Ересь

      Что Крис Эванс умеет отлично — так это гнать. В нужный момент, даже без прыжка, без щелчка, без приседа в низком старте — гнать высоковдохновенную пургу на любую тему и в любом направлении, и непреложный закон «верь в собственный пиздеж» — работает безотказно. Он верит — и ему верят. С нуля до сотни за считанные секунды, как чертов МакЛарен, и вот все уже слушают его, разинув рты, на двух его сотнях забывая собственный вопрос. Ему, конечно, далеко до Хиддлстона, который может часами переливать из пустого в порожнее, отвечая одно и то же разными словами и с качеством лучшего профессора английской литературы какого-нибудь Оксфорда. У Криса расход топлива оказывается как у Доджа Рам, но ему много и не надо —он берет нахрапом. Он это умеет — лучшая защита — нападение. Иногда — нападают на него. — Когда Себастиан возвращается? — с невинным лицом спрашивает Скарлетт, причмокивая приторным кофейным коктейлем. Эванс внезапно ловит козу, двигатель крутит вхолостую и он глохнет, не успевая даже открыть рот. Скарлетт тоже — подстава. Это напоминает мелкомасштабный заговор, из тех, которые никогда не воспринимаются всерьез, а в итоге — наутро — на центральной площади куча трупов и какой-то плешивенький диктатор уже объявляет войну всему миру и повышает цены на воздух. Это напоминает паранойю, Эванс. И он поворачивается к Йоханссон, с таким же невинным лицом отвечает, мол, через неделю, а тебе чего? — Да ничего, — пожимает она плечами, — соскучилась, думала еще увидимся до премьеры. Он славный, его тут как-то не хватает. Крис хмыкает. Йоханссон хмурится, стукает его кулаком в плечо — едва ли он вообще чувствует это как удар, — Что? Ты же не будешь отрицать, что он зайка, тем более, вы вроде как решили свои разногласия. — Я бы этот так не назвал. — Разногласия? — ну да, блядь, и это тоже. И то, что решили — под охренительным вопросом. — Нет. Я про зайку. У меня скорее язык отвалится, если я его так назову. А потом мне это отвалившееся Стэн в задницу затолкает. Скарлетт усмехается, булькнув коктейлем: — Ну да, конечно, ваши грубые мужские ласки, куда там всяким зайкам. Дураки вы, ты дурак, Себ такой мягонький. Крис Эванс, дамы и господа, гений актерского мастерства, виртуоз импровизированного самоконтроля, новое лицо и тело статуэтки Оскара, со скульптурно проработанной задницей и кубиками на прессе, Мельпомена со стоящим хером и бородой, — он умудряется с превосходно-индифферентным лицом — всего лишь моргнуть. Даже не хмурится — великолепная игра! Браво! Проходящие мимо техники рассыпаются в овациях и штабелями падают ниц. Крис моргает второй раз. Внутри — как отключение света, когда вся электроника мрет в момент. Хлоп — и черный экран. Черный экран у Эванса в голове. Йоханссон это видит, как только устроены мозги у баб — хер поймешь, но достаточно всего ничего, и ты смотришь, и понимаешь, седея от ужаса даже в подмышках, что она уже все просекла, уже знает, где ты был, где ты лгал, и в каком возрасте начал дрочить. И у Скарлетт в глазах именно это — всезнание, и самодовольство, и почти наигранное удивление: — Что не так? У Криса за спиной — глухая расстрельная стена, бежать некуда, и некому орать спаситепомогитенасилуют. — Прости, как ты сказала? Мягонький? — Ну да, как булочка. Так и съела бы. — Ты замужем и с ребенком, женщина, что ты несешь? — Крис в ахуе, в горле щекочется истерический смех, он не знает как реагировать, он не понимает, она шутит что ли, или издевается? Он не понимает нифига. — Ой, да ладно, — отмахивается Йоханссон, — это влияет на перспективу, а не на данность. Но ты не беспокойся, я не претендую. — На что? — нет, правда. Что. — Ты тупишь, Крис. На Себастиана, — и у нее выражение лица уставшей матери пятерых детей. — Ну ладно, — тянет Эванс, с подозрением в голосе и явственным ощущением некоего дерьма, — а при чем тут я? — Ни при чем, солнышко, конечно, ни при чем. Иди поспи, а? — она гладит его по голове, с такой ласковой улыбкой, что желание отгрызть ей руку на мгновение ослепляет. Она поднимается, всасывая одним махом остатки коктейля, и уходит, покачивая крутыми бедрами, а Крис даже не залипает привычно на ее задницу, ничего такого, просто из разряда «куснуть по-дружески за попу», все бы поняли, никто бы не удивился, но нет, не сейчас. Его к полу припечатало этим «мягоньким», этим несуразным словечком, как бульдозером, упавшим на голову, черт, слишком часто Крису на голову падает какая-нибудь метафорическая хренотень, но это ж надо, это сладенькое мерзенькое слово не подходит Себастиану ну вообще никак, как роль Обеликса или Рэмбо, даже Клеопатра подошла бы больше, да в каком месте он мягонький, фу, даже мысленно произносить противно. Эванс бесится, и сам не понимает отчего, и от этого бесится еще сильнее, ну ему-то что, ну правда, Стэна не оскорбили, и слово-то это не обидное, это не твиттеровский поток матерного говна, который неизбежно и беспрестанно льется на маковки каждому из них. Да и Скарлетт, с ее искренне-нежным отношением к Себастиану, явно и в мыслях не держала идеи его обидеть. И на «нежном отношении» Крис спотыкается, как за шнурок запнувшись, и думает, что вот в таких категориях о Стэне и думают. Самый милый парень на планете — крисовы же слова. Пиздец. Почему, ну какого дьявола он не может себя же послушать и не видеть того, что видит. Крис смотрит на Себастиана, на его тактичное, самоотверженное взаимодействие с фанатами, на вынужденную, но обезоруживающую искренность, на робкие попытки защититься, на его солнечную, блядь, улыбку, которая явно влияет на темпы глобального потепления… И видит ад, почти баркеровский, тот, где жажда убийства неотличима от похоти, а похоть идет только в комплекте с садизмом. Он видит провокацию, он видит порок и голод, он видит секс в чистом, первозданном виде, первородный грех. И какая бы ни была у тебя сила воли, какой бы ни был иммунитет к уловкам повседневных соблазнителей, Себастиан Стэн улыбнется тебе — и тебе хана. Крису хана. Скарлетт, задница, так мозги свернула, ну это вот надо. Соскучилась она, видите ли, не претендует она. Так. Стоп. Стопстопстоп. Это вот она к чему вообще сказала? Эванс замирает на полушаге, полувздохе, холодеет кишками не то от смущения, не то от страха. Ну чем он мог выдать себя? Серьезно. Чем угодно. Скарлетт знает его давно, не как облупленного, но почти, с ее ведьминской бабской проницательностью это проще простого, и роль Черной вдовы добавляет ей левла в графу «магия». Криса окружает сплошное ебучее колдунство. Просто чудесно. Крис включает «Сделку с дьяволом». Опять. Невероятно, но факт. Определенно, не лучший фильм, не лучшая Стэнова работа, хотя, лучшую среди фильмов в общем, найти сложновато, и уж точно — не лучший вариант для субботней ночи, когда завтра — выходной, а у Криса едут мозги и бутылка текилы завалялась в холодильнике. Эванс, текила и Сделка с дьяволом — плохое, плохое сочетание. /не повторяйте этот трюк самостоятельно/ Фильм откровенно дурацкий, хотя, это даже мелочи, просто — не по возрасту. Да и не девочка Крис, чтобы переться от околомистической подростковой мелодрамки. Но он прется. И дело — в Стэне. Всегда, блядь, дело в нем. Супер просто, ебануться, как классно. Эта банальненькая роль жадного до власти мудака подходит Себастиану, как родная, и, что смешно — мудачизм тут почти ни при чем, вся соль в контексте — черная магия, клановые тайны, охота на ведьм в обшитых дубовыми панелями стенах пафосной частной школы. Эта дьявольщина, это злое нечеловеческое торжество, что-то явно отсвечивающее преисподней, есть в Стэне до сих пор, во взглядах сквозит, гложущей чернотой расширенных зрачков, в углах рта, растянутых в быстрой хищнической ухмылке, которую и не заметишь, если не отслеживать, в мелких трещинках на нижней губе. Это — «я сожру твою душу и не подавлюсь», это то, что Крис неизбежно видит в нем, даже зная, что это бред, но видит, с самого хренова начала, всегда. Пляски с демоном на барной стойке, под жирную хриплую южатину, когда, в обмен на твою душу, демон танцует топлесс. И ты ни разу не считаешь, что продешевил. И думать можешь только о том, что хочешь облизать его соски. Крис, текила, сцена в душевой, пропитанная гомоэротизмом настолько, что плещет с экрана. Плохое сочетание. Крис облизывает соленые губы и представляет, как едко жглась бы соль на вечно потрескавшихся себастьяновых губах. Эванс липнет взглядом к мокрым волосам, влажно блестящей коже, в рамке развернутых пол белой рубашки, к наглой, вызывающе-дерзкой улыбке, уничижительной, он надеется, господи, правда, что никогда такой в свой адрес не увидит. Но он очень быстро теряет способность надеяться на что либо вообще, потому что хочет вот так сам — толкнуть Себастиана спиной в хлипкий номерной шкафчик, и горло прижать, до умоляющего стука чужого пульса в руке, не ударом, а языком смазать с губ усмешку, и, твою мать, Стэн так хорош с этим сытым выражением собственного превосходства на лице, что крыша слетает враз вместе со стенами и фундаментом. Эванс словно проваливается под лед на озере, разом, весь — с головой, но подо льдом — гребаный адский жар, и пламя и кипящие котлы. Крис варится заживо в остром и пряном мареве своих фантазий, закрывая глаза, когда сцена на экране меняется. Эти герои ему уже неинтересны. Вместо воздуха — пар, так что не дышишь, а почти захлебываешься, в запахе мыла, воды и пота и мокрой плитки, Крис помнит школьные душевые, особенно после футбола — куча народа, и «не тряси своим хером у моего лица, придурок», и ни один день не обходится без потасовки. И он словно сам — сейчас — вернулся в школу, и хочет одногруппника так, что не понять, хочет он его трахнуть, или дать ему, или избить до кровавых соплей. Все и сразу. Он хочет все. До цветных пятен перед глазами, до тонкого звона в ушах. И одного только беглого взгляда хватает, чтобы накрепко встало, часа, сука, на два, до нового беглого взгляда. Это глупости, это все такой идиотизм, ему уже шестнадцать с хером лет как не шестнадцать, но возбуждение — сильнее, возбуждению как-то совсем эгоистично накласть на все условности, и удушливой влажной жарой забивает легкие, и кайф плещет по костям, гуляет волнами по всему телу, и скапливается не только в члене, но даже в ладони, и колет в пальцы чем-то нервным, и рикошетит под уздечку так ярко, что болью прошивает до яиц. Легче от боли не становится. Крис открывает глаза когда слышит плеск воды, он уже видел фильм, он знает, что там — бассейн, мокрые гладкие мальчики в плавках, и ему насрать на все, потому что он знает и то, что Себастиан плыл тогда сам. Блядь. И он знает, кто победит, знает, как, но ему желудок поджимает еще и азартом, словно он и правда смотрит спортивное состязание, словно и правда — болеет за Стэна. И стонет нервно, с отчаянным желанием побиться головой об стену, потому что собственная, совершенно дебильная, он это знает, и радостная улыбка — ну вообще никак не вяжется с тем, как жестко он себе дрочит. И, боже, школьная форма Стэну идет тоже. Но в одних только плавках — лучше. Лучше вообще без них. Приторно-сладкий, кислотно-едкий двадцатипятилетний Себастиан, до аморального убедительно играющий школьника. Крис кончает на моменте с мотоциклом — с фейерверком на 4-е июля перед глазами — на первом, когда себастьянов персонаж показывает свою силу. Твою ебаную мать. Это почему-то блядски горячо. Себастиану идет склеральный черный. И эта роль — жестокого, жадного, глумливого зла. Идет так же, как немая, механическая смертельность Зимнего Солдата. Эванса все еще волочет по инерции, кадр за кадром, ему паршиво, ему стыдно, он чувствует себя почти полным клиническим ничтожеством, но он не может ни закрыть глаза, ни отвести их от Стэна, ловит и съедает мельчайшее изменение в мимике, тащится и восхищается, где ты, мать твою, гробишь свой талант столько лет, это так обидно. Крису — обидно. Стэну играть бы злодеев и мудаков, ярких, характерных, психанутых отбитых садистов с манией величия или преследования. Великих ублюдков — Джокер, Ганнибал Лектер, Нерон, Люцифер. Тинто Брассу стоит переснять Калигулу. И Сделка провалилась не потому что Харлин где-то проебался, и не потому что целевая аудитория в тот год дрочила на вторых Пиратов, а потому скорее, что при посредственном сценарии, из всего каста, Себастиан — единственное яркое живое пятно. Двадцать секунд гладких полуголых мальчишек фильм вытянуть не смогли, даже при помощи их же смазливых мордашек. Крис слишком много думает, слишком много анализирует, иногда это хорошо, когда ты в момент перед оргазмом способен думать об искусстве. Иногда это помогает. Ему следует думать усерднее. Он не думает вовсе. Он пишет сообщение, сдуру, правда, но он только что кончил почти до отключки, он разморен и благостен, и он вообще без мозгов. Он хочет контакта, хоть какого-нибудь, он тянется к связи между ним и Стэном, к этой воображаемой светящейся и звенящей нитке, идущей из-под умопомрачительных себастьяновых пальцев к Крису, (она намотана на его шею) и он дергает за нее, нажимая «отправить», намного мягче, нежнее, чем дергал себя за член несколько минут назад. «Скар назвала тебя мягоньким» /Ты хотел бы сыграть Калигулу или Алекса ДеЛарджа?/ Эванс пялится в стену, не слишком-то рассчитывая на ответ, он хотел бы позвонить, просто услышать, просто узнать, как дела, но он недостаточно доверяет сейчас своему голосу. Повторения того-самого-разговора что-то как-то не хочется. Ответ приходит минут через пятнадцать, когда Эванс успевает уже протрезветь и еще пару раз приложиться к бутылке. «Прямо сейчас не могу вспомнить, когда она щупала меня за зад» Крис скулит сквозь зубы, отчаянно и жалко, господи, можно я пощупаю? Можноможно? Я очень хочу. В конкурсе «кто хочет пощупать Себастиана Стэна за задницу» я обставлю всех на две минуты, как Джимми Кларк в Индианаполисе. Эванс пишет ответ: «Не думаю, что она имела в виду это». Становится совершенно неважным, что имела или не имела в виду Скарлетт, что она сказала, кто она вообще есть. Становится неважным то, что она есть. Потому что Себастиан отвечает: «Стопроцентно. Обычно я запоминаю, когда меня щупают за всякое» Конечно. Крис знает, о чем он. Он тоже все такое помнит, и хотелось бы забыть, но память имеет гадское свойство бережно хранить все дерьмо, которое случается в жизни. Такие вот контакты — тоже дерьмо. Это почти никогда не бывает заметно по ним, это было бы непрофессионально. Им бы влетело, либо выговором, либо штрафами — будь пуськой со всеми и всегда, если тебя просят обнять — разрешай, если тебя просят потискать за задницу — разрешай, даже если ты с бодуна, выглядишь, как бомж, и вообще, у тебя геморрой. И задница — болит. Всем плевать. В строго установленные сроки можно все, что не является прямым сексуальным домогательством и не угрожает товарному виду. Все определения прописаны как раз там, где никто никогда не читает. Так уж случилось, что они все — известно чья собственность. Так уж случилось, что от голода по Себастиану у Криса болят ладони. Совершенно идиотское чувство физической тоски по тому, чего у тебя никогда не было. Крису кажется, что он помнит пальцами, какова на ощупь кожа на пояснице Стэна, как чувствуется щекой упругость его бедра. Он не может этого помнить — он не знает, но его фантазии реальны до боли. Ему приходится довольствоваться ими. «Да, такое ты бы не забыл» Он понимает, что не мог бы избавиться от желания сломать Скарлетт руку. Себастиан молчит. Эванс еле удерживается, чтобы не написать что-то вроде «ну когда ты уже вернешься, ну давай уже, я готов забыть тебе этот проигрыш, будь он проклят, только давай уже скорей». Он чувствует лицом движение воздуха, рассекаемого лезвием маятника. Тот щелкает, как метроном. Счет идет на дни и Криса постоянно неконтролируемо трясет. Это и страх и нетерпение и его накофеиненная тоска, поскуливающая и нерешительно виляющая хвостом, от которой он закономерно нихрена не спит, а когда спит — ему снятся переплавленные в пули кольца, красные звезды, широкие запястья, связанные лошадиными поводьями и веер старшего аркана, сброшенный на медвежью шкуру. Шшшш-так. Шшшш- так. Крисов маятник неумолим. Ожидание — худшая пытка. Суеверный ужас и возбуждение скручиваются в груди, как две огромные змеи, тесня внутренние органы. У него такие синяки вокруг глаз, что он становится похож на панду, Меган тактично и очень мягко просит его сделать с этим кошмаром хоть что-нибудь, /пожалуйста, Крис/, да и координация движений — тоже, как у панды — чихнул, споткнулся и сам испугался. И споткнулся от испуга снова. Ну пиздец. Крисовы конечности отказываются ему повиноваться — конечности очень хотят пощупать Себастиана Стэна за задницу. Отрасти себе тентакли, Эванс, удиви всех. Весь этот маразм доходит до того, что Тони почти с криками выгоняет Криса с площадки после того, как тот запарывает очередной дубль. Это смешно — он путается в ногах и репликах, как новорожденный. Это, блядь, не смешно. Тони швыряет ему в спину что-то вроде «и чтоб до завтрашнего вечера я тебя не видел» — это ощущается обидным подзатыльником — подтверждением того, что да, чувак, ты накосячил. Он и сам это прекрасно знает, и от этого — подтверждение только неприятнее. Тем, что кто-то еще теперь в курсе, что у него нелады с контролем. /нелады? да ты оптимист!/ Ему стыдно, так горячо и сжимающе, будто в школе перед всем классом отпесочили. Ну и ладно, ну и хрен с ним, — решает Эванс, — это не самая большая его проблема сейчас, ну, ладно, довольно большая, но источник всего дерьма — один. Блядская румынская нечисть. Сладкая-сладкая тварь. Крис доползает до трейлера, еле-еле взбирается на две ступеньки, как будто это долбаный Эверест. Внутри темно и тихо, и пусто, и не перед кем выделываться в попытках сохранить профессиональное лицо. Весь контроль просыпается между крисовых пальцев гранулами кофе. Он хочет спать, нет, он не хочет спать, он хочет заснуть, он знает, что не сможет — уже завтра. Себастиан будет здесь уже завтра. Шшш-так Шш-так так так так Лезвие распарывает надвое белую звезду на крисовой груди. Уже завтра. Уже завтра что-то будет, что-то кончится, что-то начнется. Что-то решится. Крис в панике. Он застрял в ней, как проболтавшийся мафиози в каноничном ведре с цементом. Он закатан в нее по самые уши. В итоге, он отключается, измотав себя напряжением так, что может только слабо дергаться. Он просыпается так же — дергаясь. От стука в дверь. Негромкого, настойчивого, очень-очень знакомого. Он просыпается с уверенностью, что ему показалось. Что он довел себя до галлюцинаций. И весь обращается в слух — не двигается, даже не дышит. Стук — прямо здесь, в реальности, Крис отчетливо сознает то, что он уже не спит, то, что за окном — вечер и фонарь слабо полосит сквозь жалюзи, и снаружи почти тихо. И стук в дверь. Эванс подлетает с кровати, в два прыжка догоняет паузу между ударами и распахивает дверь. И кончается. Моментальный испуг профессионально бьет коленом в живот, выдох обрывается, падает в дернувшиеся кишки, разум врезается со всего маха в отметку «твою мать». Что-то толкает его под колени сзади, он вцепляется в дверную ручку, чтобы не упасть. Зимний Солдат стоит на его пороге, склонив голову набок. Крис отшагивает назад, в полной оторопи. Зимний делает шаг вперед, переступает порог. О господи, выдыхает Крис. Первая мысль в голове —абсурдна — «он меня убьет сейчас». Вторая — ничуть не меньше — отсосать ему, не сходя с места. Возбуждение, мгновенно вспыхнувшее, полыхнуло белым, прошив тело, как молния, так что Эванс зажмуривается на секунду, оно взрывает его на куски, в пыль, в туман. В порох. Он видит, как расширяются зрачки в светлых колдовских глазах — детонация. Себастиан. Здесь. Резкий вдох сквозь маску слышится глухим и тяжким. Крис обшаривает диким голодным взглядом широкие плечи, перетянутые ремнями бедра, о господи блядский боже., и усиленно держится на ногах. У него встает так резко и так крепко, что голова кружится. Он даже не может слова вымолвить, язык присох к небу намертво, от шока, от паники, от желания, и он способен только смотреть, запоминать на всю оставшуюся жизнь, потому что хрен знает, что будет в следующий момент. Себастиан расстегивает маску, стаскивает ее, не отводя потемневших глаз от Криса. И Крис все. Роскошные себастьяновы губы покрыты этим проклятым пепельным алым. Эванс на мгновение слепнет: вот оно, вот твоя блядская идиотская мозговыносящая фантазия — во плоти. Живой и горячей, и прямо у тебя на пороге. Кровь шумит в ушах так громко, что Крис едва слышит пораженное, какое-то дрожащее стэново «так ты и правда». И не успевает ничего: ни подумать ни спросить. Себастиан швыряется вперед, в один широкий шаг, на Криса катит его запахом, жарким и пряным, и он почти пугается этого порыва, инстинктивно пытаясь отпрянуть назад, и этого тоже — не успевает. Это словно столкновение с грузовиком. Криса толкает назад, по инерции, от силы удара, Себастиан тяжелый и жесткий в своей броне, ловит до падения в захват — под затылок и за задницу. Эванс только руками взмахивает нелепо, не успевая сообразить, понять, поверить. Отреагировать. В ступоре. У Себастиана бархатные, требовательные губы, сухие, под этим странным красным — тем ярче контраст с мокрой, сладкой, убийственно горячей изнанкой рта и ускользающей лаской языка. Стэн выедает его мозг, те жалкие глупые остатки размывает его слюной и Крис все, не человек уже, сгусток похоти, вертикальная лужа. Пока — вертикальная. Стоит только исчезнуть жесткой, до болезненного, хватке на затылке и ягодице, он стечет на пол и никогда уже не соберется в исходную форму. Когда Эванс своим съеденным мозгом осознает, что его настойчиво, и ни разу не мягко толкают к кровати, оторопь проходит. Возвращается шок. Он дергается, мычит в жаркую влажность себастьянова рта, насилуя себя, практически убивая, упирается руками в широкие плечи, царапая дубовую кожу куртки, отстраняется. Пытается. Стэн рычит несогласно, сдавливает пальцами затылок еще сильнее, и будь его левая рука действительно металлической, он уже оторвал бы Крису голову. — Себастиан, боже, Себастиан, постой — стонет Эванс, уворачиваясь от кусачего поцелуя, ненавидя себя за это, но ему очень нужно /вылизать его всего, трахнуть, кончить/ спросить, — пожалуйста, Себастиан, остановись. И тот останавливается. Не отпускает рук, смотрит пьяно, бессмысленно. — Ну чего? — хмурится недовольно, и Крис припаивается взглядом к его губам, распухшим, вымазанным в красном, и это выглядит настолько обсценно, что яйца поджимаются, как перед оргазмом. Мозги. Мозги собрать в кучу. Выяснить. Надо выяснить, какого хуя происходит, потому что Эванс уже на грани, но пока еще, если сильно постарается, сможет остановиться. Наверное. Придется остановиться, если все это шутка. Или они не поняли друг друга. Скорее всего, они не поняли, и это недоразумение, и придется, как только все прояснится, отпустить Себастиана, выпустить. Из рук, из трейлера, потом — из страны. Позволить ему уйти и забыть об этом. И еще нужно будет не сдохнуть, потому что фильм надо доснимать. Стэн переступает нетерпеливо, прижимаясь еще ближе, мнет задницу, съезжая взглядом на крисовы губы. И у него стоит. Иисусе, как у него стоит, Эванс чувствует это своим бедром. И на автомате, тянется рукой. Сжимает сквозь плотные брюки, дурея, охуевая, вмазываясь тактильным кайфом, если сейчас, сквозь ткань — так тащит, как же будет кожа к коже, и стонет умирающе, и мямлит /Себастиан, ты да?.. ты тоже?/, не в силах отвести ладонь, перестать гладить, и смотреть, как приоткрываются, в ответ на касания эти невозможные губы. Стэн моргает недоуменно, секунду разглядывает крисово лицо, издает какой-то странный звук, что-то возмущенное, точно, и склоняется снова, ближе, и вжимается своими блядскими сладкими красными губами Крису в шею, лижет под кадыком, и языком обводит, и усмехается мягко, щекоча кожу «я — да, я — тоже». Криса трясет от этих слов, от жгучих поцелуев на шее, от того, как жестко все еще стиснут его затылок — у Стэна поразительно сильные пальцы, Крис хочет их в себя. Он хочет все, сразу, сейчас, давно. /Но как же ты почему ты почему сейчас господи какой же ты сладкий сволочь нечисть/ — бормочет Эванс, дотягиваясь наконец, дорываясь до себастяновой щеки и шеи, и он сейчас точно свихнется. Стэн больно дергает его за короткие волосы, вынуждая запрокинуть голову, вжимается ртом под подбородком, — Ты еще можешь разговаривать, Эванс? — злится, кусает больно, и нет, Эванс уже не может. Ни говорить, ни думать, шансы, возможности, последствия, они закрыли дверь? похрену, все пусть превращается в мячик и катится к хуям, Себастиан стонет под крисовой рукой, жмется ближе, ремни и застежки на его куртке, на его этой чертовой порно-сбруе царапают кожу, щетина дерет губы и язык, это больно, и эта боль так вдруг остро бьет по башке, тяжеленным осознанием реальности происходящего, пришибает к земле. Притягивает к Стэну еще ближе — эта мелкая, незначительная, зудящая боль —они оба есть здесь и сейчас и это не очередной мокрый сон, и все происходит по правде. Крис едва не теряет сознание, он теряет всякий страх, совесть, стыд, футболку. О, футболку? Он даже не заметил, как Себастиан раздел его. Прикосновения его пальцев к обнаженной коже ощущаются, как ожог, Эванс подается под руки, мазохист, еще и еще ближе, чтобы всей ладонью, всей кожей. На Стэне удручающе, просто непозволительно много одежды, да, этот костюм — воплощенная сексуальная фантазия, но сейчас он совершенно лишний. Эванс дергает застежки, путается в них, раздраженно ворча в горьковатую от парфюма шею, что, нахера, сука, столько этой фигни, да как же это все снимается, это вообще, блядь, снимается? и мозг отказал уже начисто, и он в паре шагов от того, чтобы броситься за ножницами, но для этого нужно Себастиана отпустить, отнять от него руки, и отойти, и нет. Хуюшки. Неа. Нет. Ни за что. Так что Крис только сильнее вцепляется в него, рефлекторно толкаясь бедрами, и это грозит ему тем, что он вот так в штаны кончит, как будто ему тринадцать и ему в руки попала кассета с порно. Под колени упирается край кровати, Эванс ловит губами дьявольскую себастьянову улыбку, и, как и хотел, слизывает ее, сладкую, терпкую, крепкую, как настоящая брага, такую, что она бьет в голову, в ноги — он валится на спину, опрокидываясь, бездумно и доверчиво подчиняясь нажиму узкой стэновой ладони. И он дергается сразу навстречу, тянется — поймать за запястье, завалить на себя, прижать, подмять, зацеловать всего. Но Себастиан отступает на шаг, ускользает от крисова движения — змей в эдемском саду, улыбкой обещающий весь мир. Крис стонет голодно, измученно, сейчас для него выражение «отдать богу душу» как нельзя вернее подходит, только с учетом смены получателя — самая простая сделка по собственности — разденься, и я весь твой. /Не пизди, Эванс, ты уже, даже если он сейчас развернется и уйдет/ И да, Крис уже его, сердцем, душой и телом, и было бы это романтичным, не будь это такой правдой. Очень, блядь, страшной правдой. Хотел, чтобы как у Кэпа — ну вот оно, так и есть. Что с этим делать — неясно совершенно, только лежать вот так — послушно, выставленным напоказ, откровеннее, чем в любой постельной сцене — никогда ему не приходилось играть такого безумия, да и не смог бы он — ждать, когда его собственный дьявол снизойдет снять с себя все лишнее, дотронуться, взять. Себастиан, злой нездешний колдун, с плавной леноватой неспешностью расстегивает ремешок за ремешком, хотя Крис видит, как дрожат его пальцы. И эта деталь, мелкая, случайно замеченная рвет что-то в груди, сердце ухает вниз, подскочив к горлу, как на русских горках, Эванс вцепляется в член сквозь штаны, пережимая подкативший внезапно оргазм, и он готов умолять уже, лишь бы Себастиан его коснулся. /Он ведь тоже, тоже — хочет, правда, на самом деле, господи/ Тот смотрит на крисову руку, и, поднимает глаза, черные-черные, как у его Чейза Коллинза, и взглядом приказывает «жди». Эванса распластывает покорностью, его на мгновение пугает собственная готовность выполнять стэновы приказы, мало ли чего взбредет в колдунскую голову, но давно уже стоит признать, что все его трепыхания в попытках держать контроль пошли по Себастиану. Тот делает полшага к кровати, стряхивая с плеч куртку, под которой не оказывается ничего, стряхивая с Криса эту внезапную покорность. Он вскидывается, одним движением — на колени к краю кровати, обеими руками обхватывает Стэна за бедра — ладони обжигает из-под ткани— тащит на себя, к себе, и вжимается ртом в живот, пытается прикусить, но куда там — жесткие мышцы, туго обтянутые кожей, и елозит только зубами, вылизывает, тиская упругие ягодицы, выпадая из себя от того, что ему это вообще можно. Себастиан стонет сладко, где-то над головой — крисова высшая сила, мнет плечи и тянет за волосы, и Крис вслепую, трясущимися неверными пальцами растаскивает ремни и болты на брюках, сучьи бесчисленные застежки, чья только больная фантазия обрядила в это мифического киллера, чтоб все это сгорело к такой-то матери, блядь, но все эти замки поддаются наконец. И под брюками — тоже ничего, только раскаленная влажная кожа. И напряженный член, мокрый от смазки. Крису рот сводит, он сглатывает густую от жадности слюну и коротко взглядывает наверх, Себастиану в глаза /ну можно? можно я уже, да, пожалуйста, можно?/ У Стэна взгляд жуткий, звериный, дикий совсем, но он так нежно оглаживает пальцами крисовы губы, что тот заранее готов на все — где подписать, я согласен. Гладкая головка раскрывает губы, ощущение непривычно до дрожи в коленях, и страшно и горячо, ложится на язык солено и полно, шелковистой жаркой тяжестью. Криса ведет в сторону от возбуждения, он сильнее хватается за себастьяновы бедра, толкая на себя, смело и глупо, чуть не давится, когда член проскальзывает к глотке. Это не слишком хороший способ начать — с человеком, с которым меньше всего хочешь налажать. Слабоумие и отвага — Крис научился этому у Кэпа, и это дает ему возможность продолжать, вообще ни о чем не думая, концентрируясь только на связи между своими действиями, ощущениями и реакцией Себастиана. И он берет глубже — он быстро учится, а идти наперекор собственному телу умеет давно. Он втягивается, раззадоривается, просекает фишку — как это круто, когда вот такими нехитрыми манипуляциями ты можешь регулировать дыхание другого человека — Себастиан дышит на раз через три, и стонет так, что в паху печет. И он зовет, упираясь ладонями в крисовы плечи, и вот это его «Крис» — такое же как во сне тогда — в жизни Эванс не слышал ничего эротичнее. Никогда его имя не звучало так. И он отзывается тоже стоном, почти беззвучным — с членом-то в горле, и Себастиан отскакивает от него, с приглушенным «блядьблядьблядь», пережимает пальцами член, как сам Крис недавно. А Крис только захлопывает потерянно опустевший рот, и тянется руками к телу. Стэн сдвигается навстречу, будто бы осторожно, не отпустив крепко сжатой на члене ладони. Вменяемость мелькает в глазах отбликом фонарного света, косым лучом по дрогнувшим зрачкам, соскальзывая на распухший, алый, как воспаленная рана, рот. И это так внезапно красиво, что Эванс умудряется пожалеть об отсутствии камеры. Надолго сожалений не хватает, потому что в четыре руки, сталкиваясь и целуясь, они вытаскивают Себастиана из костюма, и Крис сгребает его в охапку, валит на кровать, прижимаясь всем телом, так тесно, как только возможно. Он понимает, что у него слишком мало рук, двух — очевидно недостаточно, потому что Себастиан Стэн, проклятая румынская нечисть здесь, в крисовой постели, совершенно голый и совершенно восхитительный, возбужденный и жадный, и так целует, и так выстанывает крисово имя, что просто с ума сойти. Хочется все и сразу, хочется дать ему, раскинувшись на спине, чтобы смотреть ему в лицо, когда он будет кончать, чтобы поймать губами стон на излете, хочется трахнуть его, поставив в коленно-локтевую, чтобы видеть, как собственный член ходит в тугой заднице, чтобы за волосы, за бедра, натягивать его на себя, хочется отсосать ему еще раз, теперь уже не выпуская, чтобы узнать вкус его спермы, и как же хочется загнать член ему в горло, как и мечталось, как снилось — его охренительные, сдвигающие мозги губы, покрашенные этим блядским пепельно-красным. Выбрать у Криса не получается, он хватается руками за все, что попадает под ладони, трется бедрами и членом о бедра Себастиана, и ловит губами его стоны, угадывая в тональности подступающий оргазм. И самому-то сдерживаться уже не получается, не с тем, что он видит и чувствует — все его органы чувств сфокусированы на Стэне, как объектив камеры на первом плане — с выкрученной до болезненного резкостью. От оргазма он отключается — застигнутый врасплох, от одного-единственного прикосновения — стоило Себастиану сомкнуть ладонь вокруг их членов, двух сразу, и Крис тут же вылетел. Как в открытый космос из той жюль-верновской пушки. Крис приходит в себя /неохотно, пошатываясь и спотыкаясь/ под внимательным взглядом все еще темных себастьяновых глаз. Взгляд у него такой, что как-то хочется поджать хвост и прикрыть спиной сгрызенный тапок. — Ты просто пиздец, Эванс — глубокомысленно выдает Стэн, выпуская струю сигаретного дыма через ноздри. — Сам такой, — ворчит Крис, совершенно не понимая, это сейчас был комплимент или оскорбление, или что вообще? Стэн сейчас докурит, оденется и уйдет, не бросив даже дежурного «все было классно, детка, я позвоню»? И не позвонит? И завтра, и потом, всегда будет делать вид, что они только руки друг другу пожимали? Крису страшно и непонятно. И опять весь контроль не у него. Нетушки. — Что дальше? — все-таки осмеливается спросить что надо Крис. — Спать, — хмыкает Стэн, прикрывая демонские глаза, — Я пятнадцать часов сюда добирался. Крису мало этого ответа. — А потом? — А потом я тебя трахну, по-настоящему. И этого — тоже мало, хоть от этих слов все внутренности как переворачиваются в голодном ожидании /давай прямо сейчас, давай, а? /. — А дальше? — Эванс, блядь. — рявкает Себастиан, — Я не собираюсь сбегать от тебя с криками и запретительными ордерами, тем более сейчас. Спать хочу. И тебя хочу. Так что иди сюда, ну, по ходу разберемся. Тоже поспи, а то на енота похож. И Крис идет, и подставляется под мягкие поцелуи. И засыпает, придавленный тяжелой стэновой рукой, закинув колено на его бедро, сплетясь вместе, как двое щенков в маловатой лежанке. Разберутся по ходу, ладно.