О крови, клинках и душевных замках

*** «Слышал, неделю или около того назад в том переулке жители сна не знали! Слышал кто-нибудь, что произошло?» Шинсо, лениво запихнув в рот ложку мясной похлёбки, не так давно поданной ему и ещё исходящей густым душистым паром, по своему обыкновению слушал. «Говорят, там призраки подрались из-за чего-то — так рычали, что слыхать было в соседнем квартале…» «Одна моя хорошая знакомая живёт там — ничего не было такого!» — пропищал голос какой-то женщины, и люди за её столом недоверчиво зашумели. «Да знакомая твоя, небось, спит так, что её и громом не разбудишь!» — несдержанно крикнул из-за соседнего стола мужчина с проплешиной на голове под одобрительный гогот своих приятелей. Женщина надулась, бросив им пару нелестных слов в ответ, но утверждать свою правоту более не стала. С течением времени Шинсо неизменно натыкался на подобные байки после проделанной работы. К сожалению, охоту не всегда удавалось провести тихо, и иногда крики вампиров долетали и до ушей простых людей. В бесшумности выполнения собственной работы он не сомневался. Помимо прочего, в темноте его лица было вовсе не разглядеть, поэтому под покровом ночи он часто становился то «призраком», то «выходцем из могилы», то «мороком», а то и вовсе самим «вампиром», с которым сражался. Не слишком много людей действительно знало его лично, и ещё меньше ведало, чем он промышлял на постоянной основе. Те лица, которые попадались ему в тавернах с разной периодичностью, и которым попадался на глаза он сам, его знакомыми называться уж точно не могли. «А видел кто того ребёнка, что шастает по улицам вечерами?» Шинсо уже был готов переключить внимание на другой разговор; сплетни о детях-сиротах — уж точно не по его части. Но что-то его остановило. Вновь навострив уши, он слегка повернул голову к говорящим, сидевшим немного поодаль. «Которого из?» — насмешливо проговорил лысый верзила в свободной одежде и с широким перочинным ножом за поясом, — «Оборванцев на улицах нынче больше чем грязи — хоть весь день ходи да выбирай». «Да нет же» — оборвал его молодой мужчина, тревожно наклонившись к середине стола, — «Этот ребёнок… про него слухи ходят всякие…» Шинсо слегка закатил глаза — одновременно с прокатившейся по столу волной взволнованных вздохов (большинство сидевших за ним были женщины). Что люди выдумают на этот раз? «…что это — ребёнок богатого графа, загадочно почившего несколько лет назад со всей своей семьёй» — мужчина, вмиг ставший центром внимания всего стола, если не доброй половины таверны, слегка оробев, прибавил шёпотом, будто оправдываясь, — «Уж очень, как говорят, он на него похож». «Как он выглядит? Что в нём особенного?» — наперебой стали засыпать рассказчика вопросами дамы и некоторые заинтересованные в истории мужчины. Не совсем ясно, для того, чтобы поглядеть на таинственного ребёнка воочию, чтобы держаться от него, при случае, подальше — или чтобы сдать его прямиком в руки инквизиции. «Мальчуган — кожа да кости, бледный как смерть. И по улицам шастает только по вечерам» — сбивчиво начал перечислять мужчина. С другого стола послышались язвительные смешки: «И чем, скажешь, он отличается от остальных малолетних босяков, ему подобных? Сдохнет через месяц, два». В их сторону полетели неодобрительные взгляды нескольких женщин, выражавших что-то среднее между «Оставьте бедняжку в покое» и «Не мешайте рассказу». «…а ещё — у него на голове то ли тряпка какая, то ли капюшон… не очень понятно» — с сомнением проговорил мужчина, стремясь то ли добавить конкретных деталей безликому ребёнку для правдоподобности, то ли действительно как можно точнее воспроизвести в памяти его образ. Столы уже переполнял непрекращающийся гомон, растущий с каждым словом рассказчика: каждый пытался узнать у другого, не видал ли он где удивительного ребёнка графа, приписывая тому всё больше новых деталей и невиданных доселе качеств. Шинсо, выпив залпом остатки эля, столь же дешёвого и посредственного вкуса, что и всегда, бросил трактирщику пару серебряных на стойку, привычно провёл рукой по поясу, проверяя клинки, и покинул заведение, не задерживаясь ни минутой более. «Очередные пустые слухи. Ничего больше». Последние несколько дней работы даже без иных заказчиков, кроме церковников, были довольно продуктивны. Поэтому сегодня Шинсо не планировал слишком долго шататься по округе в поисках заплутавших кровососов, ограничившись привычным посещением таверны, а затем — коротким обходом улиц. Видимо, у судьбы были на него другие планы. Не успел он пройти и пары минут, как перед его носом будто бы из ниоткуда возникла знакомая угольно-чёрная шляпа с широкими полями. Шинсо было по-странному непросто признать, что он уже был почти не удивлён. — Что за встреча! — загоревшись глазами, заулыбался вампир, видимо, не слишком заботясь о том, что чуть не столкнулся с человеком на полной скорости. «Интересно, как скоро ему надоест делать вид, будто каждая наша встреча — невероятное стечение обстоятельств?» — сухо поинтересовался Шинсо у самого́ себя, глядя в светлое лицо Каминари. Он вечно выглядел до невозможного довольным и обрадованным их столкновениям, и Шинсо всё никак не удавалось распознать — искренне ли. «Радуется, несмотря на то, что мы естественные враги». «Несмотря на то, что я многократно пытался его убить». «Несмотря на то, что я терпеть его не могу». Не могу ли?.. Каминари, однако, сегодня выглядел немного иначе, чем обычно. И дело было не в одежде — та никогда не менялась, будучи вечно безупречной и безукоризненно опрятной. Вампир был словно чем-то смущён. А может, у Шинсо совсем поехала крыша. — Зачем пришёл? Есть работа? — без предисловий перешёл к делу Шинсо. Никаких других причин их «случайных» встреч, помимо новых заказов, прежде не было, да и существовать не должно. — Работы нет — просто хотел повидаться, — помедлив, признался Каминари, слегка виновато улыбнувшись. Шинсо, вкладывая в жест высшую степень сарказма, на какую только был способен, приподнял бровь, молча требуя объяснений. Это прозвучало ещё более неправдоподобно, чем сам факт «непреднамеренности» их столкновений. Хотя — Шинсо нелегко было признать себе самому — спустя время это уже, скорее, просто раздражало, нежели вызывало отвращение. — Да, правда, что ли? — подлил масла в огонь Шинсо, не изменяя едкого выражения лица с натянутой на него маской безразличия, и хмырь обречённо сдался. — Помнишь нашу первую встречу? О ней Шинсо напоминать было необязательно. — Так вот… Вампир засунул руку под плащ, пошарился у себя за поясом, и спустя пару секунд выудил оттуда — кто бы мог подумать — пару кинжалов серебра. Тех самых, которые Шинсо уже и не надеялся увидеть снова. — В общем, я, эм… забыл, что забрал их у тебя, — сконфуженно пробормотал Каминари, виновато улыбнувшись. Кинжалы тонкой работы, лежавшие в чужих ладонях, опасно поблёскивали, и последние солнечные лучи багровой тенью очерчивали каждый изгиб выгравированных на них орнаментов, отчего те выглядели почти искусственно. Шинсо не знал, радоваться ему или ещё чего похуже. — То есть, ты вспомнил об этом спустя столько времени?.. — сухо уточнил Шинсо, сложив руки на груди. Вампир кивнул. Он выглядел так, словно подобное случалось с ним не в первый и даже не во второй раз — и что исправить это было явно не в его силах. Шинсо беззвучно вздохнул. Жаловаться с его стороны в любом случае было бы нелепо. Как ни экономил, а лишних средств на новую пару у него всё равно не слишком прибавлялось. («Может, стал больше пить»). А острая необходимость в новых кинжалах была лишь вопросом времени. — Пообещаешь, что не будешь снова пытаться меня убить?.. — с надеждой во взгляде спросил вампир, вложив кинжалы обратно в руки Шинсо. В ответ тот, за долю секунды перехватив один из них поудобнее, рывком приблизился к Каминари, нацелившись остриём на открытую для удара шею. — Не пообещаю… Каминари, не глядя, остановил руку с кинжалом таким движением, будто бы собираясь всего лишь поправить воротник. И вновь, как тогда, Шинсо ощутил, как на миг плечо словно загудело изнутри. Он с досадой цыкнул, всё ещё не убирая руки. Притворно расстроившись, хмырь печально покачал головой. Поля шляпы качнулись ей в такт. — А я-то думал, мы с тобой, наконец, пришли к взаимопониманию, Шинсо… — Мечтай, — скривил губы на такой дешёвый театральный номер Шинсо, — Всё с головой в порядке? Мы работаем от силы недели две. — Так значит, тебе нужно больше времени? — оживился Каминари, словно вовсе не был пару секунд назад жертвой покушения, и согласно закивал, как ни в чём не бывало отведя кинжал, зажатый в чужом кулаке, от своей шеи в сторону. Шинсо очень, нестерпимо сильно захотелось приложить руку к лицу. К чьему, для чего и с какой силой — он пока не решил. — Так это всё? — уточнил Шинсо, убирая кинжалы за пояс в ожидавшие их ножны, где им было самое место. Вампир коротко кивнул. Однако с места он не сдвинулся — явно ожидая чего-то ещё и испытующе глядя на Шинсо. К сожалению, Шинсо мог представить, что именно он ждал с таким выражением лица, и от этого было ничуть не легче. Мысленно чертыхнувшись, он вздохнул, и через силу выдавил: — Эм, полагаю, спасибо?.. Избавил меня от вынужденной голодовки ради экономии средств. «Поверить не могу, что благодарю, чёрт его, вампира — да ещё и за то, чему сам стал виной». В ту же секунду, как прозвучала какая-никакая, но благодарность, Каминари будто расцвёл, просветлев ещё сильнее — хотя, казалось, куда уж больше. Шинсо на миг был готов поклясться, что закатное солнце выкарабкалось из-за горизонта, ещё разок осветив всё пространство вокруг. «Мне никогда не понять этого хмыря…» Поправив обе пары клинков скорее в предостерегающем жесте, нежели чтобы действительно привести их в порядок, Шинсо привычно сдержанно кивнул в знак прощания и направился вниз по улице, не оборачиваясь. «Надеюсь, сегодня он не собирается преследовать меня по пятам, как иногда ему может приспичить со скуки». У Шинсо, в общем-то, были все основания его в этом подозревать. Пусть в умении скрывать своё присутствие этому хмырю не было равных, порой обнаружить его — из-за его же оплошности — не составляло труда. И замечать его, подобного тени, то мелькнувшей за соседним углом, то у себя за спиной или вовсе на крыше какого-нибудь дома играло на нервах ещё сильнее. Становиться параноиком, тем более с такой работой, как у него — последнее, чего ему бы хотелось. Блуждая по знакомым улицам затухающего города и коридорам собственных мыслей, Шинсо не обратил внимания, как оказался напротив какой-то лавки. Люди уже почти разбрелись по своим домам, и многие дневные заведения вместе с тем закрывались, туша огни в окнах, погружаясь в сон в ожидании следующего дня. Та, перед которой он сейчас остановился, была ещё открыта, и, судя по аромату, исходящему из-за притворённой двери, в лавке продавали выпечку. Сама по себе выпечка являлась дорогим удовольствием, и далеко не каждый мог её себе позволить — подобные редкие лавки встречались лишь в центре города. Сам Шинсо мог только воображать, какие изделия и по каким баснословным расценкам там продают. Однако привлекла его внимание не совсем выпечка. На углу этой самой лавки, обхватив руками колени, на земле сидел какой-то оборванец. Он то и дело поглядывал в небо, а затем вновь опускал голову, скрытую под изношенным капюшоном, словно бы чего-то ожидая. Едва ли — «кого-то». Вокруг больше не было ни души. «Обычно дети крутятся около толп народу в попытках выпросить мелочь или стащить кошель у зазевавшегося взрослого» — словно читая из книги, без запинки подумал про себя Шинсо, изучая взглядом ребёнка с небольшого расстояния. Тот, однако, довольно скоро поднял на него глаза, заметив, что больше не один. — Малявка, — негромко окликнул его Шинсо, сам не до конца уверенный, почему, — Солнце садится. Убрался бы подальше подобру-поздорову. Говоря это, он не имел в виду ничего, кроме самого очевидного. С наступлением темноты на улицах неизменно появлялись твари. И часто их жертвами становились те, кого простой люд не вспоминал в своих бесконечных сплетнях — бродяги, босяки да оголодавшие сироты, бесцельно скитавшиеся по улицам. Защищать всех и сразу в обязанности Шинсо никогда не входило, и брать на себя дополнительную работу по защите случайных беспризорников ему тем более не улыбалось. Поэтому, встречая их на улицах, попытаться согнать их подальше в переулки на закате дня — единственное, что он мог попытаться сделать. Он не был точно уверен, спасло ли это хоть кого-то, но свои личные меры, в любом случае, предпринимал. Ребёнок уставился на него немигающим взором, будто не понимая, о чём тот толкует. Взгляд тусклых глаз, в кровавом закатном луче казавшихся почти красными, слегка прояснился. Оборванец поднялся на ноги — и вместо того, чтобы последовать совету, направился прямиком к Шинсо. «Я на этом уже собаку съел. Меня так просто не обобрать» — оскалился про себя Шинсо, всё же, позволив лёгкому любопытству взять верх, подождав, пока ребёнок доковыляет до него. Откинув с глаз капюшон, он задрал голову и хрипловатым, но уверенным голосом ни с того ни с сего заговорил: — Я весь день спал. Не хочу больше, — и, помолчав, добавил, — А Вы что здесь делаете? Шинсо на секунду опешил. Широко распахнутые, багрово-карие глаза, не отрываясь, смотрели на него — не взором до смерти голодного или ослабшего от болезней ребёнка. В них сквозило зарождавшееся любопытство, и вместе с тем — показалось? — странная возвышенность. Малец едва доходил ему до пояса, был невероятно худ, бледен и одет в неприметные лохмотья, но при этом каким-то образом умудрялся демонстрировать почти истинную детскую живость. Грязные волосы, со временем отросшие, доходили ему до подбородка, спутанными прядями обрамляя исхудалое мальчишеское лицо — и были полностью белыми, почти что отливая голубым серебром. — Прогуливаюсь, — уклончиво ответил Шинсо, не в силах оторвать взора от непонятного ребёнка. И очень скоро понял, что его ответ был главной ошибкой сегодняшнего дня. — Правда? — оживился малец, и уголки его губ чуть поползли вверх. — Я тоже люблю гулять вечерами. Пойдёмте вместе. Его последние слова даже не были вопросом — его тон подразумевал, что он уже всё решил. Шинсо моргнул, осмысливая услышанное, и слегка изогнул бровь: — С чего ты взял, что я хочу таскаться с оборванцем? — А со мной не надо таскаться, — невозмутимо отбил ребёнок, деловито отряхнув протёртые штаны, словно это спасло бы их безнадёжный вид, и повторил зачем-то, — Всё равно по ночам скучно. Я днём сплю. «А малец, видать, совсем смерти не боится» — усмехнулся про себя Шинсо. Любой другой на его месте уже давно бы отвесил тяжёлый подзатыльник настырному голодранцу и пошёл своей дорогой. Но он неясно отчего замешкался — и, видимо, теперь сам поплатится за это. Своей прилипчивостью этот ребёнок ему кого-то смутно напомнил. Взгляд Шинсо вновь упал на белые спутанные волосы. На большие детские глаза, отливавшие кровавым красным. — Как знаешь. Будешь надоедать… — Не буду! — замотал головой мальчуган, и с готовностью выпрямил спину. Шинсо, дёрнув плечом, неспешно продолжил путь по той дороге, по которой ранее шёл, и ребёнок, не медля, бодро зашагал следом, словно и не сидел, сиротливо привалившись к холодной стене дома, минутой ранее. Проходя мимо лавки с выпечкой, всё ещё источающей аппетитный хлебный дух, Шинсо перевёл на неё взор и отчего-то негромко спросил: — Сидел здесь и слюни пускал, что ли? Ребёнок второй раз мотнул головой. — Не хочу есть… Шинсо, в свою очередь, во второй раз усмехнулся. «Сытый сирота в лохмотьях? Ну, и в удивительное время я живу». Звучало это, мягко говоря, диковато. — Уверен? — Угу. Только холодно немного, — не слишком унывая, просто ответил мальчик, на ходу рассматривая мощёную дорогу под ногами и то и дело перескакивая с одного камня на другой. Шинсо пожал плечами, боковым зрением оглядев босого и кое-как одетого в тряпьё ребёнка с ног до головы. Плаща сегодня Шинсо не надевал — как и всегда, и даже ему было слегка прохладно. — Ну, тут вам не хоромы. Запасных одежд с собой не ношу. Мальчик чуть улыбнулся, хихикнув, и тут обратил внимание на клинки, свободно висящие в ножнах на поясе у Шинсо. Преисполнившись любопытства, он украдкой протянул руку, чтобы потрогать резную рукоять — и Шинсо без промедления отшагнул в сторону, не давая ему прикоснуться к оружию. — Это не для детских игр, — отрезал он, на секунду почувствовав необъяснимое беспокойство — лишь на секунду, прежде чем отмёл это смутное ощущение в сторону. «Что со мной сегодня такое…» Ребёнок надул щёки, но тянуться к клинкам больше не стал, и относительно спокойно зашагал рядом. Шинсо только сейчас снова вспомнил, что он, вообще-то, собирался на охоту, чтобы сегодня ночью привычно разобраться с одним-двумя вампирами. Однако с неугомонным оборванцем по левую руку возможным это едва ли представлялось. В прочие дни его бы не смутило устраивать кровавую расправу над тварями на глазах хоть дюжины босяков, если это сулило ему обещанную плату… Но не сегодня. Не сейчас. «Подожду — ему быстро надоест таскаться с таким, как я» — заключил Шинсо. Интересным человеком или собеседником он себя никогда не считал — не интереснее, чем любой пьяница в таверне. Хотя, у тех на языках хотя бы без остановок вертелись истории на любого слушателя и любую степень трезвости. В его же случае, кроме относительно рутинной и специфичной работы, рассказывать было не о чем. Не каждый взрослый готов был слушать о подобном со спокойным лицом — чего уж говорить о малолетних сиротах. Небо, почти свободное от облаков, темнело быстро и неотвратимо. Редкие точки звёзд появлялись на небосводе одна за другой. Не считая зазевавшихся редких прохожих, уже спешивших спрятаться за дверьми своих жилищ, на улице было пусто. Одинокий мужчина — размеренным шагом — и ребёнок в лохмотьях — то и дело подпрыгивая — неспешно шли по безлюдной дороге в одиночестве. Воздух, пронизанный ночной прохладой, тонкими струйками то и дело забираясь за воротник, заставлял поёжиться; перебирал пряди на затылке, будто лёгкими холодными пальцами. Шинсо, обзаведясь вынужденным спутником, теперь невольно прислушивался к единственному звуку в безмолвной ночи, что мог уловить — к мальчишеским шагам у себя за спиной, резво и неумолимо шлёпавшим по каменной кладке. Помолчав, он повернул голову (снова увидел обращённые к нему поблёскивающие глаза), и невзначай бросил через плечо: — Имя помнишь? Шаги за его спиной стали тише, будто задумчивей. Мальчуган молчал. Шинсо не слишком ожидал ответа. У большинства сирот имён либо не было, либо те забыли их, заменив какими-нибудь прозвищами — если не скитались в одиночестве. Не отвечал — значит, не мог или не хотел назвать имени. Переспрашивать Шинсо не собирался. «Но почему мне вообще это интересно?..» Спустя добрую минуту тишины, прерываемой лишь нестройной поступью двух пар ног, Шинсо краем глаза заметил, как мальчик поравнялся с ним, и вопросительно повернулся к ребёнку, чуть сбавив шаг. Он задрал голову и проговорил, глядя Шинсо прямо в глаза: — Эрн. Меня раньше звали Эрн. Шинсо остановился как вкопанный, точно примёрзнув подошвами к земле. Какое-то слово застряло в горле. Дух выбило из лёгких. Судорожно попытавшись схватить ртом воздух, он ощутил, как похолодела спина. Тёмно-красные глаза ребёнка недоумённо смотрели на него. Неведомая тёмная волна захлестнула его с головой, сдавливая, утягивая в пучину забытых призрачных воспоминаний. «Эрн… Эр…» *** *** — …позаботься об Эри, мой хороший… — слабый, затухающий женский голос ласково прозвучал где-то над головой. Крепко обняв маленькую фигурку обеими руками, словно пытаясь защитить её от всего мира, он стиснул зубы и часто закивал. Перед глазами предательски помутнело. «Слабак…» Болезненное, бледное (до боли знакомое) лицо женщины, лежавшей перед ним, ускользало от взгляда, из памяти, словно растворяясь с каждым её мучительным вдохом, грозившим стать последним. В его руках, неглубоко дыша, спала маленькая девочка, с тёплой кожей, ещё слегка подёрнутой слабым румянцем. Грязные волосы, со временем отросшие, спутанными прядями обрамляли исхудалое лицо — и были полностью белыми, почти что отливая голубым серебром. С затаённым страхом он обхватил её хрупкие плечи, прижимая ближе к себе, так близко, как только мог. «Мы выживем — ты выживешь, Эри». Женщина, бросив замутнённый взгляд, исполненный трепетной материнской нежности, на двух детей, неслышно выдохнула в последний раз — и застыла. Как весь мир вокруг, расколовшись бездной, сдавив всё тело, мертвенным холодом рухнул на его плечи. Отчаянный вопль прорезал воздух, прозвучав будто бы со стороны — или не прозвучав вовсе. В руках, едва дыша, осталось единственное, живое, ещё не угасшее родное тепло. «Я должен её защитить». *** ***