О крови, клинках и душевных замках

*** С того дня прошло какое-то время — достаточное, чтобы слухи о «таинственном ребёнке, бродящем по ночам» изжили себя, испарившись с уст выпивох в тавернах и кончившись, как разбавленный дешёвый эль. Новый день — почти всегда новые сплетни, а то, о чём не судачили, быстро превращалось в пережиток прошлого. Какая-то молодая женщина, то и дело раздражённо отмахиваясь от чужих рук, так и норовивших облапать её под столом, отчаянным шёпотом клялась, что «видела того ребёнка графа в одной из таверн ближе к центру города», но никто особенно её словам не верил, лишь посмеиваясь в ответ. Зато вслед за слухом о ребёнке по тавернам какое-то время носился другой — о «демоне в человечьем обличье, как тень следующим за тем ребёнком графа по пятам». Шинсо, к сожалению, даже не нужно было быть трезвым, чтобы понять, кого именно имели в виду пустословы. Но это уже, как и «ребёнок графа» — прошлое. Он больше не совершит ошибок. Сегодня в таверне собралось больше людей, чем обычно, несмотря на то, что вечер был ещё не слишком поздний. Спиртное лилось рекой; хозяин таверны позвал двух разодетых девушек, теперь уже резво снующих между заполненными столами, разнося широкие подносы с напитками и закусками, терпя шлепки и щипки за ягодицы от случайных посетителей. Казалось, от большого количества народа в помещении даже стало темнее. Шинсо нахмурился, слегка помассировав виски, безуспешно пытаясь отгородиться хотя бы от части не прекращающегося ни на секунду шума. Откуда ни возьмись даже притащился бард — вернее, девушка-бард, и, пожалуй, довольно хорошенькая. «Где ж они деньги на таких берут». Не пытаясь перекричать гул толпы («Мудро»), она негромко наигрывала лирическую мелодию на лютне из тёмного дерева. Бардовский мотив, традиционно чарующий сердца, казался одновременно новым и крайне знакомым — и наверняка застрянет в головах у большинства слушателей. Не зная, чем ещё заняться, дабы скоротать вечер, Шинсо прикончил оставшийся суп, взял со стойки кружку с недопитым элем, оставил несколько медяков и, точно как девушки-служанки, принялся петлять между рядами столов и посетителями, продвигаясь к дальней стене, в сторону девушки-барда. Поклонником бродячих музыкантов он себя никогда не считал, но послушать хорошую (если повезёт) музыку в перспективе звучало лучше, чем оставаться посреди пьяного балагана. Девушка выбрала неплохое место для выступления. Повернувшись боком к потрескивавшему углями горячему камину и стоя вполоборота к небольшому полукругу заинтересованных слушателей, она перебирала пальцами струны лютни, видимо, только готовясь к представлению. Здесь шум толпы немного приглушался: эдакий «музыкальный уголок» расположился довольно далеко от центра зала, позволяя любителям музыки слушать барда в своё удовольствие, а самому барду — относительно комфортно играть свои песни публике. Подобравшись поближе, Шинсо облокотился на стену, прикрытую тенью, решив не подсаживаться в первый ряд, и краем уха принялся слушать, а краем глаза — наблюдать. Закончив подготовку, под нетерпеливо-вальяжные взгляды слушателей — бард, сыграв негромкий аккорд, запела: «Над болотом туман, волчий вой заметает следы; Я бы думал, что пьян — так испил лишь студеной воды Из кувшина, что ты мне подала, провожая в дорогу, Из которой я никогда не вернусь; жди — не жди, никогда не вернусь…» Девушка была одета в скромное одеяние путника: кожаный корсет, рубаха со свободными рукавами, высокие сапоги с пряжками. Иссиня-чёрные волосы, обрамлявшие спокойное лицо без улыбки, были коротко и неровно пострижены («Будто клинком постарались»), а в угольных глазах с острым взглядом отражались отблески рыжего пламени, копошившегося в камине. «…Словно раненый зверь, я бесшумно пройду по струне; Я не стою, поверь, чтоб ты слезы лила обо мне, Чтоб ты шла по следам моей крови во тьме — по бруснике во мхе…» Шинсо лениво отхлебнул из кружки, мимолётом оглядывая своё окружение. Около дюжины людей разной степени трезвости сгрудились вокруг выступавшей, с интересом навострив уши и немного притихнув — в противовес бушующему главному залу. Пожалуй, можно было ещё немного постоять. «…Ты однажды вдохнешь терпкий ладан октябрьской луны, В сердце сдвинется нож, боль поднимется из глубины; Неужели ты ждешь воплощенье беды, духа сумрачной стали, Чтобы снова дать мне напиться воды, этой пьяной хрустальной воды?..» Шинсо вскинул глаза. Девушка-бард не смотрела на него, продолжая песню. По неясной причине мелодичные строки всколыхнули в нём странное чувство ностальгии. Он нахмурил брови. «Нелепица какая-то… нет в бардовских песнях никакого смысла». …Строчки всё не выходили из головы. Задумчиво повертев в пальцах серебряную монету, Шинсо мысленно чертыхнулся. Прозвучали последние аккорды, и слушатели восторженно зааплодировали, а некоторые даже повскакали со своих мест; мужчины одобрительно покивали, оценивающим взглядом окидывая барда с ног до головы, а несколько женщин очарованно вздохнули, переговариваясь между собой, определённо выбравшие себе развлечение на оставшийся вечер. Шинсо негромко щёлкнул пару раз и, едва девушка-бард, отвлёкшись от гула оваций, обернула к нему голову, бросил ей монету. Та ловко поймала её в кулачок, сверкнув глазами, и губы её слегка растянулись в благодарной улыбке, показывая светлые зубы. Коротко кивнув ей, Шинсо допил плескавшийся на дне своей кружки эль — и под звуки аккордов новой песни, не оборачиваясь и не привлекая лишнего внимания, покинул место представления. Выйдя из дверей таверны, Шинсо вдохнул полной грудью. Несмотря на спускавшийся вечер, погода стояла странная. Воздух совершенно не двигался. Стоило только выйти на улицу из помещения, как создавалось ощущение, будто бы оказывался в густом мареве. Казалось бы, чего людям набиваться в таверны, где в плотной разгорячённой толпе воздуха не становилось больше? С другой стороны, он и сам в итоге закончил в такой же таверне, проведя там оставшийся вечер. Но у него, естественно, причины были иные. Ни поднимавшихся как раз в это время звёзд, ни даже луны совершенно не было видно. Очевидно, всё небо затянуло облаками, но в спустившейся темноте сложно было сказать, несли ли те облака дождь, и была ли сегодняшняя духота всего лишь необычно жарким вечером. Так или иначе, какие сюрпризы бы ни преподнесла погода, работу на сегодня никто не отменял. *** Когда последние праздные зеваки разбрелись по домам и тавернам, Шинсо свернул в одну из узких замызганных улочек. От душной жары он уже порядком взмок, и рубашка давно неприятно прилипала к спине. «Лета ещё даже на горизонте не видать…» — пробурчал себе под нос он, оттягивая кожаный жилет в попытках впустить под одежду хоть немного свежего воздуха. Сегодня он вышел на охоту в одиночестве. Вроде бы, ему было и не привыкать — прежде он работал так постоянно, ни на что не жалуясь, пока не столкнулся нос к носу с тем хмырём в шляпе. Но без второй пары постукивающих по ломаной брусчатке каблуков рядом и полу-бессмысленной болтовни у уха… «…Кончай о чепухе думать». У него было кое-что поважнее, чем занять мысли. Вглядевшись в темноту простиравшейся перед ним узкой улицы, он с досадой цыкнул: вопреки слабо теплившейся сперва надежде, сегодня не было видно ни зги. И полное отсутствие лунного света ни капли охоте не способствовало. Сделав ещё несколько шагов вперёд, Шинсо прислушался. И в ту же секунду у самого его уха, опалив ледяным дыханием, прозвучал пленительный женский шёпот: — Куда-то идёшь?~ Положившись на собственные рефлексы, Шинсо отпрыгнул в противоположном направлении, одновременно обнажая один из клинков. Сердце, измотанное напряжением и недостатком воздуха, предательски пустилось вскачь. Возникнув словно бы из ниоткуда, на миг разметав вечернюю духоту по сторонам, ему в спину ударил мощный порыв ветра. На секунду Шинсо показалось, что непроглядная тьма стала ещё черней. Назойливый шёпот, не имевший своей сутью ничего общего с человеческим, ещё несколько мгновений отвратительным эхом отдавался в ушах. «А вот это что-то новое». Голос, давно не звучавший наяву, но словно бы прилипший к барабанным перепонкам, хотелось вытряхнуть из головы. С напряжённой отрешённостью Шинсо поднял клинки, оглядываясь по сторонам, готовый отразить атаку. Он ещё не пропустил удара, но чувство угрозы, быстро сковавшее окружающий воздух, не обошло его стороной. Естественно, обладательницы шёпота на прежнем месте не оказалось. «Быстрая». — Ещё какая, — промурлыкал голос с другой стороны, и Шинсо коротко, но мощно взмахнул мечом. Серебро со свистом разрезало пустоту. Раздразнивать кровью вампира, овладевшего преимуществом в начале боя — не слишком обдуманный ход. А сражаться в узком переулке, не освещённом даже луной — идея и того хуже. Поэтому, вынув из ножен второй меч, Шинсо ринулся туда, где, по его воспоминаниям, между домов его ожидало открытое пространство. Разве что, не учтя одной детали. И, едва лишь его нога ступила на ровное место, как ему на щёку упала крупная холодная капля. Моргнув, Шинсо задрал голову, чтобы поймать ещё одну. И в тот же миг на него сплошной стеной обрушился ледяной ливень. «А вот это уже нехорошо». Сжав рукояти, Шинсо мысленно понадеялся на лучшее — и, как по издевательскому заказу, в вышине вероломно сверкнула молния, распоров неестественно-яркой вспышкой света тяжёлые, нависшие низко облака. И осветив встрёпанную короткую шевелюру вампирши в трёх шагах от него. За молнией оглушительно прогремел гром, почти встряхнув собой землю под ногами. Выпад не заставил себя ждать — но Шинсо уже был к нему готов, и правый клинок, отражая удар, полетел вперёд. Женская фигура, отшатнувшись, зашипела от боли, сжимая руку. Но не прошло и секунды, как до ушей Шинсо вновь донеслись слащавые речи: — Что, совсем не хочешь со мной поиграть? Ты всё равно обречён… На этот раз, не став дожидаться в обороне, Шинсо сделал выпад и, замахнувшись левым мечом, полоснул им по тому месту, где предположительно находился бок — и, почувствовав, как рассёк плоть, ожидаемо услышал резкий взвизг. Дождь, казалось, хлынувший с новой силой, уже насквозь пропитал рубашку, прежде мокрую от пота, ледяной водой. Влага струилась по лбу и вискам, неприятно затекала за воротник, прокатываясь стылыми каплями по разгорячённой спине. От влажности и ливня смердящий запах вампирской крови терялся в воздухе. Как и — Шинсо мысленно хмыкнул — его собственной, пока не пущенной из вен. Это давало ему некоторую свободу. Ориентируясь на последний звук, он развернулся на месте и приготовился нанести удар с другой стороны. Но просчитался. В попытках сменить позицию он попятился — и, оступившись на залитой дождём земле, беспомощно ощутил, как начал терять равновесие. Перебрав ногами, он сделал лишний шаг назад — и его правое плечо обожгло режущей болью. Скрипнув зубами в попытках заглушить голос, Шинсо по инерции взмахнул правой рукой в попытках защититься. Но пальцы уже стремительно теряли силу — и вдруг потяжелевший клинок, выскользнув прочь, со звоном ударился о камни брусчатки. — Нам это не нужно, — в мгновение ока оказавшись у него перед лицом, с лёгким отвращением проговорила вампирша и носком ноги отбросила меч в противоположную сторону. — Дрянь… — прошипел сквозь зубы Шинсо, чересчур опрометчиво взмахнув клинком в левой руке — и, ожидаемо, ни по чему не попав. Сквозь стену дождя до него донеслись звуки звонкого смеха — оседавшего в ушах будто ядовитая пыльца. — Попробуешь ещё раз? У нас вся ночь впереди. Шинсо беззвучно чертыхнулся. «Нет уж». Силы после вампирских ранений таяли слишком быстро, чтобы тратить драгоценное время на неудачные попытки. Ни на миг не сводя взора с окружавшего его пространства, изредка освещаемого вспышками молнии, Шинсо напружинил ноги. И к следующему удару, нацеленному на левую сторону, он был готов. Ловко развернувшись, он отклонился в сторону, и когтистый замах просвистел мимо. Не теряя секунд, Шинсо развернулся и широким взмахом меча рассёк незащищённую спину. Вампирша сдавленно завопила, и, оскалив зубы, тут же скрылась во тьме. Для тварей в бою ночь была главным преимуществом и пристанищем в ожидании подходящего момента для атаки. Но теперь и ей не так легко было играть в нападении. Её ранили уже дважды. — Значит, всё-таки не хочешь поиграть?.. Но не успел Шинсо развернуть голову на звук, как из темноты его встретил резкий удар под дых, и он, задохнувшись, непроизвольно согнулся пополам. Лишённое воздуха тело тут же предательски потянуло к земле. Он не был уверен, что устоит на подкосившихся ногах, но в последний момент кто-то цепко схватил его за лицо, больно расцарапав щёки, и дёрнул вверх. — …что ж, тогда закончим сейчас, — с тенью искажённой нежности — отделяя каждое слово — проворковала вампирша. Взгляд её пронзительных глаз, утягивая ослабшее сознание за собой, отравлял. Не выпуская подбородка Шинсо из железной хватки, она медленно наклонилась к его шее. Гул дождя вокруг будто бы стих. Плотоядный голос, проникая в уши, оседал на барабанных перепонках подобно вязкому ядовитому мёду, отнимая способность слышать что-либо ещё, думать о чём-либо ещё — видеть кого-либо ещё. Не в силах схватить единственного живительного вдоха — ощущая чужой на своей шее — Шинсо в последний миг стиснул зубы. Ночь прорезал оглушительный визг. Тут же разжав хватку, вампирша уронила руки, и судорожно задёргалась. Лицо её исказило запоздалым гневом и болью. Криво ухмыляясь, Шинсо сжимал в раненой руке серебряный кинжал — вошедший остриём в сердце твари по самую рукоять. — Я тебя… да я… — силясь выговорить проклятия, захрипела вампирша, закашлявшись. Но силы уже оставляли её быстрее, чем Шинсо. Тщетно пытаясь оторвать прочь пальцы, державшие кинжал, она лишь царапнула по ним когтями. Шинсо, сплюнув на землю, выпустил рукоять и, заломив стремительно слабеющей вампирше руку за спину, опрокинул её на колени. Перехватив левый меч покрепче, он размахнулся — и точный удар по шее заглушил последний рвавшийся из её горла звук. — Вот же паскуда, — процедил Шинсо себе под нос, встряхнув обагрённым кровью мечом, и выдернул кинжал серебра из замершей груди, вернув его за пояс. Мерзкий шёпот, эхом туманивший сознание, наконец, исчез. Адреналин, на короткое время заставивший кровь вскипеть, а голову под воздействием странного забытья — вновь заработать, теперь стремительно угасал, уступая место дикой усталости. Дотащившись до места, где на земле валялся его второй меч, Шинсо убрал оба в ножны, и, из последних сил переставляя ноги, побрёл по направлению к дому. «Чёрт бы побрал эту…» — мысль закончить ему не удалось. Рана на плече, не переставая пульсировать, вспыхнула болью с новой силой, вырвав из горла Шинсо хриплый вздох. Кровь, стекая по плечу, пропитывая разодранный рукав наравне с ледяным ливнем, не останавливалась. Веки сами собой начали неотвратимо тяжелеть. «Лишь бы… дойти». Тьма перед глазами поплыла куда-то в сторону. Последнее, что он почувствовал — тяжёлый удар щекой о мокрую холодную брусчатку. А затем — пустота. ***