Ересь

      Откуда вообще все это вылезло, думает Эванс, сидя на капоте машины и наблюдая съемку сцены Зимнего и Черной Вдовы. И нет бы смотрел на задницу Скарлетт, нет, он на Стэна смотрит, как приклеенный. И зубы прямо сводит от того, как тот с ней аккуратен, не приведи господь силу не рассчитает или мимо бедра промахнется, смешно даже, как будто Йоханссон не человек, а куколка из шелковой бумаги, тонкой такой, в которую обычно упаковывают дорогие часы, дорогие ручки, дорогое женское белье, дорогое все вообще. Почему это так бесит? Почему Крис вообще здесь, мог бы спать еще, так нет же, приперся, залив в себя пол литра сладкого кофе. Хочется покурить — все, сорвало его, все усилия псу под хвост, и как он объяснять собирается Себастиану нехватку сигарет в пачке? Не было печали, а теперь поработай со Стэном. И пойми, как охренительно легко тебе жилось до этого. Откуда, блин, с какой стороны ему въехало этим безумием? Внезапно еще так: снегом на голову, громом в ясном небе, бесом в ребро, предстоящим ударом коленом в солнечное сплетение. Как заколдовали, честное слово. Надо к гадалке, пусть подтвердит диагноз, что да, румын, да, взгляд, как у вурдалака, хотя эта шутка уже с бородой, нет, не цыган, но хер знает, кто у него была бабка и не запрятаны ли у него самого где-нибудь переплетенные красной лентой колосья и колода таро. Иногда Стэн выглядит так, словно потерял где-то на площадке двадцать человек табора с конями и своего ручного медведя. Нет, Канада — точно не вариант. Команда «снято» звучит совсем близко, Джо выскакивает из-за ширмы слева, аплодирует, довольный, как Создатель в последний день творения. И, по цепной реакции, хлопают уже все, коротко, но воодушевленно, гримеры, размахивая полотенцами, слетаются, как воробьи, в облаке пудры и талька. Скарлетт виснет у Стэна на шее и, словно ей пятнадцать, болтает ногами. Эванс, от умиления, скрипит зубами, пугая стоящего рядом техника. Эванс ловит светлый взгляд Стэна и думает: с хрена ли я такой мудак. Взгляд стремительно темнеет. Как в замедленной съемке, Себастиан опускает Скарлетт на землю, скользяще уходит из-под рук гримеров и идет прямо к Крису. Жутковато, правда. Он останавливается в паре шагов, стаскивает намордник и, по степени воздействия на мозг, это как если бы он расстегнул ширинку прямо сейчас. У него красные, воспаленные губы, он облизывает их, и у Эванса заканчиваются мысли. /можно? / молча кивает Стэн на крисов стакан кофе. Ну что за, его минутой ранее едва не закопали под бутылками с водой, но да, бери, — кивает в ответ Эванс, и, похоже, он отказать ему не способен вообще. Кофе — пожалуйста, сигареты — твои, зажигалку — я прикурю, рядом сесть — да хоть на колени можешь, да, на мои, если хочешь мне по морде дать — валяй, я авансом заслужил. Но Себастиан ограничивается глотком кофе и сигаретой. И приваливается рядом к бамперу, прижав фильтр губами, начинает расстегивать ремни на куртке. Он фыркает и дергает головой — волосы лезут в глаза, а Крис не знает, как предложить ему, что? Подержать? Очень смешно, да. — Знаешь, я ему сочувствую, — усмехается Стэн, перехватывая сигарету пальцами и выпуская дым через нос. — М? — мычит Крис и думает, похрен, кому, мне посочувствуй, проклятие ходячее. — Да Солдату. Меня двадцать минут четверо запихивают в это орудие пыток. Но удобнее оно от этого не становится. Это же невозможно. На мне даже трусы выжимать можно. Как он работал в этом вообще, — бурчит он, стряхивая пепел, и валится спиной на капот, раскидывая руки. Не думай, мысленно пинает себя Крис, не думай совсем, что у него там можно выжимать. — За идею он работал, строил коммунизм, — шутка так себе, но чувство юмора испарилось вместе с потом с себастьяновой шеи. Отколдуй меня обратно, думает Эванс, скашивая глаза вправо. Под взглядом оказывается перетянутое ремнем покатое бедро, пах, и кусок впалого расслабленного живота в сетчатом прямоугольнике нижней футболки. На костюме Кэпа — такой же прямоугольник и Крис как никто знает, что толку от него — фиг. Острое желание, слепящее, внезапное — вжаться ртом в эту сетку, слизать соль с кожи — иссушивает губы до наждачного. Что? У Криса картинка перед глазами мутнеет, расплывается куда-то, от холодного ужаса, что он сейчас вот этого хотел. И повело. Покренило почти — вправо, ближе к горячему, раскинутому на глянцевом сером металле. Средь бела дня. На съемочной площадке. Стэн. Друг и коллега. Мужчина. Пиздец. Отколдуй меня, ну пожалуйста, верни, как было. Если ты мне так мстишь за что-то, за те латексные синие шорты, да? Я понял все, не надо больше, я больше не буду, сделай так, чтобы меня отпустило. Еще немного и Эванс начнет просить вслух. Чтобы молчать, присасывается к стакану кофе, пытаясь не пытаться распробовать вкус чужих губ на ободке. — Ладно, — стонет Себастиан /о, стон в копилку, не совсем то, но для начала/, поднимаясь и скатываясь с капота. Хлопает ладонью, окованной пластиком, Крису между лопаток, предварительно, сука тактичная, дождавшись, когда он уберет стакан ото рта, — через два часа прогон, Кэп, помнишь? Не понимаю, чего ты подорвался, мог бы спать еще, — и улыбается мягко, и ответа не требует, и уходит, сжав напоследок плечо у самой шеи. Милый чудесный Себастиан. Пять с гаком футов сплошной подставы. Два часа до репетиции. Внезапно тянет пойти и подрочить, кроме телесного голода — рассудительная мысль, по незаменимому мужскому правилу «перед свиданием лучше передернуть». Прогон боевки сложно, даже с натяжкой, приравнять к свиданию, хоть на этом спасибо, но принцип, к сожалению, тот же. Не судьба. По дороге к трейлеру его, натурально по-шпионски, перехватывает Маки и уволакивает смотреть чемпионат по крикету. Кто бы мог подумать: где Маки и где крикет? Но Крис внезапно втягивается, совершенно очарованный тонким идиотизмом игры и почти, в итоге, опаздывает на тренировку. Надо было все-таки подрочить, понимает Эванс, со всего маха врезаясь в невидимую вымышленную стену в десятке метров от Стэна. Тонкая черная борцовка выглядит на нем… вызывающе. Ничуть не менее порнографично костюма Солдата. Крис не уверен, дело именно в Стэне или, все-таки, в собственных больных мозгах. Слюна во рту мгновенно сворачивается и ссыхается в абразивную крошку. Себастиан цепляет на зрительный контакт, оглядывает с ног до головы, медленно, почему-то тяжело, но смаргивает тут же эту тяжесть и темноту, и улыбается, сыто и насмешливо: — Я тебя уделаю, Эванс. Провоцирует, сволочь, думает Крис, но не может не поддаться, и ухмыляется: — Ну попробуй, приятель. Они бросаются друг на друга, не дождавшись команды, проверяя друг друга на прочность сразу сериями ударов, сценарная боевка остается только в напечатанном, это пока не страшно, это пока еще игра. От Себастиана окатывает горячим воздухом, азартом, и тонким, терпким запахом чего-то косметического. Криса прикладывает этим всем по голове, клонит в сторону, и он едва успевает отвести блоками сразу четыре удара в корпус подряд, а вот удар коленом — пропускает. Вдох рвется пополам, как капсула с катализатором, злое веселье вскипает внутри, взрывается, и Крис уходит в контратаку, тесня Стэна назад, изо всех сил пытаясь уследить, чтобы не навредить серьезно ни ему ни себе. Руссо по голове за такое не погладят. Но Руссо сейчас здесь нет. Никого нет, кроме них двоих, ебаная мистика — Вселенная отшагнула назад, в пустоту, прихватив с собой все и всех, кроме. И Стэн сдерживается с каждым ударом все меньше, и скалится по-звериному, в дикой улыбке, и глаза у него совершенно сумасшедшие. Они дерутся уже почти всерьез, грязно, улично, и вдруг думается, что Себастиан действительно знает, что это такое — так защищаться. Но сейчас — нет, это все еще весело, и на площадке, вокруг них — тишина просто мертвая. Стэн хорош, правда, очень хорош, его натаскали просто отлично, и он не уступает. Нечисть же, держится на равных, без труда уклоняется, блокирует крепко и умудряется достать — Крис отвык от такого. Он притерся уже к осознанию своей силы, которая из ролей перекочевала в реальную жизнь, когда, если надо — можешь поднять не танк, конечно, но пианино — да, когда, если надо, можешь отмахаться и от четверых. А тут — на тебе. Стэн, словно бы играючи, отправляет Криса через бедро, на маты, плашмя, но нет, думает тот, не сдамся, и задевает подсечкой, роняя внезапно прямо на себя. Успевает поймать за плечи, чтобы Себастиан не влетел лбом ему в лицо, но тому удается выставить руки и оттормозить от крисовой груди. Крису Эвансу отключают свет за неуплату по кармическому долгу. Стэн — блестящий и мокрый, с черными почти глазами, раскрытым в заполошном дыхании ртом, верхом на крисовых бедрах, упирающийся ладонями в грудь, с крисовыми же руками на плечах… Пиздец. Это будет сниться ему до конца его жизни. — Кажется, результат неоднозначен, — сипло выдыхает Себастиан, и Крис ощущает след его дыхания на своей коже. Пиздец. Сбоку кто-то откашливается. Стэн откатывается на мат, вспрыгивает на ноги, как красуется, зараза, и протягивает Крису руку. Тот цепляет ладонь, легко подтягивается и поднимается. Адреналин сыплет под кожу мелкими колкими искрами. Тони смотрит на них так, словно не решил: похвалить или отчихвостить, долго смотрит, молча, обстановку нагнетает, и Крис начинает нервничать. Джо откашливается еще раз и выносит вердикт: — Это было круто, парни, правда, здорово. Но давайте, в следующий раз, вы будете аккуратнее? Мне не хочется на этом этапе съемок искать вам замену, да? Если вы тут друг друга поломаете. Это звучит однозначно: можете понтоваться, сколько влезет, но не портите казенное имущество. Эванс и Себастиан переглядываются, кивают, и, наверняка, оба, чувствуют себя нашкодившими детьми на ковре у школьного директора. И это словно подсаживает их на одну волну, Крис ощущает это, как будто они синхронизировались. Связь, что ли. И тепло. Себастиан впервые сейчас улыбается ему вот так — открыто, как другу. Теперь тебе окончательно и бесповоротно конец, Кристофер Роберт. Их мотают по отработке боя еще три часа и к середине дня хочется только лечь прямо на маты и сдохнуть на месте. Но. Себастиан, внезапно /бывают же в мире чудеса/ и ненавязчиво, утаскивает Криса в город, пить кофе: только они вдвоем, и Эванс усиленно запрещает себе фантазировать лишнее, но это впервые, когда они оказываются вместе вне съемочного процесса и того, что с ним связано. Конечно, от работы полностью не отключиться — площадка всего в получасе ходьбы, но Крис постарается взять все от этого непредвиденного аттракциона себастьянова великодушия. Стэн кажется еще более рассеянным, чем обычно, едва не сбивает с ног какую-то девчушку на роликах, долго извиняется перед ней, и она узнает его, а он все еще удивляется этому. Крис думает: идиот, ты хорош невероятно, тебя обожают до писка и воплей, любого тебя, каждую твою роль, я знаю, я это вижу, и весь каст сходит с ума по тебе, пусть и с поправкой на «чувак с припиздью», но. И я тоже, черт, вот прямо сейчас — схожу. Сходи со мной? А потом узнают и Криса, и восторженный визг усиливается, девушка просит их сфотографировать, вместе, пожалуйста, да, вы можете встать поближе? И, ох, объятия на камеру… этот день хочет доконать его? Ну почему надо все и сразу, неужели нельзя как-то дозированно бить его по голове? Объятье получается крепким и неожиданно тесным — Себастиан придавливает рукой точно по следам от своих же ударов, и Эванс открывает в себе задатки профессионального мазохиста. У Стэна жесткие упругие плечи, мышцы, как каменные, и, под тонкой льняной рубашкой он горячий, словно хренова саламандра. Но он смеется легко, и они никак не могут сделать приличные выражения на лицах, и девушка, Карен, отпускает их, совершенно счастливая, только минут через десять. Себастиан полумертвый от усталости, но светится, и Эвансу кажется, что он сможет найти его даже в полной темноте. И в этот момент, похоже, в этот самый момент Крис безвозвратно влюбляется. И вот это — вот это уже так фигово, что дальше некуда. Эванс себя знает, спасибо, было время, ему нужен будет год, или, может даже, два, чтобы справиться с этим, если все будет плохо. Плохо — единственный исход, потому что он уже влюблен до дрожи в ногах, как мальчишка — навязчиво, болезненно и всецело, а насчет Себастиана все непонятно настолько, насколько вообще может быть. Шутка о том, что Стэн не подписывает контракт, если в сценарии нет поцелуев с парнем, обросла бородой, отжила свое и сдохла насмерть еще в середине съемок первого фильма. Себастиан одинаково хороший со всеми, может с незначительными «больше/меньше» по отношению к конкретным людям, но он закрытый. И классный актер — никак не понять: ты видишь то, что есть, то, что тебе кажется или то, что он тебе показывает. Он как будто уличный фокусник, улыбающийся «следите за руками», а в это время уводящий твои ключи от дома и бумажник. Но они ведь сейчас на одной волне, все еще, да? Крису хотелось бы, чтобы да. Чтобы Стэн был таким человеком — кем-то, кто смотрит с тобой в одну сторону. Но Себастиан смотрит прямо на него, рассказывая о Венгрии и Люксембурге, у него взгляд шамана, которому доступно высшее знание, а Крис походя удивляется, как мало они, в действительности, разговаривают. У Стэна глаза, оказывается, могут быть очень светлыми, и он, именно сейчас, неясно чем, но до дури похож на своего персонажа. И Крис пропускает его следующую фразу, потому что новым озарением ощутимо ударяет поддых. Тут же становится ясно, почему его самого так выбила из колеи смерть Баки Барнса в первом фильме, до физически ощутимой разрывающей боли, до того, что он всю ночь после съемок этой сцены напивался и заработал себе два внеурочных выходных под ругательства режиссера, пусть он-то, в отличие от Стива Роджерса, знал, что будет дальше, пусть и примерно, но знал, что Баки умер, ну, не до конца. У них там никто не умирает до конца. Но ему было больно, намного больнее, чем должно было быть, он отыграл ту сцену с первого дубля и чуть не сдох. И никак не мог понять, почему. А все ведь так просто: еще одно знание от щедрот вселенной: Стив был влюблен в лучшего друга. Вот так. Ни о каком благородстве и героизме речь, оказывается, не шла. У Криса, видимо, что-то происходит с лицом, потому что Себастиан хмурится обеспокоенно, смотрит, мол, чего случилось. Случилось. Мир сошел с резьбы, всего лишь-то, такие мелочи, не о чем волноваться. /вот, оказывается, как?/ Крис смотрит на Стэна, оглаживает взглядом линию ключицы под воротом рубашки, угол скулы, глаза эти светлые, обветренные из-за жары губы, и думает, кто ты? Сейчас — кто ты? Чьими глазами я на тебя смотрю? И приходит кажущаяся спасительной мысль: что если вся эта ересь, эти… чувства — что если это влияние роли, Крис просто заигрался, черт, врос в капитанскую шкуру и не заметил. Подвоха. Что если это просто не его? Это похоже на момент, когда стоишь с петлей на шее, и под ногами дрожат доски эшафотного люка, и ты уже готов, и «я не виновен, но спасибо маме-папе и киноакадемии», и тут вдруг ангел-хранитель машет у тебя перед лицом постановлением о помиловании, с победным «мы знаем, что тебя подставили, мы нашли настоящего убийцу», и веревка лопается. — Эй, Эванс? С тобой все нормально? — треплет Криса по руке Себастиан, — а то у тебя лицо такое… — Он был влюблен? — сипит Крис. Себастиан моргает недоуменно. Эванс откашливается и начинает заново: — Стив был влюблен в Баки, как думаешь? Стэн молчит, глядя пристально, делает глоток кофе /как он может пить такой сейчас, в адову жару, сладкий и черный, словно хочет словить сердечный приступ/ — Ты странный, Эванс, знаешь? Ты мне скажи. Это ты играешь Стива. Крис смотрит в свой латте, надеясь, что там вдруг окажется крепкий алкоголь. Но нет, он, похоже, все еще недостаточно хорош, чтобы превращать воду в вино, а кофе — в бурбон. Поднять взгляд на Стэна почти невозможно. И Крис отвечает: — Знаешь, я все никак не мог понять, почему он не выбрался с самолета. Он ведь мог, мог хоть что-нибудь придумать, чтобы спастись. Но он даже не пытался. — Самоубийство? — вполголоса спрашивает Себастиан, и Крис-таки смотрит. Ожидает насмешки, может быть, но нет — светлые глаза серьезны. Эванс пожимает плечами. И Стэн все же смеется, только мягко и совсем необидно: — Капитан суицидник, кто бы мог подумать, да? Хотя, не могу сказать, что не понимаю, — пауза долгая, он прищуривается, — А вообще, с чего вдруг такие вопросы? Тебе во сне Фред Астер отсыпал просветления под песочную чечетку? Крис откровенно теряется: — Почему именно Астер? — Ну не знаю, нравится он мне, - пожимает плечами Стэн, — но, специально для тебя, пусть это будет Кэри Грант. Я знаю, ты любишь Кэри Гранта. Знает он, ну еще бы. — А ты любишь Астера. Нравятся танцы? Себастиан кривится и делает глоток кофе, словно запивает собственный, еще не прозвучавший ответ: — Эванс. Половина того, что мы делаем, это гребаный балет. Не сегодня-завтра продюсеры решат, что трико это уже не модно и нацепят на нас пачки, или как там эти пушистые юбки называются. А я не хочу юбки, мне не пойдет, я уверен, — Стэн жеманно кривит губы и хлопает ресницами. И Крис смеется. И это только наполовину выглядит смешно, потому что остальное это «какого хрена у него такие длинные ресницы». И нужно сгладить этот момент: — Самое страшное я уже оттанцевал, не переживай. И, не знаю, как насчет юбок, но те милые маленькие прозрачные крылышки будут на тебе очаровательны, — и да, это немного месть. Себастиан делает страшные глаза, а в следующую секунду на Криса смотрит его Солдат, и это зверски жутко — под его взглядом в крисовом латте вместо сахара выпадает осадком лед. — Вот как ты хочешь это представить, крылышки и юбки, Эванс? Готов спорить, что завтра я изваляю тебя, как девчонку, по каждому мату в зале. Если хочешь, в крылышках и юбке. У Криса куда-то отваливается способность к связной речи: вот прям так просто? Сейчас они ударят по рукам, а завтра Стэн сыграет балеринку? Боже, почему это даже в мыслях звучит так… провокационно. Чертов Стэн, с которым все превращается в «я видел порно, которое начиналось так». Кто кого здесь берет на слабо? «Изваляю-как-девчонку». Блядство. Но, ладно: — Если ты выиграешь, что буду должен я? — А если выиграешь ты? — ехидничает Себастиан. Крис дергает плечом, предлагая: — Можем поспорить на интерес. Проигравший будет должен одно желание. /что ты творишь, идиот, что ты, мать твою, за нахер творишь, ты вообще кукухой поехал? / Себастиан соглашается, мягко посмеиваясь, и они разбивают руки прямо над столом, рискуя опрокинуть сахарницу. — Так все-таки, что за вопросы вселенского масштаба? И, твою господню срань, это явно не тот вопрос, на который Крис хоть сколько-нибудь готов ответить. — Я просто думал, — Эванс мнется. Мнется, как салфетка у него в руках, — а что насчет Баки, как считаешь? Его-то играешь ты. /Молодец, Крис, мастер по переводу стрелок/. Стэн смотрит так, словно вот прямо сейчас эта стрелка прилетит сраным гарпуном Крису же в глаз. Но его взгляд быстро смягчается, и слабое пожатие плечами сопровождается долгим глотком кофе /Крис старается не думать, насколько сладкие, поверх горечи, должны быть его губы/, но он отвечает, привычно глядя прицельно сквозь Эванса. Похоже, в какой-то колдунский цыганский экран-суфлер, который не видно больше никому. — Не знаю, — и его голос медленный и низкий, — не думаю, что слово, которое ты употребил, тут уместно. Эванс вскидывает брови, поясни, мол. — У древних греков была концепция, типа разных видов любви, не помню точно, — он поджимает губы, — но например сторге — любовь к собакам и детям, филео — братская. Эрос, понятно из названия, тут это Картер, без вариантов. Но как-то возвышенно слишком. — у Стэна подвижные руки, грани колец мягко бликуют, слушаясь малейшего жеста, отсветы — как какая-нибудь всратая феечная пыльца, с эффектом контроля сознания, — Мне всегда казалось, что твой Стив был влюблен в нее, как в недостижимый идеал, в какую-то мечту, знаешь, которая хороша только пока мечта. Он же художник, он ровно в том же виде мог влюбиться в очередную мадонну-с-младенцем-от-первого-брака в любой картинной галерее. И есть еще: агапе — любовь безусловная, библейская. Как раз та, которая всепрощает, долготерпит и еще дофига всякого. Я вообще не верю, что говорю обо всем этом, но, мне кажется, что это ближе в ту сторону. Такие мои мысли, наверное. — Себастиан снова пожимает плечами, но теперь это значит, что пламенная речь закончена, можно аплодировать и расходиться в компании пошатнувшегося мироощущения и чувства тленности бытия. Короче, «грустно, но правда» или «поплачь и сдохни». Эванс гипнотизирует остатки своего кофе и думает, что ему не помешала бы кнопка reset. Отличная была бы кнопка: ткнул булавкой куда-нибудь в бочину и мозги сразу собираются, как дзен-кубик рубика, с длинной и подробной инструкцией к жизни на углу. — А ты не ответил, — Себастиан не унимается. Он, оказывается, любопытный. И азартный. Почему этого не было видно раньше? Валяния на матах в тесной сцепке, видимо, сближают не хуже нокии и водки. Замечательно. Крису совершенно нечего на это ответить. Ему нечем крыть — его блеф скоро будет раскрыт, а он остался без фишек и карт. И он даже не знает, что именно поставил на кон — что успел проиграть. В том, что он проиграл, вот так — загодя, он не сомневается. Его спасает телефонный звонок: ему пора возвращаться на площадку, и по дороге, он решает, что закажет своей ассистентке шикарнейший букет и самую большую коробку самого лучшего шоколада, что он сможет найти в Кливленде. Ее звонок на самом деле его спас. Ночью Эванс гуглит, о чем говорил Себастиан. Читает, нервно прикуривая, и думает: нет, не агапе, там другое слово. Мания. Он засыпает только к утру, почти до рассвета мучаясь попытками справиться с паникой. Слово пугает его каждой из немногочисленных трактовок. Тугие витки болезненного напряжения, накрученные за ночь и утро на позвоночник, расходятся, как объятья убитой змеи. Эванс пялится на Себастиана много долгих-долгих секунд. Не может понять, смеяться ему или плакать: Стэн, в полной экипировке Зимнего Солдата, здоровый и черный, как хренов Бэтмен, стоит, лениво перекидывая из руки в руку пластиковую винтовку, и оживленно обсуждает что-то с Джеймсом. Под портупеей, похожей на собачью шлейку, держащей автомат, бунтарски, абсурдно нагло торчат прозрачные, обсыпанные блестками, пайетками и розовым пухом, маленькие крылышки, по форме напоминающие больше стрекозиные. На фоне широченной себастьяновой спины, убранной в черную кожу, это ажурное, блестящее, бело-розовое безобразие выглядит… ну, предположим, странно. Как плюшевая зефирина на приборке армейского БТР. Неуместно. Дико. Смешно. А Себастиан, похоже, хотя бы на площадке избавился от своего страха показаться смешным. За один из ремней, плотно обхватывающий стэново бедро, заткнута волшебная палочка, тоже — в блестках и перьях, с радужно мигающей звездочкой на конце. Зашибись. Смеяться, на практике, не охота вовсе. Ладно, черт, не вечно же тут стоять. Крис идет тихо, медленно, уверенный, что отлично изображает крадущегося тигра и затаившегося дракона разом, и прилежно старается не смотреть ниже треклятых крылышек, отвлечься от звездчатого мигания этой палочки-нихрена-не-выручалочки, потому что ее витой блестящий стержень лежит наискосок в изъеме правой себастьяновой ягодицы. Блядь. Эванс хлопает Себастиана по плечу, подчеркнуто весомо, и сжимая, держит, наклоняется почти к уху, внутри обмирая весь, но спрашивает вкрадчиво и елейно, в лучших традициях киношных маньяков-садистов: — Где обещанная юбка? Стэн дергается, оборачивается, — Криса щекочет прядью его волос, — и смотрит, со скепсисом: — Юбка налезла мне только на ногу, одну, а это несерьезно. — Но уговор был «в крылышках и юбке», а не «в крылышках или юбке». — Прости, ты представляешь мои размеры? Девочке, у которой я реквизировал вот это, — Себастиан машет рукой от бедра за спину, — восемь лет, и она ребенок, а не косатка. — Попросил бы у Скарлетт, — Крис пожимает плечами. — С каких пор она такое носит? И прекрати загрязнять ход эксперимента, Эванс. Тот возмущается: — Но ты нарушаешь условия этого хода! Ты без юбки. — Ты так произносишь это «без юбки», словно я без всего вообще, — парирует Стэн. — Вам посоветовать хорошего адвоката по разводам? — подает голос Джеймс, уставший наблюдать за этим цирком, — спорите, как престарелые супруги. Себастиан упирает кулак в бедро, второй рукой вскидывает винтовку: — Нам почти по сто лет, юноша, не мешай взрослым дядям разговаривать. — Взрослые дяди будут сегодня работать? Или сначала обсудите платья на выпускной? Устами младенца… Они и работают. Крис видит, как неудобно Стэну с этими чертовыми крылышками, вилисса из него никакая, на самом деле. Но он не отступает, упрямый и упорный, а Эванс иррационально, и совсем панически боится продуть. Не то чтобы он думает, что Себастиан спросит с него что-то унизительное или опасное, но только лишь этими категориями страхи Криса не ограничиваются, а что происходит в колдунской румынской голове — загадка из разряда «кто убил Лору Палмер». Криса спасает случайность. Снова. Где-то на площадке что-то падает, грохочет, матерится в несколько голосов, Себастиан отвлекается, не успевает выставить блок, и Эванс влетает в него, по инерции, и валит на спину, под вафельный шуршащий хруст разломавшихся вилиссьих крылышек. Из-под себастьяновых плеч брызгают блестки и стразы, оседают на черной коже, на волосах, Криса еще мажет дракой и он не может отделаться от ассоциаций с кровью, и разумная мысль, что им наваляют по первое число за эти блестки на костюме Зимнего, остается где-то далеко, потому что у Себастиана взгляд маньяка, улыбка безумная, добрый вечер, Кларисса, он совершенно не выглядит проигравшим, когда вот так смотрит и облизывает пересохшие губы. И Эвансу сейчас самому хочется нацепить на него маску Солдата, скрыть, спрятать этот рот от себя самого — от греха подальше. — Ладно, Эванс, — смеется нечисть, — я понял, ты большой, сильный и страшный, ты победил. Но, может, ты слезешь с меня уже? А то ты еще и тяжелый. Крис стягивается с горячего тела, отлавливая машинально собственное нежелание, помогает Стэну подняться и тупо пялится на раскрошенный блестящий пластик. Штопором уводит куда-то в символизм и дешевую романтизированную мистификацию. Что-то о падших, сломанных крыльях и грехах. — Чувствую себя Люцифером — задумчиво тянет Себастиан сбоку, а потом внезапно тыкает кулаком в плечо, — ты лишил меня крыльев, Эванс! — и праведный гнев в глазах, словно и правда. Лишил. Крыльев, ага, будь они неладны. На одной волне, да. В одну сторону — все так. Крис улыбается: — Я куплю тебе новые, лучше этих. Себастиан смотрит исподлобья и закусывает губу: — С перышками? — С перышками, — серьезно кивает Эванс, очень стараясь не заржать. — Тогда ладно, — соглашается Стэн, нарочито капризно надув губы. О том, что крылышки принадлежали вовсе не Себастиану, никто, конечно, в тот момент не вспоминает. Джеймс, в ответ на одновременно грохнувший хохот, только закатывает глаза. В итоге он размазывает их обоих по матам в зале, не жалея ни сил ни ругательств. О том, чтобы пожалеть Криса или Себастиана, речи, конечно же, не идет вообще. Они расползаются к трейлерам только под вечер, чуть ли не на карачках, вяло переругиваясь в абстрактной манере. Стэн, все еще присыпанный блестками выглядит так, словно его отлюбила толпа бразильских стриптизерш. У Криса во рту сухо и солоно от желания облизать себастьянову шею, от ключиц, расходящихся крыльями ударного беспилотника, до самых ушей, до висков, закрытых непрочно тонкой, нежной кожей. И ему страшно от этого до оторопи, до почти полной потери контроля над своим бла-бла-речевым-аппаратом, так, что он, случайно, просто невпопад ответив, может продать душу дьяволу, а последние штаны променять на лопнувшую балалаечную струну у ручного медведя. Крис ненавидит терять контроль, над собой или над происходящим. Хотя, нет, хер с ним, с происходящим. Неспособность совладать с собственным разумом — вот где настоящий пиздец. Эванса тащит к Себастиану, как канатом — глупый невидимый мим, с полномочиями высшей силы, вдруг решил сыграть свое представление с ними — и Криса тянет теперь к светлоглазой румынской нечисти, и тяге этой нет ни преград ни пределов. Господи, садись и пиши трагедию. Что-то между битниками и Шекспиром, с легким флером фантазий на тему специфического фольклора. Эванса с души воротит от всего этого дерьма, правда-правда, ему не уперлись в хрен битники и душевные страдания, ему не упала на хер собственная неуправляемая одержимость. Он больше тридцати лет прожил без этой ебани, зачем сейчас-то? Зачем это, господи прости, чертов Себастиан Стэн? Это какой-то цыганский приворот, блестящая разноголосая магия: глаза, монетки, цепочки, пи-си-пи на пляшущих кольцах, ловкость рук — и никакого мошенничества, гипноз, такой, что каждая третья мысль у него — о медведях. Крис не знает, как с этим справиться. Себастиан проиграл ему желание. Любое, на самом деле, желание. Эванса ведь никто не ограничивал. Он лежит на кровати в трейлере и думает, выбирает: Отсоси мне Поцелуй меня Дай мне раздеть тебя, снять с тебя сбрую Солдата. Обними меня Разденься для меня Дай мне оставить засос на твоем бедре Скажи мне, кто ты Отколдуй меня Ответь мне Исчезни Люби меня Язык сворачивается улиткой, пристает испуганно-сухо к небу, Крис вряд ли сможет озвучить хоть один из вариантов. Это было так жестоко, со стороны Себастиана — проиграть Эвансу желание, заставить его выбирать — из бесконечности возможностей, вот так — смело и равнодушно-щедро, насмешливо «ты победил». Выбирать из собственных желаний то, чего ты, на самом деле, даже не хочешь. Пряча жадно и обиженно то, чего хочется всем собой. Крис совсем не ощущает своей победы. Контроль, Эванс. Он попросит что-то нейтральное. Приемлемое. Кофе. Или залезть под юбку Скарлетт и щипнуть ее за ногу. Он пожелает что угодно, кроме того, чего желает он сам. Это обидно, просто до смешного, как будто ему пять и ему предложили: или энциклопедию юного орнитолога или машинку на радиоуправлении, а ему ни того ни другого не надо, он мечтал о телескопе. Но вариантов — немного, а главное — почти мечта — остается за кадром.