят, но справляется, держится партизански. Жмет из себя украдкой, мол: «Ты мои можешь взять, изговнишь сейчас мне весь дом».

***

Рома снова садится за демки — Олег не ведет и плечом, пряча поглубже в кулак шипами щекочущий страх. Музыка Роме больше не поддается. Рома без музыки хуже калеки. Рома без музыки превращается в недобитого пса, в свою тень без породы и плоти. Он поднимается вечером медленно из-за стола, извиняется равнодушно, и Олег отчего-то рад. Будто пропало то, что Рому могло погубить. Радость выходит гаденькой. Потайной. Он не знает, насколько не прав. Роме уже конец.