Зеркало

      — Ну, как же! Она обязана знать! Её любимая внучка, такая красивая, такая умная, такая добрая… — змеёй обвивал девушку голос парня.       Пожалуйста… Не надо… — почти неслышно, задыхаясь от своих слёз прошептала девушка.       — Про-сти-тут-ка! — специально растягивая слоги, улыбаясь договорил Хосок.              Он не кричал и уж тем более не старался привлечь излишнее внимание. Он никогда не желал его. Чон испытывал потребность лишь в одном. Лишь один человек никогда не покидал просторов его сознания. Им Чеён.              Любовь далеко не всегда созидательна, увы. Чувства Хосока, к сожалению или к счастью, нельзя было назвать правильными с самого начала. Его симпатия возникла не из ненависти к ней или к Давон, нет. В их отношениях всё было гораздо сложнее.                     Впервые он увидел её на празднике в честь дня рождения Давон. Чеён сразу привлекла его внимание. Она была красива. Не той слащавой красотой, благодаря которой можно с легкостью получить гордое звание «милашки», совсем нет. Чеён была по-настоящему красива. Тогда её волосы изящно завивались, словно нежные морские волны. Став старше, Хосок часто мечтал о том, чтобы запутаться и утонуть в этих волосах. Ему нравилось в ней всё. Тон её голоса. Её забавный смех. Привычка перебирать в руке пряди цвета воронова крыла. Всё это притягивало его, словно сильнейшим магнитом.              Тогда ему было всего лишь двенадцать лет, он учился в средней школе, так что эту влюблённость можно было бы назвать детской забавой. Но время шло, а чувства всё не проходили. Словно от них не существовало спасения.              Так прошло два года. И всё это время Хосок, лишь смотрел на Чеён, не решаясь познакомиться с ней, а о том, чтобы первым заговорить с ней и мечтать не смел. Он так и не вылечился от своей зависимости, и всё продолжал безрассудно нырять в вымышленные книжные миры. И каждая новая книга создавала новую черту характера Чеён. Пигмалион сотворил прекрасную статую из слоновой кости, которую потом страстно полюбил. Хосок не был скульптором, но рисуя в своём воображении образ Чеён, идеализируя её, он словно повторял его судьбу, покоряясь злому року, и от того всё больше становился пленником собственных чувств. Обратного пути более не существовало. Теперь это мало походило на любовь, его чувства так долго томившиеся в закромах души превратились в некую светлую, но от этого не менее извращённую форму одержимости.              И всё же однажды этот образ разбился вдребезги, не выдержав столкновения с реальностью. Чеён была обычной девушкой, она никогда не была идеальной. Люди не могут быть идеальными. Такой же никогда не станет наша жизнь. Нет света без тени, нет счастья без горечи. Но действительность, острыми шипами пронзающая нашу кожу, заставляющая очнуться от фантазий всё еще страшит нас. Очнувшись от сладких мечтаний, мы часто виним себя, что поддались соблазну и приняли желаемое за действительное.              Он помнил тот день отчетливо, настолько, что казалось, если он закроет глаза, то сможет восстановить даже малейшие детали окружающей обстановки. И всё это несмотря на то, что уже много лет подряд он старался предать забвению эту часть своей жизни, но она словно выжженное на коже клеймо, оставалась с ним.              В тот день Давон пришла домой в компании своих одноклассников. Громкий, грубый смех раздавался повсюду. Хосок, уже догадывался, что произойдет нечто отвратительное, так что поспешил укрыться в своей комнате, не желая сталкиваться с яро ненавидящей его сестрой. Это никогда не приводило ни к чему хорошему. В прошлый раз, когда у Давон было такое настроение, она воспользовалась тем, что родителей не было дома и заставила его в лёгкой домашней одежде и тапочках стоять на улице до наступления ночи. И всё бы ничего, если бы это произошло летом, но конец ноября явно не способствовал наступлению хорошей тёплой погоды…              — Хоби-я, почему ты не выходишь поприветствовать свою милую нуну? — крикнула на весь дом Давон с плохо скрываемым ехидством.              Ей тут же вторили голоса друзей:              — Да ладно тебе! Ты же сама столько раз говорила, что твой младший братик даже темноты боится. А тут так много людей и все старше его! Как он мог не сбежать, намочив при этом свои прелестные трусы? — отчетливо услышал Хосок, едва удержавшись, чтобы не ударить со всей силы кулаком по стене от злости, выдав при этом свое местоположение.              Давон же лишь рассмеялась в ответ. И снова грубый хохот разнёсся по всему дому. Но унизить Хосока лишь на словах ей было мало. Прошло чуть менее часа, как она снова обратилась к нему.              — Эй, мелкий отброс лучше бы тебе выйти! Иначе пожалеешь! — не останавливалась девушка.              Но ей никто не ответил. Хоби просто сидел на полу прислонившись спиной к стене. У него ужасно болела голова, и он никак не мог понять из-за чего. Из-за злости? Из-за усталости? Из-за отчаяния? Или из-за страха? Почему из всех сестер мира ему досталась именно Давон? С семи лет она запирала его в темных комнатах, прекрасно зная, что он страдает никтофобией. Это и стало причиной того, что симптомы его заболевания ухудшились. Теперь он даже спать мог лишь с ночником, а отец, чтобы помочь ему включал мягкий свет во всех помещениях, куда Чон мог бы пойти.              Громкий стук в дверь выбил его из колеи размышлений.              — А ты всё не меняешься, братец! Всё ещё сбегаешь от всего, что доставляет тебе неприятности! Как в нашей семье могло родиться такое ничтожество! Виляешь перед родителями хвостиком словно щенок, но всё еще смотришь на меня с презрением! Ненавижу! — стиснув зубы прорычала Давон, не слишком повышая тон своего голоса, боясь того, что эти её слова могут услышать её одноклассники.       — Иногда твой мозг и правда отказывается работать, нуна. Не забывай, что я твой брат, и раз уж ты называешь себя щенком, то неплохо бы и на себя посмотреть. Нуна, ты не считаешь, что быть сукой и вилять хвостом перед всеми подряд намного хуже, чем быть щенком, ценящим своих родителей? — всеми силами стараясь скрыть дрожь в голосе, предательски выдающую его волнение ответил Хоби.              Он ожидал от Давон чего удобно. Истерики, брани и других раздражающих выходок, но вместо этого Хоби услышал лишь её удаляющиеся шаги, чему несказанно удивился.              Но он не должен был радоваться этому. Было слишком рано радоваться.              Несколько минут спустя он услышал, что теперь уже вся компания толпится у его двери, заливаясь смехом от грубых или непристойных шуток.              «Всё в порядке. Она всё равно не сможет войти. Я запер дверь…» — пронеслась тревожная мысль в голове парня.              И снова удача отвернулась от него. Словно издеваясь щелкнул замок, позволяя двери открыться. Давон стояла ближе всего к нему, вместо ярости на её лице читалось холодное предвкушение.              — Хоби-я, нуна решила помочь тебе! — ярко улыбаясь воскликнула Давон.       — П-помочь? — запинаясь переспросил Хосок, вызвав этим насмешливые оскалы у пары девушек и парней, окружавших его сестру.       — Я слышала, что со страхами нужно бороться! Тебе уже четырнадцать, а ты всё так же боишься темноты! Разве тебе не стыдно? Пойдём с нуной, хорошо?       — Н-никуда я с т-тобой не п-пойду! Это из-за тебя я стал таким! — срываясь на крик ответил Хосок.       — Эх, я так и знала, что ты не согласишься, но не переживай, мои друзья сделают все за тебя. — отрезала брату пути к отступлению Давон.              Прежде чем Хосок понял, что происходит, один из парней, стоявших около Давон приблизился к нему, резко ударив в живот. От боли Чон не выдержал и согнулся пополам, его тут же схватили и потащили вон из комнаты. И Хосок догадывался куда.              Дверь крошечной каморки, куда родители скидывали ненужные или бесполезные вещи, хищно открылась, приглашая свою жертву пройти внутрь. Темнота кружилась рядом, хищно облизываясь в ожидании того момента, когда дверь снова захлопнется и Хосок окажется полностью в её владении.              — Хоби-я, прости нуну, хорошо? Я просто хочу для тебя как лучше! В конце концов ты мой брат! — воскликнула Давон. Она играла свою роль заботливой сестры, словно первоклассная актриса.              Хосок в ответ лишь устало улыбнулся, вытерев со лба холодный пот, онемевшими от волнения и страха руками. Терять ему было уже нечего, так что мысли, томившиеся до этого момента в его голове, сами облачились в слова.              — Этим своим приятелям ты тоже хвостом виляешь? Хотя нет! Их привлекаешь не ты, а те деньги, которые ты им даешь за вашу так называемую «дружбу»! Возможно, мне стоит называть тебя не сукой, а сутенёршей? В конце концов окружают тебя одни проститутки!              Ни один мускул не дрогнул на лице его сестры. Сохраняя спокойствие, она подошла к нему и мягко обняла парня, словно желая успокоить, при этом тихонько прошептав:              — Ты можешь кричать, можешь биться головой об стену и плакать… Можешь биться в истерике и проклинать меня… Я правда хочу, чтобы такой мусор как ты, навсегда очистил мир от своего существования… Хоби-я, прошу тебя не подведи нуну, хорошо?              Однако последней каплей, окончательно сломавшей Хосока было нечто другое. В тот момент, когда все уже вышли из кладовки, а Чон уже готовился к панике, которая станет душить его через несколько мгновений, он заметил тень девушки, все ещё стоявшей около него.              Хосок медленно поднял голову, чтобы увидеть, кто остался с ним. И тут же пожалел о своём решении. Около него стояла Чеён. Бледная словно снег, она не могла пошевелиться.              — Чеён, выйди и закрой дверь на ключ, Хосок должен повзрослеть! — недовольно пробурчала Давон.              И Чеён подчинилась ей, оставив его наедине со своим страхом.              Образ, который Хоби бережно выстраивал на протяжении двух лет разбивался вдребезги.              — П-прошу тебя не делай этого! П-пожалуйста! Т-только не ты! — умолял Хосок.              Но в ответ он услышал лишь тихое «прости», отбирающее у него свет и надежду, отдающее его на растерзание страху и тьме. Им Чеён была лишь обычным человеком, со своими недостатками, но Хоби понял это безнадёжно поздно.              Тьма окутала его, страх неподъёмными цепями сковал его тело. Сердце забилось в бешеном ритме, будто желая исполнить волю его сестры. Парня тошнило. Грудная клетка словно разрывалась, сгорая в агонии. И в этом пожаре образ прекрасной девушки, слепленный с такой любовью, медленно превращался в пепел. И будто вторя реквиему первой, самой чистой и наивной любви, на губах его горечью отдавался вкус чёрных слёз.