So long as you come home at the end of the day

Джордж проснулся от яростного царапанья пера. Лоуренс, — подумал он, — уже встал и занят, занят своей корреспонденцией, хотя солнце еще не взошло, хотя он предпринял это путешествие ради своего здоровья и по всем правилам должен быть еще в постели. Джордж понимал, что должен встать и помочь брату, потому что Лоуренс никогда не успокоится, пока не уладит свои дела. Он мог подняться в любую минуту и оказать любую возможную помощь. Это было самое малое, что он мог сделать для бедного больного Лоуренса, который так много ему дал. Но, Боже милостивый, забота о ком-то, чей ум так далеко опережает его собственный, утомительна, и, конечно же, брат простит его, если он подождет рассвета. Нет. Нет, это было неправильно. У Лоуренса Вашингтона наконец-то кончилось время, и усердный корреспондент, работавший в одиночестве при слабом свете фонаря, был уже мертв,— — Александр, любимый? Его глаза все еще были полузакрыты ото сна, но невозможно было не заметить, как мальчик вздрогнул, словно Джордж поймал его на чем-то. Движение пера становилось все более неистовым, непрестанным. Терпение, напомнил себе Джордж. Он еще не доверяет тебе. Он открыл свои глаза, чтобы он мог взглянуть на своего сына. От того, как темные кудри Александра обрамляли его лицо, освещенное слабым румяным светом лампы, грудь Джорджа сжалась от эмоций, которые он мог описать только как благоговение и удивление, но было что-то тревожное в сжатых губах сына, в его напряженной бледности. Александр был слишком молод, чтобы казаться таким... усталым. Одержимым. — Александр, ложись спать, на улице еще темно. — Я знаю, — сказал мальчик необычно хриплым голосом, возможно, от усталости или слишком затянувшегося горя. Может, он заболел? Джордж должен был следить за этим,— Мне просто нужно кое-что записать. Александр пристрастился к латинской грамматике, которая была среди их многочисленных книжных покупок, как большинство мальчиков пристрастились бы к охоте или верховой езде. Джордж позволил себе маленький, самодовольный миг совершенно неоправданного отцовского удовлетворения, хотя и понимал, что не может быть в этом виноват. Бог. Его сын. Его сын, живой, здесь, сейчас, и более блестящий, чем он когда-либо мог надеяться. Более блестящий и более упрямый. — Римляне подождут, ты же знаешь, у них нет недостатка во времени. — Ш-ш-ш, — перебил Александр сердито и с гораздо большей резкостью, чем можно было ожидать от мальчика его возраста, особенно в этот час. — Возвращайтесь в постель, молодой человек, этого вполне достаточно,— очевидно, ребенок нуждался в отдыхе, если его нервы были настолько измотаны, что он забылся таким образом. — Уверяю вас, сэр, — тихо сказал Александр, — Вы даже не заметите, как я уйду. В этом было что-то очень, очень неправильное, но Джордж не мог понять, что именно, — возвращайся спать, Александр. — Но уже почти рассвело,— именно тогда Джордж обычно вставал, и Алекс до сих пор был достаточно весел, чтобы присоединиться к нему. Упрямый мальчишка. Бесполезно было вонзать в него пятки, и, очевидно, Александр хотел что-то сказать. Джорджу придется ему это позволить. — Ну что ж, я пойду спать. «Мальчику пойдет на пользу,— подумал он,— получить небольшую поблажку, и, по крайней мере, в Александре не было лени» — Эй... — начал было Александр, но тут же захлопнул рот. Джордж затаил дыхание. Если я надавлю на него, он уйдет, — подумал он. Мне нужно дождаться, когда он придет ко мне, мне нужно... Его глаза закрылись по собственной воле. Когда он их откроет — через несколько мгновений, конечно? Александр исчез. Внутри у Джорджа все сжалось — то ли от страха, то ли от давно подавляемой морской болезни. Он крепко сжал губы, подавляя тошнотворный узел в животе. Александр, вероятно, только что поднялся наверх, вот и все, и даже сейчас он доставляет себе неприятности. Джордж находил его и бранил, как делал это много раз прежде, и те пассажиры, к которым мальчик обращался, снисходительно улыбались Александру и сердито смотрели на Джорджа, как делали это много раз прежде. Алекс была любимицей корабля, что было единственно правильным и правильным. На крошечном письменном столе, который они делили, лежала записка. Нет... никакой записки. Аккуратно сложенное, толстое письмо. Тогда Александр вообще не занимался. Что ты наделал, дорогой? Где ты? Джордж с несвойственной ему ленью и трусостью вылез из постели, умылся и оделся с абсолютным минимумом суеты. Только после того, как он выполнил все необходимые распоряжения, он позволил себе сесть и вскрыть письмо Александра (адресованное, как ни странно, Вашингтону). Он знал, что ему не понравится то, что он там найдет, и хотел подготовить себя к этому как можно тщательнее. Это нигде не было рядом достаточно. Дорогой сэр, Александр писал изящным плавным почерком, который противоречил его скудным годам. С моей стороны было бы крайне неприлично не начать с выражения вам самую искреннюю благодарность за все, что вы для меня сделали, особенно в связи с таким незначительным знакомством, как наше. Хотя мы никогда не встречались, вы взяли на себя смелость приютить своего незаконнорожденного сироту, оставшегося без матери незнакомца, которого знал всего несколько дней, на основании всего лишь письма, присланного тебе моей покойной матерью, и слов моих кузенов. Даже если бы были доказательства, даже если бы я действительно был жив, сэр, Мало найдется людей, которые вели бы себя так, как вы, и я буду очень обязан вашей доброте во все дни моей жизни. Я всегда мечтал о более великой судьбе, чем Невис или Сент-Круа, и никогда не забуду, что именно вы сделали это возможным в конце концов. — Нет, любовь моя, — прошептал Джордж. Его дыхание стало прерывистым,— Это была твоя мать. Рейчел, ты должна была мне сказать. Мне плевать, что ты ненавидишь меня, но ты должна была сказать мне об этом раньше, пока не стало слишком поздно. Слезы защипали ему глаза, и ему пришлось яростно сморгнуть их, прежде чем он смог снова опустить голову к письму. Несмотря на вашу щедрость, было бы верхом безумия ожидать, что вы продолжите обеспечивать меня, тем более что вы не я не я не ваш сын со смертью моей матери не может быть никаких доказательств нашей предполагаемой сыновней связи. Я достаточно хорошо осведомлен о недостатках моего собственного характера, добрый сэр, чтобы считать решительно невероятным, чтобы какая-либо личная привязанность между нами когда-либо расцвела, не имея такого доказательства, и поэтому я думаю, что лучше всего будет проститься с вами, прежде чем я сделаю все еще хуже. Если бы я мог быть вам полезен, то, может быть, не было бы никакой ценной работы, которую я мог бы сделать для вас, чтобы оправдать те расходы, которые вы понесли, кажется необходимым, чтобы я предложил свои услуги в другом месте, чтобы я мог в конечном счете обосноваться в этой новой земле, в которую вы меня привели. Мистер Бенедикт Арнольд — вы помните, сэр, тот самый, который рассказывал все эти смешные истории и заставлял миссис Палмер смеяться так сильно, что мы все думали, что она умрет от этого— ,я прошу прощения, сэр, конечно, вам все равно, любезно согласился взять меня в услужение в качестве наемного ученики. Он рассказывал мне о своей работе и сказал что я умный парень и могу далеко пойти Условия настолько щедры, насколько это возможно для человека в моем положении, но помешают мне быть настолько быстрым, насколько я хотел бы, в вопросе погашения долга. К сожалению, я не знаю ни точной стоимости нашего путешествия, ни одежды и книг, которые вы мне предоставили,—которые я оставил, сэр, клянусь, я оставил, - вы можете проверить опись, которую я вам написал, если хотите. Я никогда не стал бы красть ни у вас, ни у кого другого, честь и порядочность запрещают такую низменную неблагодарность, кроме того, это было бы неправильно, вы должны мне поверить. Я думал проверить вашу кассовую книгу, чтобы убедиться, что моя оценка точна, но я не хотел, чтобы вы сочли меня настолько дерзким, чтобы совать нос в ваши личные бумаги, и в любом случае я почти уверен, что все сделал правильно, но, пожалуйста, проверьте, и если я ошибаюсь, вы можете найти мистера Арнольда, Как только мы доберемся до порта, и сказать ему, что я действительно вам должен. Я даю вам слово джентльмена, что отплачу вам, сколько бы времени это ни заняло. Я прошу вашего терпения в этом начинании в то же время, и Я по-прежнему остаюсь вашим слугой Гамильтон прошу прощения за ошибки в этом письме я собирался переписать его еще раз но у меня не было времени и Гладкость письма неуклонно ухудшалась, и к тому времени, когда Александр добрался до послесловия, оно было таким же шатким и неровным, как почерк ребенка, только что вышедшего из детской. Последняя половина последнего предложения была неразборчивой кляксой-Александр то ли пролил на нее чернила, то ли выцарапал так яростно, что это не имело никакого значения. Дрожащими руками Джордж сложил письмо и положил его поверх остальных бумаг Александра. Он не сомневался, что если посмотрит остальные, то найдет скрупулезный список всех покупок, сделанных им для мальчика, вплоть до стоимости еды. Александр был очень прилежным человеком. Ничего, если не основательно. Он не мог позволить себе быть другим. Ты идиот, — подумал Джордж. Ты совершенно, слепой дурак. Даже в своих мыслях он не был уверен, к кому обращается — к Александру, который получит нагоняй, когда Джордж до него доберется, или к самому себе. Джордж знал, что он заслуживает гораздо большего, чем нагоняй за свою небрежность, беспечность, самонадеянное самодовольство... Достаточно. У него не было на это времени. У его сына, его драгоценного Александра, не было на это времени. Он закрыл глаза и позволил себе сосчитать до десяти. К девяти его руки снова замерли. В десять он встал и направился к двери, его шаг был ровным, тело подчинялось его воле. Он хотел бы сказать то же самое о своем сердце.