Ересь

      Себастиан Стэн. Отличный парень, смельчак, красавчик, лучший друг — по сценарию. Себастиан Стэн в студийном конференц-зале — мутно-голубые глаза, кажущиеся светлее из-за темных от недосыпа век, цепочки на шее, кольца на длинных пальцах, слишком широкий вырез футболки, весь вид — на тонкой грани между затяжной ломкой и благостным приходом, — партнёр по съемкам, первая встреча — с прохладным осадочком и явным недоумением. Ладно, бывает, хрен с ним, отлично, супер все, работаем. Если бы еще не напрягала так невидимая, но огромная, светящаяся как Вегас ночью, надпись — наискось, через все широкоскулое лицо: проблемы. Чуйка на людей у Эванса работала безотказно. Если не считать баб, но тут, как известно, курица не птица. И сейчас чуйка говорила, что вот этот парень — одна сплошная, здоровенная проблема. Здоровеннейшая. Кого ебет-с? Похер, пляшем. На Крисовы подозрения огромной машине под кодовым «Первый мститель» было как-то насрано, Файги активно стучал свернутым в тугую трубку контрактом то по башке, то по заднице. Получалось, по ощущениям, в колебании от молотка до ремня, соответственно. И Крис впахивал, прикрывая бутафорским щитом если не голову, то хотя бы жопу. Тонкий пластик характеристиками вибраниума не обладал, что огорчало. Себастиан Стэн на площадке, кажется, жил. И выглядел так естественно, словно по нему не стучали ничем вовсе. Он сразу был какой-то немного слишком: сосредоточенный, неловкий, аккуратный, старательный. Слишком вежливый и приятный со всеми и для всех. Он улыбался мягко и по делу, по делу же — не улыбался, держал приличную дистанцию, такую, чтобы ненапряжно всем нравиться, не подпуская к себе при этом ближе расстояния полета какой-нибудь трансконтинентальной ракеты. Он располагал к себе. А Крис иногда ловил его взгляд, такой, что шерсть на загривке топорщилась. И хотелось, как псу, ощериться. Нечисть румынская. Но он нравился, ни на секунду не казавшись лицемерным, всем: от режиссера до самого распоследнего ассистента-помощника-гримера-третьего-справа-для-вон-того-чувака-из-массовки: ненавязчивый, внимательный и работоспособный. Никто не мыслил даже сказать о нем хоть одно плохое слово. И Крису он, черт его дери, тоже нравился. Талантливый, вдохновенный, без звездных заскоков и претензий на первый план, выгрызающий из сценария такое, о чем кто-то когда-то только подумал, да так и не вписал, давший яркую личность скудно прописанному персонажу. Классную личность, ну вот честно. Баки Барнс получился невероятным. И за время съёмок красная надпись на привычном уже, усталом лице, поблекла, выцвела, гримеры стёрли ее вместе с тональником. Крису нравилось работать со Стэном, они даже немного, вроде как, сдружились. И с премьерой заранее поздравляли друг друга по смс, когда знали, что завтра увидятся. Номера личных телефонов — ощутимая такая иллюзия причастности к чужой жизни. Иллюзия, на самом деле, была ни к чему. Славой нехило толкнуло в спину, ударило и понесло. Не в том направлении, в каком хотелось бы, это да. Пресс-конференции и коны шарахнули римской свиньей, подло, с тыла; пресса, как танк, промесила гусеницами все прошлое и личную жизнь, семью перетряхнуло, Скотту больше всех досталось. И это уже сам Крис теперь, а не его герой, плясал канкан в синих колготках. Осознай масштаб пиздеца. Осознай уже, Эванс. Но пачка контрактов все ещё маячила перед глазами чем-то мифически-приятным. Сыр, лежащий в мышеловке, все равно остается сыром и пахнет вкусно. А до новых съёмок оставалось все меньше времени. Компания для второго фильма франшизы подобралась еще более приятная и яркая, режиссеры вообще казались до странного душками. Редфорду можно было смело заглядывать со всей почтительностью в рот, и не казаться при этом дебилом, Л. Джексон был таким добрым дядюшкой для всех и только что конфеты не раздавал, а Фрэнк, как показала практика, обалденно мешал черный русский. Скарлетт была почти родной и иногда виделась ходячей таблеткой ксанакса. Энтони Маки покорил всех. Сразу и насмерть. Он удивительно легко клал на правила, смешно подъебывал весь каст и персонал площадки, делал что хотел, не получая за это пинков, отлично при этом работая, и фонил жизнерадостностью, как ведро урана — радиацией. Маки обожали все. Маки, как выяснилось, совершенно безголово обожал Себастиана Стэна. Стэном, приехавшим на съемки чуть ли не последним, не успевшим еще распробовать кливлендскую жару, Криса ощутимо резануло по глазам: гранями скул, взглядом исподлобья, кривой улыбкой. В душном, воняющем перегретым асфальтом и горелым пластиком зное, Стэн казался порывом северного ветра, колючего и холодного — облегчения ноль, только хуже: больно, и охота спрятаться и выпить. Первое рукопожатие вышло странным: воинским и от того — несуразным, оба промахнулись мимо ладоней, и Крис впаялся пальцами в крепкое горячее предплечье, /что же за чертовщина с температурой у этого парня/, ощущая чужую жесткую хватку на своей руке. Сила захвата с самим Себастианом как-то не вязалась. Маки вклинился между ними, разбив руки жестом рефери, облапил румына за плечи, облапал, по-свойски так, будто они со школы знакомы, и утащил к Скарлетт и Фрэнку. Эванса беспричинно перекосило. С того момента Энтони только что ламбаду вокруг Стэна не отплясывал, хотя, это же Маки, он плясал со всеми и вокруг всех, ему было хорошо везде и всегда, и, что самое странное — это у него природное, он совершенно не выглядел упоротым. И с лихвой отсыпал боженькиным жестом врожденной своей дури всем, кто проходил мимо. Крису хотелось попросить у него с запасом. Стэн осмелел, растерял львиную долю своей неловкости и нелепости, и радиус поражения его очарования вполне себе мог покрыть весь Ди-Си. Криса накрывало дай боже. И стоило бы начать уже подозревать некую подставу, уже пару лет как стоило, с того самого момента, когда залип при знакомстве в крепкое прохладное рукопожатие. Сразу, блядь, это где вообще такое видано. Но, как всегда, правильное осознаешь не вовремя, ты уже летишь с моста, и Крис внезапно обнаруживает себя за просмотром «Королей». Примерно как в пятнадцатилетнем возрасте застукал Скотти за дрочкой. Аналогия не веселит от слова категорически, почти до полноценной панической атаки. Крис боязливо скашивает глаза на собственную промежность, просто убедиться, что не словил стояк. На экране сменяют друг друга Стэн и МакШейн, и ни один из вариантов не кажется спасением. Красная подстертая маркировка припадочно мигает и искрит, раскрывая приветливые объятия эпилепсии, перестраивается в стену из оранжевых дорожных конусов. Эванс радостно несется на полной скорости, проламывая заграждение, за которым ремонт дороги, обвал моста, тектонический разлом, Марианская впадина и ворота в ад до кучи. Эванс запивает ксанакс водкой, пытаясь выбить клин предвкушением омерзительного утра. Утром он не может отделаться от ощущения похмелья и мысли, что военная форма, любая, блядь, идет Себастиану просто до неприличного. Себастиан же сидит напротив за столиком, совершенно припизженный, в растянутой футболке, с каким-то немыслимым сюром из волос на голове, пьет кофе, приоткрывая глаза только когда ставит стаканчик на поднос. Крис пялится. Не конкретно причем, а как-то сразу на всего Стэна, и каждой замеченной деталью его бьет в мозг. Метод проведения лоботомии внезапно изменился, эксклюзивно для Кристофера Роберта Эванса — тонкой тяжелой спицей в темечко: тюк — широкие округлые плечи, тюк — изгиб шеи, тюк — свернувшаяся в ключичной впадине цепочка, тюк — длинные нервные пальцы в кольцах /зачем надевать их, если перед съемкой снимать придется/, тюк — покрасневший от горячего кофе подвижный рот. И последнее — уже не спица, полноценный удар, как будто Хемсворт притащил натуральный Мьёльнир и приложил со всей своей божественностью прямо по макушке. Внезапно охота брякнуться в обморок, завалившись на спину, комично дернув ногами в воздухе. Себастиан смотрит вопросительно и облизывает губы. Кто-то выживал после двух прицельных ударов молотом Тора по голове? Нет? Как странно. Крис дергается, рассыпает сахар, опрокидывает остатки кофе на шорты, матерится и, не глядя, упасигосподи, на Стэна, сбегает к гримерам. Пристальный тяжелый взгляд Зимнего Солдата Эванс чувствует спиной даже сквозь закрытую дверь. И никак не может отделаться от мысли, что винтовка у того не бутафорская. Похоже, вместо Фьюри к расстрелу решили приставить Капитана. Крис мелочно жалеет, что это не так. А было бы так славно, закончить съемки прямо сейчас, рвануть домой, поплакаться в жилетку матери или психотерапевту, Скотту выговориться, начав с «нет, ты прикинь, братишка, как меня переклинило». Нажраться в синюю свинью и забыть все нахер. Всю эту ересь, эту немыслимую больную поебень под названием Себастиан Стэн. Это бы не сработало. Крис задумчиво ковыряет ногтем крашенный пластик щита и флегматично обозревает кромешный пиздец в своей голове. Пиздец ласково улыбается ему себастиановыми губами, и Эванс ловит из чужого разговора слово, которое не мог подобрать вот уже несколько лет: «непристойный». У Себастиана Стэна совершенно непристойный рот. Крису вдруг кажется странным, как он вообще этим ртом, ну, здоровается, например, пиццу заказывает, разговаривает с матерью, журналистами, детьми, самим Крисом, потому что, если посмотреть немного дольше, то складывается однозначное впечатление: либо стоны — либо матерщина. Ругается Себастиан редко, но крепко и вдохновенно. А вот как стонет, этого Эванс не слышал. Это неожиданно и до абсурдного обидно. Это все, край, приехали — конечная. У Криса Эванса неебические проблемы. Крис Эванс, по ходу, втрескался. В коллегу. Заебииись. Вот именно этого, для полноты жизни и не хватало. Вот так, в момент, как удар в лицо, унизительная пощечина: тебе так сладко было жить, парень, а вот на, подавись, как тебе такой расклад! Подавись собственными слюнями, которыми ты капаешь теперь на почти-что-друга. Крис облизывает пересохший рот, прилипая взглядом к Себастиану, вывалившемуся из гримерки. Костюм Зимнего Солдата выглядит плодом коллективной фантазии ребят из kink.com, и реакция на это, спасибо, соответствующая — еще одна пощечина — жаром обжигает лицо и шею, душным, болезненным. И хочется прямо сейчас позвонить брату и выдать нечто концептуальное, вроде, «слушай, Скотти, вот объясни мне, как ты понял, что ты гей, и без всяких там «просто понял» или «так исторически сложилось», а прям обстоятельно, с подробностями, а то у меня тут трындец, кажется». Хочется подойти к Себастиану, за плечи встряхнуть, вцепившись в эту порно-куртку, смяв пластик на левой руке, рявкнуть в лицо, прямо в губы его эти, хрен с ним с костюмом, ему с таким вот ртом прямо в порно дорога, пиздец бы звездой был, мировой, блядь, величины, прорычать, ну за нахреном, ну вот ты мне скажи, занахуя ты тут взялся, откуда ты вообще свалился на мою голову, такой, блядь, хороший весь из себя, такой душка, самый милый парень на планете, а смотришь волком, почему, твою мать, это все мне прилетело, за что ты мне, почему ты, почему мне, какого хрена? Почему, даже когда мы стоим вплотную, и ты смотришь мне в глаза, сука, в душу, в печень, даже тогда ты как будто за километры отсюда, почему, твою мать, посмотри на меня, дьяволище ты румынское, посмотри, что ты делаешь со мной, вот нахуя мне это сдалось все. Как мне теперь работать с тобой, как мне жить теперь вообще. — Ты пялишься, — выдает Скарлетт, шумно втягивая сок через трубочку. Эванс подскакивает, роняет щит, и чувство собственного достоинства, кажется, роняет тоже: — Ты чего здесь? — спрашивает. И думает: твою, блядь, мать; думает: ну почему не Скарлетт, ну почему именно Стэн… Йоханссон ухмыляется: — Ты пяяялишься… — она растягивает гласные и делает страшные глаза. — Ты проецируешь, — отвечает ей в тон Эванс. — Ты это выговорил, — с комичным восторгом удивляется Йоханссон, и Крис не может не рассмеяться. Это нервное. Прямо сейчас ему в руки должен упасть кармический Оскар с золотой пальмовой ветвью в руках. — Свали, чудовище, я занят, — улыбается Эванс и показательно прячется под щит. — Ага, я вижу, — капает кислотно на пластик, проедает его, как кровь ксеноморфа, оплавляет кожу над воротником. Крису очень хочется сбежать за канадскую границу, в огромный глухой лес, где подозревать его в нехорошем смогут разве что медведи. А на медведей охотиться не запрещено. Не приведи господь, Йоханссон возьмется за него всерьез. Пустой стаканчик из-под скарлеттового сока прилетает Крису по голове, как знак свыше; меткость броска пугает, Скарлетт ржет из-за угла и корчит рожи, Маки отбивает ей краба и лезет обниматься. Крис даже не обижается. Себастиан крутит в пальцах пластиковый нож Зимнего Солдата. /Канада это слишком близко, да и медведей всех не перестреляешь/ Редфорд улыбается Стэну, как любимому падавану, и тот, в ответ, загорается таким искренним восторгом, что Криса тянет прикрыть глаза ладонью. От внезапной мысли перетряхивает, как от разряда: почему Редфорд? Почему от меня ты так не искришь? А потом вольтаж зашкаливает: — Я хочу. Я это хочу, — думает Эванс и всерьез пытается спрятаться под щитом хотя бы от своих мыслей. Приплыли, блядь. Сушите весла, сэр, и идите на дно. Идите, сэр, нахер. Румынская сволочь — как айсберг, материализовавшийся внезапно посреди олимпийского бассейна, Крис напарывается на него брюхом, но прет дальше, это же царапина всего лишь, кремчиком помазать, и следа не останется, но это мысли не Эванса, — все помнят, что стало с Титаником, — это — его болевой шок, потому что вода в бассейне уже красная, а он волочет за собой шлейф из собственных внутренностей. Иди на дно, Эванс, скройся уже. Он прощелкал этот момент, когда еще можно было, ну, не то что уйти от столкновения, но хотя бы обогнуть, развернуться, чтобы прошло по касательной, а не вот так вот, смертельно. Потому что внезапно и полно приходит осознание, из разряда псевдомилостивых вселенских озарений, что вляпался, как никогда, поздравляем, какой масштаб, какой размах, какая трагедия! Крису Эвансу вообще-то без надобности какие-то трагедии, он не из тех, кто считает, что великое искусство растет только на крови и страданиях. Ну, зато теперь у него есть все шансы проверить эту теорию. Видал он такие проверки, если честно. Но Стэн улыбается, как-то вскользь задевает улыбкой и Криса — косым солнечным лучом по лицу, — и у того сразу отказывает какой-то важный орган, который отвечает за здравый смысл и за то, чтобы не хотеть коллег-мужчин. Мозг, — думает Эванс вслед отказавшему, — это вот щас был мой мозг. Завтра у них первая совместная репетиция рукопашки и только в этом даже чувствуется какой-то подвох. Редфорду нравится Стэн. Маки нравится Стэн, и Фрэнку, и обоим Руссо. Чертов Стэн нравится каждому встречному, словно он одним своим взглядом превращает все вокруг в щеночков, котяток и деньги. Раньше Крис думал, что так может только он сам. Конкуренция, однако. Но дело и не в ней, — в том, что под этим взглядом Эванс сам — щеночек, не более чем, замирающий подобострастно-внимательно, в надежде на одобрительную улыбку. Рукопашка. Гадство. Покадровая раскладка сцены отпечатана, видимо, на машинке из позапрошлого века с мертвым картриджем и изветшалой лентой. В скудном трейлерном освещении глаза от чтения начинают слезиться. Это издевательство. Или это специально, и нужно прогреть листы над огнем, чтобы проступила древняя рукопись. С рецептом философского камня, эликсира бессмертия, рождественской индейки двоюродной тетки Йоханссон и цифровыми ключами к Розвеллу и Форт Ноксу. Лучше бы там были практические советы по дальнейшему выживанию. Эванс болтается по тесной комнате, натыкаясь на углы, и бесится. Боевка напоминает сальсу в понимании престарелого главы якудза. Не сказать, что он был к этому не готов, он был, да, он пашет на эту фигню уже почти пять лет. Но какие-то моменты он, на читке, похоже, пропустил (как то: влечение к экранному антагонисту). В любом случае, все это шлифуется по ходу. Руссо, честное спасибо им за это, не зажимают в жесткие рамки напечатанного сценария, позволяя где-то импровизировать, где-то отклониться, а иногда прощают даже откровенную отсебятину. Редко, правда. В кармане штанов неожиданно мешается, Крис достает помятую пачку сигарет и запинается о ковер. Ну блядь, ну здравствуйте. Сигареты принадлежат румынской нечисти. Ну кому еще, правда, ведь по закону подлости. И вот надо было забыть, что сам согласился, мелочь же — стэново: кинь к себе куда-нибудь, а? Кинул, почему нет. Крис ведь бросил, полгода не курил, да даже не тянуло, ну ебана в рот, ну что за подстава опять. Горло сводит враз, рот пересыхает и пальцы начинают дрожать. А он еще не прикурил даже. Марка незнакомая, и остается только надеяться, что Стэн притащил ее не из Амстердама, и травкой сигареты не нашпигованы. Пламя лижется хрустко и красно, Эванс затягивается на пробу. Крепко, сука. Вторая затяжка идет глубже, тяжелее, бьет изнутри в грудь, в голову, горло царапает, и на языке горько, привкус сложный, много намешано — хороший табак можно пробовать как вино. Вкусно. Это почему-то ощущается странным, до клинического — курить чужие сигареты — как нитка между ними, невидимая и неосязаемая, воображаемая, блядь, но она звенит, — как причастность. Нет, — причастие. Словно Себастиан курит с ним сейчас и сигарета кочует из губ в губы, одинаковым вкусом во рту, мелкими частицами слюны, непрямой поцелуй, пиздец бред, там явно не только табак. А Крис давно хотел посмотреть тот спектакль, пару месяцев уже валяется в закладках на лэптопе, это еще до всего этого трэша было, не вспомнить сейчас даже, почему хотел посмотреть. Ну, кроме Стэна. Должно же там быть еще что-то. Ах, да, Пулитцер за пьесу. И Криса как-то несет вроде, в сторону, ну накрыло же уже, сейчас-то можно посмотреть, куда хуже-то. И он открывает видео, качество дерьмовейшее, но недостаточно плохое, чтобы не передавать явственно маслянистые блики на голом торсе чертова Себастиана Стэна. Всегда есть, куда хуже. Дерьмо случается и не ведает границ. Твою-то пресвятую матерь, думает Эванс, голодно залипая в экран и подкуривая уже третью сигарету подряд. Отработали вместе год, потом полтора не виделись, ну нормально же было все, даже не вспоминал почти. А тут — две недели прошло и все, мрак, хоть на стенки лезь. А Стэн еще такой милый славный парень, что не поймешь никак, что он на самом деле такое. Да Крис и не пытался понять, не надо было, ни к чему, лишнее. А стоило, видимо, копнуть, разобраться, разочароваться заранее, до всего этого, по методу прививки, чтобы не бил сейчас так сильно этот морок по мозгам.