So long as you come home at the end of the day

1768 — Александр, слезай с перил! Джордж Вашингтон не был чужд отцовской заботы. После некоторых трюков, которые проделывал его пасынок, было удивительно, что его волосы не совсем поседели. Что же касается его падчерицы… это был другой вид страха, который он не часто позволял себе исследовать, потому что это не принесло бы никакой пользы. Та, что уже была окрашена печалью и неизбежностью, потому что он знал, что однажды это осуществится. Ему придется похоронить ее, а до тех пор он не будет жить. Но даже он был удивлен силой собственного голоса, когда ребенок, которого он знал всего несколько недель, вскарабкался на перила корабля и подставил лицо соленым брызгам. Хватка мальчика была крепкой, но он был таким маленьким и хрупким на вид, что легко было представить, как он теряет равновесие и его уносит порывом ветра. Мальчик быстро улыбнулся ему через плечо. Улыбка его матери, слава Богу…это было удачно для Александра и крайне неудачно для Джорджа, который уже имел представление о том, как сильно эта улыбка может обернуться вокруг его мизинца. — Я в порядке, сэр! — Это не предложение, Алекс. Спускайся. — Одну минуту, сэр, — — Сейчас, Александр. Каким-то образом его голосу удалось перейти от «обеспокоенного отца, отчитывающего заблудшего ребенка» к «командиру, отчитывающему непослушного подчиненного» — это было уже слишком, и он сразу это понял. Александр сделал, как ему было велено, Но прокрался туда, где ждал Джордж, опустив голову, и встал перед ним, как преступник, ожидающий приговора судьи. — Прошу прощения за свое неуважение, сэр, — сказал он. Он даже не взглянул на Джорджа. Он уже говорил эти слова раньше, таким тоном, понял Джордж. Кто заставил его бояться? Это был Гамильтон? Джордж знал, что ему следовало бы сразиться с этим негодяем на дуэли, когда у него была такая возможность. Джордж обнял мальчика за костлявое, слишком худое плечо. Александр задрожал от этого прикосновения, а Джордж изо всех сил старался сделать вид, что это только от холода. — Пойдем, сынок, спустимся вниз. Нам надо поговорить. Мальчик позволил увести себя-то то ли из-за страха, что переступил какую-то черту, то ли просто от усталости, Джордж не знал. Прошло две недели пути, и Александр почти не проявлял признаков развития освоения, хотя это не мешало ему бегать по кораблю на полном ходу. Ни одна благовоспитанная леди холодно посмотрела на Джорджа, когда они увидели синяки, которые мальчик получил, случайно бросившись на палубу. Он очень напоминал Джорджу, щенков в Маунт-Верноне, когда они были так увлечены перспективой прогулки, но не могли понять, как все их конечности работают вместе. Джордж помог ему спуститься по ступенькам, делая вид, что обнимает мальчика за плечи только для того, чтобы помочь ему, а не для того, чтобы поддержать, поддержать или сделать что-то еще, что могло бы оскорбить его гордость — Александр, несмотря на то, что он был ребенком своей матери, был таким же гордым, как любой Вашингтон, когда-либо рожденный. И что еще хуже, упрям, как любой мячик. В ответ Александр сделал вид, что не давит на Джорджа. Это танец,— подумал он, — только никто не сказал нам, какие шаги и кто должен вести Когда-то он был таким же неуклюжим, как и Александр, но по-другому — его конечности росли быстрее разума, и ему потребовались годы, чтобы научиться использовать силу своего тела. Когда он учился танцевать, то постоянно спотыкался, наступал на палец какой-нибудь бедной леди или на ее ногу. Никогда еще он не чувствовал себя таким неуклюжим, как сейчас. Их каюта была одной из самых больших на корабле, что, конечно, означало, что они совершенно не подходили по размеру для людей такого роста, как Джордж и Александр. Алекс не столько сел на кровать, сколько рухнул на нее в знак поражения. Джордж, поскольку это был лучший из множества плохих вариантов, сел рядом с ним. Ему было тяжелее, чем следовало бы, почти больно убрать руку со спины мальчика и заставить ее замереть у него на коленях. — Мы должны терпеть друг друга, пока находимся на корабле, сэр. Я знаю, что меня… нелегко принять в тесной компании, и я постараюсь быть как можно более приятным для вас в будущем. Неужели мальчишка только что украл его линию разговора? — Александр… Слова вырывались изо рта мальчика беспорядочным потоком, обрушиваясь на Джорджа, как волны, разбивающиеся о корпус корабля. — Я не сознавал своего неуважения, сэр. Если это означает, что мы должны расстаться, я прошу только вашего снисхождения, пока мы не высадимся на берег. Джорджу потребовалось слишком много времени, чтобы понять, о чем он спрашивает. И что это означало, насколько он был напуган. — О, Александр, дорогой мой, нет. Это, конечно, была еще одна чертова ошибка, и она напугала бы мальчика не меньше, чем крик Джорджа, если не больше. Джордж не был дураком. Он знал, что я люблю тебя в данный момент ничего не значит, как бы это ни было правдиво с того момента, как он впервые увидел своего сына. С того самого момента, как Рейчел написала ему о существовании Александра. Привязанность только казалась мальчику ловушкой, когда слово «сын» заставляло его вздрагивать, а рука Джорджа, обнимавшая его за плечи, заставляла дрожать. Но теперь он взял на себя обязательство, и ему ничего не оставалось, как довести дело до конца. — Ты поедешь со мной домой, сынок, и на этом все закончится. Александр перенес свой вес на одно бедро, повернувшись всем телом к Джорджу, и вздернул подбородок вверх, как он, должно быть, думал, что это вызов на первый гамбит. На взгляд Джорджа, однако, это больше походило на упрямое упрямство, из-за которого Пэтси отказывалась отдыхать, когда должна была. — И что вы намерены со мной делать, сэр, когда я окажусь там? С Пэтси он не мог позволить себе рассердиться. В ту же секунду, как он разозлился, битва была проиграна. Поэтому он и здесь применил тот же подход, хотя это ему дорого обошлось. — Чтобы вырастить тебя, конечно. — С какой целью, сэр? Целью? Он понятия не имел, что делать с этим ребенком. К счастью, к этому времени он уже понял, что когда он заставлял себя молчать, Алекс начинал говорить. — Сироты должны быть полезны, иначе нас не стоит держать здесь. Какая вам от меня польза, сэр? С таким же успехом ты мог бы спросить, зачем мне правая рука, или ум, или язык, или сердце, мальчик. — Ты не сирота, Александр. — Джеймс Гамильтон был и остается моим отцом, сэр. Джордж попробовал. О, как он старался, но в конце концов не смог сдержать фырканья. — Сынок, я познакомился с Гамильтоном. Если в этом мире и есть ребенок, который меньше похож на него, то я его не нашел. — Но мы с тобой совсем не похожи, — его голос слегка дрогнул, когда он это сказал. Александр был лучшим лжецом, чем Джордж, что означало, что он все еще был совершенно бездарен в этом. — Сын Джеймса Гамильтона, — объяснил Джордж, — сразу бы понял, как я люблю тебя, и обратил бы это себе на пользу. Он был бы совершенно послушен, поскольку делал бы именно то, что я говорю, и ни капельки больше. Он взял бы у меня все, что я был готов ему дать, попросил бы еще и ничего не предложил бы от себя. А ты? Ты, мой упрямый мальчик, настоящий Вашингтон. — Даже если я признаю, что ты однажды трахнул мою мать, — — Александр. — Даже если я признаю, — сказал мальчик голосом резким и высоким, как у ребенка вдвое моложе его, — что однажды ты взял мою мать к себе в постель и что, возможно, это счастливое событие привело к моему зачатию, я не могу понять, что ты делаешь сейчас. Люди сажают свое семя в любую грязь, которую им случается найти, но это не значит, что они должны быть там, — — Александр, хватит. Говорите со мной, что хотите, молодой человек, но вы будете держать язык за зубами, когда будете говорить о своей матери. Она заслуживает вашего уважения. Александр вскочил с кровати, как будто в него выстрелили из пушки. — Ах да, моя мать. Дама, которую ты оставил с ребёнком, а потом бросил. Я непременно последую вашему безупречному примеру. Сэр. — Алекс, я., — я не знал, он почти сказал. Она мне ничего не сказала. Клянусь, если бы я знал, что на этой земле нет силы, которая удержала бы меня от тебя. Но потом он взглянул на лицо мальчика, на его вздернутый подбородок, на неуверенно подрагивающую губу. Он не мог заставить себя сделать это. Если ему и есть что ненавидеть, то лучше всего меня. — Прошу прощения, сэр, — робость в голосе мальчика после такого явного вызова чуть не сломила Джорджа. Господи, как же он устал! Прошло всего несколько недель, а он уже устал. Значит, так будет до конца моей жизни? Он поднялся на ноги гораздо медленнее, чем Алекс. — Я пойду наверх, оставлю тебе каюту, — сказал он, зная, что это скудное предложение мира. — Я не об этом просил, сэр. Джордж вздохнул. — Будь осторожен, сынок, и не мешай другим пассажирам. Я буду вас ждать на ужин.

***

Алекс не вернулся к ужину. Джордж пошел смотреть, как солнце опускается за горизонт, как он делал это каждую ночь, но и тогда его не было видно. Одна из замужних женщин бросила на Джорджа сочувственный взгляд; ему показалось, что он предпочел бы их гнев на его предполагаемую тиранию. Он проглотил свою гордость, — Прошу прощения, мадам, но вы не видели моего…? Она показала пальцем. На самом краю палубы, свернувшись в жалкий тугой клубок, лежал дрожащий, завернутый в мешковину сверток. Джордж старался идти как можно быстрее — не дай бог, он испугает мальчика и тот упадет, — и присел рядом с Александром. Он прикусил язык на тысячу вещей. Ты простудишься, а я так волновалась и, клянусь, помню, что купила тебе вполне приличную куртку. — Александр, пора спать. — Я не устал, — солгал ребёнок. Он все больше и больше напоминал Джорджу Пэтси, только у Пэтси было гораздо больше оправданий для такого упрямого поведения, потому что ей было шесть лет, когда она в последний раз пыталась провернуть это дело. Он точно знал, что сделал бы с Пэтси в таком состоянии — подхватил ее на руки, посадил к себе на плечо и уложил в постель, хотела она того или нет. Но Пэтси, хоть он и любил ее больше жизни, была Дандридж и Кастис. У нее было великодушное сердце матери, и она могла бы когда-нибудь простить такое оскорбление своей гордости. Александр кровным, и Джордж знал, что он никогда этого не сделает. Надеюсь, у тебя есть такая же — сказала бы ему мать. Он никогда раньше не знал, что это проклятие. Он не шевелился. Ждал. Александр, как оказалось, очень хорошо умел спорить одними бровями, когда хотел. Джорджу стало лучше. Мальчик понял, в чем дело. Как только он сдался, Александр лег спать на удивление спокойно. Он был необычайно спокоен, когда готовился, и хранил молчание, что, оглядываясь назад, должно было стать первым намеком Джорджа на то, что что-то не так. Но, боже упаси, он слишком устал и испытал слишком позорное облегчение, чтобы просить об этом. Затем последовала другая ночная игра в ожидание. Он быстро усвоил, что Александр не может спать, пока не поверит, что Джордж тоже спит, а до тех пор будет стараться занимать как можно меньше места и производить как можно меньше шума. Почти так же быстро он понял, что не сможет заснуть, пока не почувствует, как медленно распрямляются конечности мальчика, не услышит, как меняется его дыхание, что означало, что все хорошо и он наконец обрел покой. Как же ты мне так быстро стал нужен? — удивился он. Он всегда думал, что сразу же полюбит ребенка своей крови, как это было с малышами Марты. Больше, думал он, он будет хвастаться, как он слышал это от своих друзей бесчисленное количество раз. Посмотри, что я сделал, разве он не замечательный? То, что он чувствовал к Алексу, было одновременно и больше, и меньше. Его сын был колючим и трудным, и ему недоставало той доли доверия, которую так свободно оказывали ему пасынки. Джордж видел в мальчике самого себя, но то, что он видел, было каждым бессмысленным спором, каждым глупым приступом гнева, каждым высокомерным пренебрежением к чувствам других, когда-либо исходившим из его собственных уст. И все же… Я не могу иметь успокоиться, если у меня его нет — подумал он. Твой гнев — мой собственный, даже когда он направлен на меня. Я скорблю вместе с той, и когда, моля Бога, ты снова почувствуешь радость, она придет ко мне тысячекратно. Что такое доверие по сравнению с этим или благодарность? Ему не нужны были такие пустяки. Александр даже не выдохнул. Вместо этого он стал короче, резким и рваным, и Джордж понял, что отчаянно пытается не заплакать. Желание обнять мальчика причиняло ему физическую боль, но он не осмеливался — по опыту он знал, что если не будет тужиться, то его терпение будет вознаграждено хрупкой тяжестью головы Александра на его груди, распростертыми конечностями мальчика на его собственных, как будто тело Джорджа было безымянной территорией, которую он осматривал и на которую претендовал. Затем мальчик издал высокий отчаянный звук, похожий на крик смертельно раненого животного, и засунул кулак себе в рот, чтобы остановить этот звук, и это положило конец решимости Джорджа. — Ничего подобного, — сказал он, осторожно убирая сжатую руку мальчика изо рта и совершенно неуместно вспоминая странную фазу сосания большого пальца Джеки, которую он начал ни с того ни с сего, когда ему было семь лет, по какой-то непонятной Джорджу или марте причине, и так же внезапно прекратил три месяца спустя. Он сомневался, что неприятности Александра исчезнут так легко, — Плакать — это нормально. Александр завыл что-то невнятное, что-то такое, что могло бы извини или останови это, а потом его руки обвились вокруг шеи Джорджа, и он вцепился в нее изо всех сил, как будто его действительно выбросили за борт, а Джордж был куском плавника, за который он ухватился, чтобы не утонуть. По крайней мере, этот набор в танце он знал наизусть. Он сел, обхватив мальчика руками, и начал раскачиваться из стороны в сторону, стараясь идти в такт волнам. — Почему? — простонал мальчик, наполовину с вызовом, наполовину с упреком. — Почему что — любовь? — спросил он, тут же проклиная себя за промах. К счастью, Александр предпочел не вызывать его на своего рода дуэль. — Зачем ты это делаешь, я не понимаю… Он должен был выбрать ответ, который меньше всего испугал бы Александра. — Заботиться о тебе — моя работа, сынок. Мой долг. — Но я продолжаю все чёрт побери портить… Ругань один раз была намеренной ошибкой в манерах, призванной спровоцировать; дважды за один день она опасно приближалась к привычке, а этого он допустить не мог. — Александр, — сказал он ровным голосом, — Я ожидаю, что вы будете вести себя так, как подобает джентльмену, понятно? Его голос и прикосновения звучали гораздо мягче, чем, вероятно, заслуживало использование подобных выражений, но мальчик все еще был совершенно разбит, и Джорджу ничего не оставалось, как переждать бурю его рыданий. В конце концов они утихли, как и положено всякому шторму, и Джордж отцепился от мальчика, чтобы набрать воды из умывальника. Провести салфеткой по лицу Александра считалось одной из самых ужасающе интимных вещей, которые он когда-либо делал, охваченный внезапной иррациональной паникой, что даже прикосновение может повредить этому хрупкому созданию. — Теперь, — сказал он, — Ты должен знать, Александр… — он замолчал. Откуда мальчику знать? Джордж ничего ему не сказал. И он, как никто другой, не должен был знать об этом наверняка. Его отец умер еще до того, как Джордж узнал в нем кого-то, кроме всевидящего Бога; кто он такой, чтобы обещать ему постоянство? — Ты можешь совершить любую ошибку, — сказал он, — И я клянусь, что все еще буду рядом с тобой, — Если бы он был склонен улыбаться, он бы так и сделал, — Тебе это не должно нравиться, Александр, но я буду… Алекс? Наполовину ожидаемый протест так и не материализовался. Мальчик не издавал ни звука, только тихо и ровно дышал. Наконец-то он был благословенно спокоен.