Хроники нулевой стрельбы

Я сидела в излюбленном пустом углу барной стойки и целовалась с ее лакированным холодом. Не помню, как давно пришла развевать мысли, как долго жду все не появляющуюся подругу, которая вчера полвечера обещала поддержать меня. Это неделя совсем не задалась, будем честны! Бармен устал спрашивать о моём состоянии, когда я раз в пять минут издавала обреченный стон. Блядские друзья, родители, учителя и Марк! Не делай то, а сделай так; неправильно встала, ногу сюда; хочешь исправить оценку? – многого хочешь. Почему это все происходит именно со мной? Что я успела сделать этой жизни, чтобы та решила отомстить? Я снова прислонилась головой к стойке, притягивая родной бокал с текилой к бренному телу. Рука дернулась, и часть напитка по инерции бросилась на укрытое в пелене черной материи плечо. – Сколько можно, – негодую я, поднявшись на локти, сомневаясь, что получится хоть что-то исправить. – Хрен с ним. – Девушка, – голос подозрительно знаком. – Вам помочь? Старик за последний год окончательно лишился рассудка? Или – исключительно зрения по пьяни? – Вам не холодно? Я Вам отдам пиджак, – мужчина беззастенчиво положил свою руку на мое промокшее плечо. Товарисч тренер, знаете ли Вы, на какую статью напрашиваетесь? Я смотрела на Марка, как на умалишенного. Хотя, почему «как»? Обижаю. Кто в здравом уме начнёт приставать к собственной ученице? Марк не обращал внимания на мое замешательство и как-то добродушно улыбался. Весь тир давно знал, что у папочки гусят был уклон в педофилию, но... я не рассчитывала, что под влиянием наклонностей окажусь я. Ебанные семёрки на стартах, вы пришли отдать мне воздаяние? ...или мне самой облачиться в белые наряды вестника правосудия? – Спасибо, не надо, – я пару раз похлопала кокетливо ресницами, прощаясь с лакированным надгробьем моих денег. – Вы слишком добры. – Пустяки, – товарисч тренер довольно улыбнулся. Нравится, когда льстят? Вы отбитый человек, Марк Владимирович. – Как настроение у прекрасной девушки? Как Вас зовут? – Могли заметить, что далеко не хорошее, – мать моя Анастасия Валерьевна, я не могу смотреть на блаженное лицо Марка. – Нет, нет, я хочу сначала узнать Ваше имя. – Марк, – мужчина поправил воротник синей рубашки, пытаясь на момент выглядеть солидно. В баре. В пьяном бреду. – Давайте на ты? – Хорошо, – я обречённо сглотнула. Шампанское предательски попросилось обратно, хотя мы с игристым недавно любовно наслаждались видами друг друга. – Я Верóника. – Красиво имя, – Марк на мгновение задумался, посмотрел на свою руку, которая до сих пор красовалась на чужом плече, и убрал ее прочь. – Прости, Ника, – мужчина меланхолично вздохнул, сев на ближайший ко мне стул. – Ничего, – моя бровь незаметно поползла вверх. Товарищ тренер узнал меня, или по-настоящему сбросил обороты? – Я тебя чем-то огорчила? – Нет, – его голос стал мягче. Неужели купился на лакричную интонацию лживой заботы? – Твоя красота ослепила меня. Я не удержалась и засмеялась, притворяясь умирающей чайкой. Мое хихиканье изредка пробивалось сквозь кашель, который должен был меня спасти, но... не в период карантина. – Не боишься? – слёзы катились по моим щекам, но я игнорировала их, возобновив беседу. – Ты выпила столько, сколько коронавирус никогда за жизнь не видел антисептика, – Марк попытался пошутить, но вышло на его манер, как и всегда, – не очень. Зато моему мутному сознанию от алкоголя и абсурда ситуации настолько понравилось высказывание, что я слабо посмеялась. Марк, приободрившись моим вниманием – неужели у него все настолько плохо в личной жизни? – обратился к бармену: – Сделайте что-нибудь со льдом для меня и для этой чудесной госпожи. Бармен жалостливо посмотрел на меня, взглядом подавая знаки, что пора уносить ноги. Я отмахнулась от него, пряча глаза от мелькавшей красной в клетку рубашки, и отвернулась, умирая в цунами нещадного хохота. Я не помню, сколько бокалов мы выпили. Два, пять, семь – всё слилось в одну бесконечную киноленту. Когда все началось или закончится, я не знаю, но кое-что мне сейчас было известно. Я сидела на коленях Марка и бессовестно дразнила его. – Столько лет, а все не нашёл себе пассию, – я ущипнула его за мочку ухо, смотря, не отрываясь, в безразличное лицо. – И сейчас сидишь со мной. Холодный и безразличный, но с горячей кожей. Мне жарко на тебе сидеть, Маркуша. Меня без устали игнорировали, и вскоре я бросила попытки развести товарища тренера на интересные действия, которые потом могла бы припоминать ему в тяжкие времена. Компроматы, мои компроматы... Бармен с самого прихода Марка предлагал свои услуги, подкатывая поближе излюбленные клубничные чупа-чупсы, но только сейчас я взяла одну сладость, вскрывая её. – Скукота, – я соскакиваю с колен мужчины, поправляя подол платья цвета чёрного янтаря. – Я рети... ретируюсь. Мои волосы немного всклочены, и я укладываю их изящным движением, поймав одобрительное «вау» со стороны. Марк безмолвно смотрел мне вслед, наверняка делая ставки, как много шагов я смогу сделать в подобном состоянии на каблуках. Ха, пусть выкусит! И не из таких ситуаций я выходила победительницей. Он ещё пожалеет. Ноги давно попрощались со мной – кто по своей инициативе сядет на Марка, миледи? – но окрыленность, подаренная ими воодушевляла. Я не представляла себя в неловко-пьяном образе на каблуках. Отправив чупа-чупс в рот, я сделала первый шаг, качнув бедром и фыркнула. Сдался мне! Могла уехать домой раньше! Но я не смогла сдержать подаренную Викторией походку от бедра, и чувствовала завороженный взгляд спиной. Пускай подавится и вспоминает о грации достойной модели в самые одинокие грёзы. Моя рука хватается за дверь, и я одним шагом влетаю в туалет. Рывок отозвался звоном в голове, но я не теряю надежды, включая спасающую от всего холодную воду. Пальцы приятно обтекает поток, а затем перемещается с моего лица на шею. Мечтала о стакане воды в старости, а получила сейчас, в туалете душного бара. Хотелось снять одежду, прислониться спиной к кафелю и благодарить алтайца, что он есть на свете. Но вся эта сказочная перспектива не решилась воплотиться: зря я прошлый день потратила на поиск лёгкого платья с пышными руками? Дверь слева открывается, и я не хочу смотреть на вошедшую соседку, пока меня грубо не разворачивают. – Что? – возмущение, негодование, злость, удивление и раздражение – все мелькает глубоко в моих глазах, пока пытаюсь сдержать поток всех ласковых слов, которые зарождаются во мне. – Уходи. – Только с тобой. – Проваливай, – я сбрасываю руки Марка со своих плеч и кидаюсь в ближайшую кабинку, хлопая дверью и с дрожью в пальцах выискивая замок. Хлипкую защиту вырывают из моего захвата, и я пячусь назад. Кабинка никогда ещё не пугала своей отстранённостью, но сейчас захотелось взвыть и забраться на потолок. Марк хлопнул за собой дверцей, защелкивая замок на ней, и убрал руки в карманы. Он тяжело дышал и так же тяжело смотрел на меня, вцепившуюся в обе стенки кабинки. – Уйди, – мой голос сорвался, и я не смогла высказать все то, что кипело внутри; сердце колотилось, словно в безумной эпилепсии, стремясь покончить со всем одним махом. – Сама виновата... – Жертва здесь я, – разгоряченно перебила, не заботясь о последствиях. Инстинкт самосохранения сдавал полномочия, и страх отдал приказ нападать. Марк усмехнулся и приблизился. Я все ещё была ниже мужчины, и мне приходилось поднимать голову вслед медленному приближению тренера. – Вы обязательно попадёте в суд, если со мной что-нибудь случится, – я не могу сдерживаться в угрозах, понимая, что путь назад мне отрезали ещё с давних слов: «Девушка, Вам помочь?» – Ты сама знала, на что шла, Настя, – меня бросило в дрожь. – К твоему несчастью, здесь выстрел отложить не получится и все — по моей инициативе. Я отстраняюсь и недовольно шикаю, когда легкие слипаются от недостатка вдохов кислорода. Между нами не разрывается зрительный контакт, и меня пробирает жутчайшая на памяти дрожь: та неразрывная связь с хищником, которая возникает безмолвно по жестоким законам природы. Мне перекрыли проход, и я не знаю, как скоро кто-то зайдет в туалет. Много ли человек видели спешащего за мной Марка? Кому нужна неприкаянная душонка девчонки? ― Отпустите, ― повторяю несколько спокойно я, когда сердце бьется на языке, как при последнем выстреле последней серии. Все мое тело отстраняется от тренера, вжимаясь в близкий унитаз ногами. Марк молчит. Смотрит. Ждет. Я не понимаю его взгляд. Мужчина склонил голову, рассматривая мои копошения снизу, и не моргал. Мне становилось не по себе от любого движения тренера, но сейчас я заметила, что тот замер. Хорошо, не моргай. Дразни меня. По взгляду легче понять момент опасности, чем по жестам. Тебе не стоило давать мне шансов, если ты на что-то надеялся. ― Отпу... ― пытаюсь напомнить о требованиях, но тренер хватает меня за руку, толкнув на себя. По инерции падаю вперед, и оказываюсь в его объятьях. Ноги теряются на твердой почве, но руками брыкаюсь, стараясь освободиться от захвата Марка. За мои распущенные волосы цепляется большая кисть и оттягивает назад, к спине, до хруста в шее. Я задыхаюсь, у меня изо рта вырывают чупа-чупс, надавив на горло. Сглатывать слюну не получается без болезненных конвульсий. Пробую достать руками, поочередно ногами, до Марка, но он не замечает меня или изредка скидывает с себя мои удары. Я не могу что-то сказать, не могу замычать, не могу зарычать. Вдохов воздуха не хватает для сбалансированной работы организма в стрессовой ситуации, и меня овладевает паника; к голове поступает все больше крови, и я чувствую, как краснею с каждой секундой, как проступает жар на моих щеках. Марк за мгновение ослабляет хватку и поднимает мне голову. Я не успеваю сделать полноценного глотка воздуха, когда он прижимается к моим губам. Возмущенно взмахиваю ресницами и дергаюсь прочь, чувствуя пощаду. Я успеваю ударить марка рукой по лицу и сделать несколько шажков прочь, но жаль, что не могу сбежать окончательно. ― Марк Владимирович, остановитесь, ― я не знаю, не понимаю, как можно повлиять на этого человека. Перед глазами темнеет, и я чувствую слабость в конечностях, будто после резкого подъема. ― Отпустите меня. Тренер молчит и, заметив, что я остановилась на передышку, снова рывком хватается за меня, за волосы. Подбив мне ноги, он усаживает на грязный кафель, сжав пальцы в волосах до ноющей стянутой кожи. Тело думает, что мы полетели в космос, однако мы даже не участники стандарта. Я осела, касаясь всей поверхностью ног до плитки. Зрение постепенно возвращалось ко мне, пока мои пальцы пытались разжать кулак на затылке. По рукам меня бесцеремонно и наотмашь ударили. Я бросила гневный взгляд на Марка. Он надеется, что я прекращу сражаться? Кто из них обоих наиболее наивен? ― Подумайте... ― открываю рот я, и туда влетает лишившийся до потасовки моего рта чупа-чупс. Я пытаюсь выплюнуть сладость, но Марк удерживает ее насильно. ― У... ваф будут... проблемы, ― выговариваю я наихудшим акцентом, который возможно было услышать в моем исполнении. Тренер был глух ко мне, но я же слышала его размышления: вязкие, тугие, замедленные, ― не то, что его малиновый лексус, несущийся по русской земле. Я не отвожу взгляда, и уже непонятно, кто из нас двоих насилует морально другого. Рука Марка шелохнулась в намерении на моей голове, и я почувствовала подступающую победу. Пока не поняла, что меня наклоняют вниз, склонять колени. Заставить встать меня на колени мог бы только один в этом мире, и товарисч тренер никак не был похож на присвоение мастера. Я дернулась в сторону, как это было возможно в жалкой кабинке туалета, пытаясь привести Марка в разумение, но кого я пыталась привести в чувство? В который раз за вечер я задумывалась над своим невезением, над ситуацией в которой оказалась. Все было будто бы зеркальным отражением дешевого романа. Не писала ли Донцова когда-нибудь детектив про сладкую страсть учителя и ученицы и смерть одного из них в туалете ебучего бара? Марк расстегивает ширинку ― точнее мучается с ней ― и я не могу сдержать смеха. Истерического? Кто знает, кто знает. ― Впервые ты молчишь, Настя, ― как же тошнит от этого тона его голоса. ― Где твое словесное недержание? ― Там же, где и Ваше достоинство, ― меня хватают за волосы сильнее, и я чувствую, как начинает болеть кожа от натяжения. Не хочешь слышать очевидного? ― Их никогда не существовало. «О, нет!» ― должна была бы выкрикнуть я, увидев приспущенные брюки с нижним бельем у тренера. Я не знала, как можно прокомментировать ситуацию, в которой находилась: вот сегодня вечером я пришла в бар, чтобы запить свое горе, — а вот в мои губы упирается член Марка. Как бы ни хотелось разочаровывать товарисча тренера, но, к сожалению, я сосу только чупа-чупсу и судьям за очки. Марк пытается вытащить изо рта карамель, но я назло сопротивляюсь, слушая хруст сладости и зубной эмали. Извините крепостную, но чупа-чупс достоверно вкуснее, чем чей-то хуй. Трещины в карамели несколько раз задевают мне язык, и я чувствую привкус крови во рту. Умопомрачительная смесь клубники и железного привкуса вызывает рвотный позыв, можно даже отпустить Марка: он на отлично помог, не засунув член за щеку. Пришлось самостоятельно выплюнуть чупа-чупс и сглотнуть кровавую слюну. Не давая мне очнуться и избавиться от привкуса разительно отвратительного коктейля во рту, тренер поносит головку к губам. Он сейчас понимает, что делать, или стебется? Кажется, Марк весьма настойчив и откровенен в своих желаниях, надавливая на голову все увереннее и увереннее. Я поднимаю глаза и не отвожу взгляда с лица тренера, пока пропускаю член в рот. Он не слишком длинный, но толстый, чтобы мне свободно вобрать всё. Марк стоит молча, только и насаживая меня на себя. Как недальновидно. — Мхм, — тренер давится воздухом, и стягивает меня с члена. — Сука. — Как самокритично, товарисч тренер, — я слизываю слюну с губ, так и не разрывая зрительный контакт. Марк должен запомнить этот вечер. Получаю пощечину. Слишком очевидно, что мне становится даже скучно. — Марк Владимирович, Вы меня не учили сие деликатному делу. Я не знала, что здесь настолько слабый спуск, простите неопытного стрелка. — Много болтаешь, Настя. Займи свой рот делом. Тренер оттягивает мою голову назад. Который раз за вечер? Она запрокидывается, и дыхание затрудняется. Я пытаюсь проглотить воздух, накопившуюся слюну, но вместо этого в приоткрытый рот утыкается головка. Ничему жизнь Марка не учит. Язык щиплет от неестественного и нежелательного трения. Мне кажется, моя челюсть уже не способна раскрыться больше, чем сейчас, но член тренера проскальзывает все дальше и дальше. Тонкая кожа натягивается, и я чувствую ее складки на языке. Воздуха чрезвычайно не хватает, легкие сжимаются в попытке набрать полную грудь, но все тщетно. Шумно шмыгаю носом, но Марку все равно на меня: он все так же держит мою голову запрокинутой, а второй рукой сжимает мне запястья. Я дергаюсь, вырываясь, но только ударяюсь о стенку туалета, и мир внезапно начинает так кружиться, словно я падаю волчком вниз, выпрыгнув из самолета. Глаза заслезились от невероятных трюков моего сознания, и я закрыла их. Марк же, не давая толком очнуться или отбиться от его лап, стал старательно вдалбливаться мне в рот. Кажется, мой запоздалый инстинкт самосохранения включился слишком невовремя, и тело парализовало, пока я жадно вдыхала острый воздух через нос. К черту все! Но мозг совершенно не понимал, что такими действиями заставляет меня излишний раз давиться: член давил на стенку глотки, мешая слюну и жалкий воздух. Не смотря на приглушенный кашель и слезы мужчина продолжал с хлюпами насаживать рот, практически утыкая меня носом в лобок. Марку даже нравились непроизвольные сокращения глотки, судя по его внезапно участившемуся дыханию. Тренер чересчур натянул волосы, и кожа на голове окунулась в жар. Слёзы, сопли, жжение губ. В ушах стучало сердце, пытаясь добиться до разума. Волосы щекотали лицо, пока ритмичными движениями Марк вколачивался в несчастный рот. Я пыталась вывернутьзапястья из захвата, сминая кожу. Руки мужчины впивались в добычу, не отпуская и наверняка оставляя синие отметины. Я шипю и рвусь прочь из захвата, пытаясь подняться с колен, но только встречаюсь с давящей меня вниз ладонью. Когда же эта пытка закончится? Секунды, минуты... Они длились вечно. На щеках неприятно чесалась стянутая высохшими дорожками слез кожа, а глаза слипались. Рот обжигало: от горячего лихорадочного дыхания и бешеного темпа. Я все задыхалась и задыхалась, затянутая щупальцами глубоко в пучину. Тело дрожало из-за слабости и усталости, а недостаток воздуха со временем стал неизбежным для моего разума, чтобы забыть о члене Марка во рту. И эта неприятная плоть на языке вызывала отвращение, раздражала. Марк в очередной раз качнулся бедрами, заставляя ощутить на губах не только предэякулят, но и грубые волоски. От подобного глубокого захода вновь выступили слезы, и я старалась не замечать, как стекает теплая жидкость по глотке, которую совершенно не хотелось ощущать в своем теле. От отвращения я сомкнула зубы, вдавливая их в основание члена. Да, тренер с шипением потянул мою голову и свои бедра в разные стороны, но самый желанный вкус за этот вечер — вкус крови ебучего насильника — прельщал улыбке явиться в свет. Я смотрела хмурому Марку в лицо, ни на что не отвлекаясь, кроме перепачканных алым губ, которые не переставала облизывать. Тот смотрел с несвойственным презрением, но больше всего — с болью. — Марк Владимирович, Вы заслуживаете публичную инквизицию. *** Лето. Жара стояла в тире, за что отдельное «спасибо» хотелось сказать неоткрывающимся окнам. Я дожидаюсь девчонок после тренировки, пока они пытаются вылезти из раздевалки. Сегодня у меня снова упал сахар, и безвольное тело стало отвратительно слабым. Клубничный чупа-чупс приятно таял во рту, пока я затылком вжималась в холодную гладкую стену. Долго ли еще ждать? Тут дверь раздевалки открывается и выползают смеющиеся Лау, Тоторошка и Катушка. Они закончили позднее, чем я, и теперь совершенно не торопились никуда, когда я прождала их больше получаса! Поравнявшись с ними, проходим мимо кабинета Марка. Он что-то говорит нам, шутит, но я в упор смотрю ему в глаза. Тот сначала намеренно игнорировал мой взгляд, но потом вопрошающе повернулся, нахмурившись от моей внезапной улыбки. — Марк Владимирович, не хотите? И тренер не может отвести глаза от протянутого к его рукам клубничного чупа-чупса.