I will never leave you

Теодор Совсем недавно, стоя на балконе моей квартиры, отец сказал фразу, смысл которой был таков: «любить — значит становиться беспомощным». И он был прав. Действительно прав, потому что сейчас я сижу у больничной койки. Больничной койки, на которой лежит любимая мною девушка. Ей поставили капельницы, наложили компрессы. Но она не просыпается. Не приходит в себя, даже не шевелится. А я ничего не могу делать. Я беспомощен. Потому что люблю ее, но ничем не могу помочь. События вчерашней давности каждую минуту проносились у меня перед глазами. Когда один из нанятых отцом специалистов нашел Мелани, прятавшуюся в доме родителей и допустившую жуткую оплошность, всего на секунду выйдя в сеть, я ломанулся к ней. В дом Браунов. Я плохо помню, как добрался до туда в сопровождении Колина и нескольких охранников. Как зашел в дом, расталкивая в стороны набежавшую «свиту». Но очень четко помню перепуганные глаза этой сучки. А я лишь разозлился еще больше. Схватил ее за шкирку и заставил показать, где она прячет Кэт. Она показала нам дорогу к заброшенному складу, где они и прятали девчонку. Я встретил Грина, пока обыскивал все здание. И понял, что он просто мстит. Он мстил мне через Кэт. А потом, увидев ее, я окончательно понял, что если кто-то решил или решит отомстить мне через нее, то это беспроигрышный вариант. До полусмерти избитая, покалеченная девочка, сжавшаяся в комок и еле дышащая, лежала на холодном полу. Лежала и молчала. Я шептал ей, что рядом. Что больше никогда ее не покину. Что у нас все будет хорошо. Но она не отзывалась. Даже не шевелилась. И сейчас, когда она лежит в больнице уже часов 6, а я все это время сижу с ней — она замерла. Даже ее грудь не вздымается. Поэтому только мерзкий писк оповещает о том, что она жива. Удерживает меня на грани жизни и смерти. Потому что если умрет она, то умру и я. Честно сказать, никогда не думал, что кто-то может быть настолько жесток с ней. С моей маленькой девочкой. Но сейчас вижу, что, оказывается, нашлись такие. У нее сломана правая рука, трещина в ребре, сильные ушибы и гематомы по всему телу. Особенно на лице. И наверное самое главное, что сейчас вам хочется знать — как там малыш? А он, кажется, единственный, кому вообще с высокой колокольни плевать на происходящее. Он не пострадал. В отличии от его долбанутой мамашки. — Черт, — это слово я повторяю уже сотый, тысячный раз, потирая переносицу. Это моя. Полностью моя вина. Если бы я не ушел, а остался с ней, то все было бы нормально. Она бы сейчас была дома. Целая и невредимая. Но я, как последний эгоист, оставил ее там. Оставил в одиночестве с нашей новой «маленькой проблемкой». Проблемкой. Забавно. Если бы все родители называли своих детей, то весь мир стал бы одной большой «проблемой». А если серьезно… То никакая это не проблема. Благодаря этому ребенку мы станем одной большой семьей. Скоро она очнется. И уже больше никогда от меня не отделается.

***

Вторые сутки. Вторые сутки я живу в своем личном, более никому недоступном аду. Вторые сутки сижу в это больнице, в этой палате, у этой постели. Постели, на которой ровным, беспробудным сном спит самый дорогой мне человек. Поразительно. В детстве я мечтал, что когда вырасту, построю свою жизнь самостоятельно. Не завися ни от кого. А сейчас… А сейчас моя жалкая, совершенно никчемная жизнь висит на волоске, зависит от одной на вид хрупкой, но такой упертой девицы. — Ты не можешь меня бросить, слышишь? Не имеешь права, — осторожно глажу ее руку, рассматривая черные узоры на мертвенно-бледной коже. — Хочешь мстить? Мсти. Но не так, черт возьми! Бей, кричи, игнорируй меня. Делай что хочешь! Но не уходи, ясно? Просто не смей. Наверное, вы решите, что я сошел с ума. Все может быть. Потому что только сумасшедший может быть настолько сильно привязан к девушке, которая даже женой-то моей и не является. Однако мой мир вращается вокруг нее, и изменить что-либо я — не в силах. Не знаю почему, но я кладу руку на ее маленький, еще только чуточку округлившийся живот, спрятанный под тонкой больничной рубашкой. Подумать только. Там прячется живое существо, маленький малыш. Мой сын, а может и целая дочь. — И ты не смей, — тихо говорю я, поглаживая живот своей большой ладонью. — Ни при каких условиях. Я твой отец, кроха. Ты должен меня слушаться. — Послушается. Можешь даже не сомневаться, — грубый, хриплый голос отца разрезает тишину. Ну вот. Теперь еще кое-кто знает наш маленький секрет. Мне однозначно конец… — И давно ты знаешь? — Знаю о чем? — спрашиваю я, стараясь не оборачиваться к отцу. — Хватит придуриваться, Теодор, — он проходит дальше в палату и усаживаться на стул с другой стороны койки, точно напротив меня. Я все еще не хочу смотреть в его глаза. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Конечно знаю. И придуриваться, отговариваться, врать, что он ошибся — больше не имеет смысла. Все равно не сработает. Это не мама. — Пару дней. Мы поссорились из-за этого. А потом они ее забрали, — я продолжаю сжимать холодную, словно тряпичную руку любимой девушки. — Поссорились из-за того, что любимая тобою девушка беременна от тебя? Блять, конечно это идиотский повод для ссоры. Нормальный парень уже бы до потолка скакал. Но нет! Я был бы не я, если бы не посрался с ней. И Кэт была бы не Кэт, если бы не уперлась в такую же стену, стала спорить со мной и продумывать, как жить дальше самостоятельно. Что, блять, за женщина? Но не отцу меня судить. Ведь когда-то он поступил так же. Так же психанул, хотя и очень любил маму. — Ты тоже не хотел моего появления. Теперь я уже смотрю на него в упор, а его серые глаза, которые только немного светлее, чем у Кэт, наполняются раздражением. Он не любит затрагивать эту тему. Но и злиться на меня не имеет права. — То, что я так отреагировал на новость о том, что твоя мать беременна 26 лет назад совершенно не означает, что я не желал твоего появления. Я испугался. И полностью имел на это право. Я вижу, как стискиваются его кулаки, он злится. И потому я решаю не дразнить папу лишний раз. — Да, испугался. Я тоже испугался. Как трус ушел, облажался. И я признаю это. Но ты хотя бы мог представить себе, что будет дальше. А я нет. Потому что по сути, мы еще друг другу никто. — Еще? — Еще. — Послушай. Если ты решил жениться на этой невыносимой девице только из-за того, что она беременна от тебя — не стоит. Много счастья это не принесет никому. — Это не из-за него, — прерываю его я, теребя подаренное кольцо на пальце девушки. — Знаешь. Три года назад я четко решил для себя, что если и женюсь когда-либо вообще, то только на ней. — Ты никогда никому не говорил о своих отношениях с этой девушкой. — А смысл? — пожимаю плечами. — Раньше в этом не было необходимости. А потом и вовсе стало ненужным, потому что вернуть то, что потерял, я уже не мог. Он молчит. Просто сидит и молчит, наблюдая за моими манипуляциями с рукой девушки. Я же разминаю каждый ее палец, растираю ладошку, чтобы создать хоть какую-то иллюзию тепла. За эти несколько дней пиканье аппарата стало каким-то родным. Совсем незаметным. Поэтому может показаться, что в палате стоит абсолютная тишина, несмотря на раздражающий ранее звук. Неожиданно, с губ отца слетает смешок. Я поднимаю взгляд на него. А он усмехается, скрестив руки на груди и внимательно смотря на вторую, нетронутую мной руку Кэт. — Что с тобой? — непонимающе спрашиваю я. — Вспомнил эту обезьяну в детстве. — Да? И… какой же она была… в детстве…? — Ооо, совершенно невыносимой. Эта юла вечно крутилась, вертелась. Никому покоя не давала. Но, на удивление, никто никогда на это не злился. Все всегда только умилялись этому. В особенности, ты. — Это пока она крохой была, — с улыбкой отвечаю я. — Точно. А потом она стала приставать ко всем еще больше. Они с Эвой и Фиби. — Да. А все свои шалости скидывали на меня. Вот правда. Как-то в детстве она случайно заляпали грязными руками красивое платье мамы. А я их выгораживал. Но, к счастью, она догадалась, что тут нет моей вины. Ведь я даже не люблю сладкое. И тогда не любил. Но девчонки тогда сильно от меня получили. В особенности, Кэт. Я взял эту легкую, почти невесомую мартышку на руки, положил на свою кровать и стал нещадно щекотать. Невольно улыбаюсь этому воспоминанию. Помню, как звонко она смеялась, пытаясь отбиться от меня. И если наш малыш будет таким же — я стану самым счастливым отцом на свете.