Хроники нулевой стрельбы

Прикосновения шершавой, но невинно-мягкой губки до лица Буракку были привычны и совсем незаметны. Особенно, если юноша прибывал в глубокой задумчивости. О-нее-сан* обмакивала губку в пиалу с белилами, нанося тонкий слой макияжа на молодую кожу. Ее методичные движения и молчаливый образ перед глазами умиротворял Буракку. Смятенное сердце требовало прохладного сиропа спокойствия. Сидеть без движения было тяжело как никогда: напряженные мышцы лица, спины и шеи молили о пощаде. Тревожная ночь наложила свой отпечаток на самочувствие Буракку, и он не пытался это скрывать. Веки безвольно смыкались. Хотелось рывком размазать, смешать все краски, нанесенные на кожу, и испортить трепетную работу о-нее-сан. Он не мог больше терпеть разыгравшуюся нервозность. Малейший промах ― и Буракку погиб. Общество, о-тоо-сан*, карьера ― все просочится сквозь пальцы и впитается в шелковистое кимоно цвета пурпурно-черной орхидеи. Стереть презрение с себя можно, но не с лица других. Мир не изменить, если он не захочет этого сам. Буракку не спешил открывать глаза. Темнота баюкала, призывала уснуть расшумевшимся нервам. Но мозг мечтал работать, усердно возвращая роковые воспоминания. Они были выброшены в пучину, но возвращались обратно, накатывая шипящей пеной.

Дебют ― немаловажное событие в жизни; вступление в круг избранных и приближенных к «миру цветов и ив». О-нее-сан сидела рядом с Буракку и изредка улыбалась, когда ловила на себе изучающий взгляд. Как давно бы не начался и не закончился первый дебют, она в этот момент чувствовала первозданное волнение, и юноша видел это. Сумерки сгущались, и влага копилась в легких после нескольких глубоких вдохов. Приближенная река впервые наносила удар исподтишка, схватывая дыхание. Буракку был не против задохнуться. Несмотря на окружающую и наступающую темноту, улицы были переполнены оживленным народом: чайные домики шумели весельем, опьяненные «гости» бродили и перешептывались с покорительницами искусства. У выхода из района их уже ждал автомобиль. О-нее-сан предусмотрительно спустилась, выбравшись из повозки, и сочувствующе подождала растерянного Буракку. Белый воротничок, расшитый золотыми нитями, был бережно поправлен наблюдательницей после неудачной поездки от окия. Своеобразная прическа также слегка растрепалась, но не потеряла своей обворожительности, будучи все также усыпанной стеклянными, полупрозрачными, цветами дикой вишни. ― Буракку, ― юноша удивляется официальному тону о-нее-сан, но поворачивается к собеседнице. ― Все хорошо? ― Никак не плохо, ― подражает Буракку, осмотрев о-нее-сан снизу-вверх. ― Тогда пойдем, ― Бумоку обошла вставшего на ее пути Андрея и первая оказалась у автомобиля. Водитель приветственно кивнул и открыл дверь перед о-нее-сан, когда юноша приблизился к спутникам. Мужчина средних лет, в форме шпинатового цвета, задумавшись, оглядел Буракку, но также пригласил присесть в автомобиль. Юноша обреченно посмотрел на о-нее-сан , не изумившись, когда в ее взгляде увидел знакомое выражение: «А на что ты рассчитывал?» Они тронулись. Путь лежал в загородный дом достаточно богатого человека. У того сегодня устраивалось празднество. Остальная информация ― несущественное дело для творцов. Удачное выступление зависит от моментальной обстановки, а не от поставленной. О-нее-сан иногда оборачивалась на Буракку, отрываясь от созерцания обширных панорам искусственных полей и лесов, и пыталась что-то рассмотреть в состоянии о-тото-сана*, но в разочаровании отворачивалась. Буракку не хотел говорить. Машина замедлилась, пристроившись за впереди едущим автомобилем, и Буракку шумно выдохнул. ― Не волнуйся за мисэдаси*, ― о-нее-сан смотрела на о-тото-сана, не воспринимая его намеренного отстранения. ― Ты справишься. Буракку тоже на это надеялся. И он оказался где-то совсем рядом. Буракку чувствовал холодный и свежий аромат, отдаленно похожий на нотки эвкалипта, и который не заметить было очень сложно. Слабые отголоски этого запаха витали на всей приусадебной территории, ложились на листья деревьев, лепестки цветов и колышущуюся траву. Буракку старался не замечать, не обращать внимания, но, когда владелец превосходного аромата оказался в поле зрения ― да что там! Этот господин находился уже за спиной прибывших гостей! ― устоять было невозможно. Буракку повернулся одним из последних, отчаянно высматривая эмоции сначала на лице о-нее-сан. Он не хотел сразу же оборачиваться на господина, когда эвкалиптовый аромат баюкал натянутые струнами нервы. Буракку готов был на них сыграть первую же мелодию, которую изучал в школе, как на сямисэне. Бумоку вежливо улыбнулась, поклонившись, и бросила взгляд на о-тото-сана, приглашая повторить ее действия. Да, мисэдаси, да, волнение, но не избегание обыкновенных норм приличия! ― Здравствуйте, Даики-сан, ― о-нее-сан преобразилась, играя и настраивая голос на самый благочестивый лад. ― Я сегодня прибыла со своим майко. Это его мисэдаси, поэтому прошу любить и лелеять. Буракку после поклона не поднимал глаз, мысленно отсчитывая секунды жизни Бумоку после этого празднества. ― Он хорошо выглядит, ― искренне похвалил Даики-сан, на мгновение замолчав. ― Как его зовут? Бумоку смолкла. Воцарилась неловкая тишина. Шорохи шагов по пыльной дороге, скрежещущие друг о друга неровные редкие камешки и шуршание одежд для официальных встреч ― все это сопровождало Даики-сана, когда он неторопливо приближался к Буракку. Резкий аромат мутнил голову, обволакивал и топил в себе. Нежданно появилась тянущая головная боль. ― Как тебя зовут? ― Даики-сан стоял совсем рядом, его дыхание касалось полуоголенный плеч Буракку. ― Не заставляй меня ждать. ― Буракку, ― он посмотрел в лицо господину и больше не мог отвернуться. «Я был пленен хрустальным блеском этих глаз».

Мисэдаси прошел потрясающе. Но большую часть выступлений, светских бесед и любимой игры на сямисэне Буракку не помнил. Его волновали дрогнувшие пальцы Даики-сана, когда Буракку передавал пиалу с вином; когда, играя как никогда напевчато, Буракку не смотрел на слушателей, пожелав всем сердцем остаться наедине с одни человеком; когда голос срывался при ответе на похвалу от него. С того вечера они больше не виделись. Даики-сан звал о-нее-сан с ее о-тото-саном, но в тот же вечер отменял встречу; тяжелая болезнь жены Даики-сана также разлучала их, при каждой свободной минуте господина увозя пару господ на лечебные процедуры; восторгающие взоры выступления Буракку невыносимо часто занимали все время юноши, заставляя забыться и приуныть. Хотелось сбежать или сбиться с пути, который по камушкам складывал сам майко. Хотелось застать поток воды и утонуть, растворяясь в безмолвной бездне. И оно того стоило, чтобы запить горечь расставания. О-нее-сан с приглушенными вдохами наблюдала за мечущейся канарейкой, которая вот-вот готова была завершить начатую недавно жизнь в распрекрасной клетке. Сердце старшей сестры билось в судорогах, чернело от обиды за своего о-тото-сана и металось в насыпи безысходности. Она готова была забыть про свою волю: только бы освободить горячо любимого младшего брата. О-нее-сан не могла смотреть на возрастающее безразличие и угнетение жизнью у Буракку. Она мечтала хотя бы собственной жизнью, успехом, достижениями заслонить о-тото-сана от всего ужасающего, что трясло и рвало его душу и разум. И о-нее-сан предприняла решительную попытку. Заботливые руки повели Буракку на прогулку в небольшой сосновый бор за городом. В окрестностях вечнозеленых деревьев витал аромат хвои, убаюкивающий мрачные мысли. Пейзажи этих мест поражали контрастом красок: темно-зеленые сосны, карликовые и высокие, песчаные берега, впадающие своими краями в бирюзовое озерцо, и блестящая на солнце гладь воды, сминавшаяся под дуновением ветра. Созерцание подобного великолепия превозносило душу как можно выше, подальше от жизненных мук. Дневное солнце едва касалось ткани белого, вышитого ярко-красными ирисами кимоно, когда Буракку показывался из-под крон сосен. Его внимание было развеяно попутным ветром, а приятная погода нисколько не радовала: ничто не вызывало эмоций. Хотелось передохнуть от бытия живых существ. Жемчужный лоск шелка на о-нее-сан рябил в глазах. Буракку не смотрел уже на окрестности и вглядывался в искусную вышивку на кимоно сестры. Блестящие небесно-голубые лепестки гортензии рассыпались по всем одеждам, иногда сменяясь более темными и неприметными зелеными листками. Обилие цианновых зонтиков заслоняло общее пространство белоснежного кимоно, делая из него некую текучую речную призму. О-нее-сан обернулась на своего о-тото-сана, порушив потоки мыслей последнего. Юноша замер, поморгав, а потом перенес взгляд на лицо девушки. О-нее-сан улыбалась. Снова и снова, когда Буракку становилось плохо морально или физически, она не позволяла себе ни капли негативных эмоций. О-нее-сан была идеалом той искренней и добросердечной чистоты, что не хватало многим людям. Буракку любил свою о-нее-сан так же невинно, как и вдыхал переполняемый влагой и эфирными маслами сосен воздух. Это выходило естественно и непринужденно, будто проявлялось с самого рождения. И невозможно было забыть то чувство, которое они испытывали друг к другу. ...только до того, как Буракку чувствовал его запах. Даики-сан стоял недалеко от породнившейся парочки, укрытый тенью старой сосны. Его глаза блестели при виде расслабленного после нежностей от о-нее-сан Буракку, иногда перебегая и на девушку. Трое молчали, не желая мешать уединению каждого члена их маленького собрания. О-нее-сан сделала первый шаг, а потом и второй, поравнявшись с младшим братом, и встала плечом к плечу, оказавшись лицом к Даики-сану. Одновременный кукольный поклон приветствовал господина, и тот кивнул в ответ. ― Держи, ― о-нее-сан неведомо как и когда успела достать небольшую коробочку и сейчас вручала ее в руки о-тото-сана. ― Отдай. Буракку не мог не знать, что этот жест будет означать. Как бы эвкалиптовые нотки не играли на языке, юноша не смел предполагать столь дерзкие и отчаянные решения, которые ему преподносила о-нее-сан. Сестра слегка повернула голову на Буракку в ожидании его ответа. Юноша видел влажные глаза и сбитое поверхностное дыхание, печальный взгляд и непринятие собственных действий. Тогда зачем она это все делает? Момент ее слабости длился недолго. Насильно, слегка ущипнув кожу запястья о-тото-сана, о-нее-сан отошла от юноши и плавными шагами отправилась прочь, убегая из места разыгравшегося напряжения. Они остались наедине. Казалось, воздух становился плотнее и тягучее. Словно расплавленный драгоценный металл, он втекал в легкие и застывал, заполняя липкие пузырьки. Буракку было тяжело дышать: вдохи и выдохи отзывались спазмами в груди. Но единственное оставалось неизменным ― запах Даики-сана на фоне всей боли, что сейчас испытывал юноша, выделялся, как луна на звездном небе. Аромат усиливался, затмевал обоняние и разум. Шум захлестывающей крови в ушах дезориентировал, и Буракку стоял на месте, не поддаваясь провокациям природы лишь на одной силе воли. Пальцы сжимали бумажную коробку, мечтая разорвать ту в клочья, но что-то потустороннее и непонятное самому юноше не позволяло испортить приглашение. ― Благодарю за встречу, Даики-сан, ― Буракку поклонился, протянув перед собой зажатое в кистях рук подношение. Голубые глаза противостояли карим, когда мужчина в отреченной позе пытался скрыть уловимые по запаху раздражение и разочарование. ― Я Вас покину. Масла эвкалипта стали приторнее и даже ощутимее по возникшим капелькам на языке. Буракку немного приоткрыл рот, пытаясь поймать частицу чистого и свежайшего воздуха, что совершенно у юноши не получалось. ― Хорошо, ― как ясно звучал голос Даики-сана в полуобморочном сознании майко. Его голос. ― Иди. Коробочку, сравнимую с цветом букета кораллов, выхватили из рук Буракку. Юноша в последний раз насладился дражайшими шелками обсидианового кимоно, от которого невозможно было оторваться, и отвернулся от Даики-сана, сделав маленький шажок. Буракку запрещено было засматриваться на профиль господина. Нельзя. Каралось. Только не на него. Горькая паника схватила за горло, и Буракку, пытаясь скрыть свой побег, удалялся от Даики-сана. Ни головокружение, ни слабость, ни жар воспламенившегося тела от снисхождения сияющего Цукиёми не останавливали юношу, спешившего вернуться к своей о-нее-сан. Она спасет. Она развеет сомнения. Она вдохновит. Но сбежать от себя же не получится, устроившись под мягким крылом о-нее-сан. Судьба останется судьбой, а человек ― человеком. Буракку многого не желал: лишь бы муки закончились. Циновка, казалось, рвалась под обилием эмоций и чувств лежащего на ней юноши. Он готов был рвать свою плоть, лишаться всего счастья, которое приготовила ему судьба, никогда не уходить из окия. ...только бы не осознавать, что аромат Даики-сана вызвал у него течку. С каждым днем все хуже и хуже. Минуты сыпались, растворяясь в пространстве, унося чувства и эмоции, которые недавно бушевали. Мир становился мутным, однотонным, а состояние ― все более и более безразличным к окружению. О-нее-сан навещала своего о-тото-сана каждый день, утром и вечером, принося подавляющие течку таблетки и новости. Как бы не хотела девушка остаться на большее время с Буракку, долг и обязанность заставляли ее покидать любимого братца. Будь то время до свидания в сосновом бору, о-тото-сан давно бы заметил печально опущенные глаза о-нее-сан, когда она говорила с юношей, взволнованно сжатые пальцы и измученный вид сестрицы. Но Буракку был совсем не тот, кем взошел на путь майко. Совсем скоро ждало посвящение в гейшу, и юноша предполагал личность своего спутника на этом зыбучем пути. Смеркалось. Свет фонариков пробивался чрез бумажные окна, когда Буракку, задумавшись ни о чем, смотрел в потолок. Он не знал, сколько еще сможет выдержать обрывистых и истощающих тело и разум снов, но и не спать не мог. Юноша устал, готовый погрузиться в смертную скуку. Стук в дверь, и та отодвигается. О-нее-сан, привычно тихая и незаметная, входит в комнату к о-тото-сану, скрепив руки перед собой, придерживая бумажный сверток. Девушка не поздоровалась, не спросила о состоянии Буракку, а лишь молча опустилась у циновки младшего брата. ― Сегодня завершился аукцион мидзуагэ*, ― о-нее-сан говорила, будто озябши под ледяным ветром с косыми струнами дождя. ― Я за тебя раздала несколько рисовых пирожных. Нам нельзя было терять время, ты сам понимаешь. Буракку молчал. Юноша уважал о-нее-сан за заботу о нем, но сейчас не мог ни поблагодарить, ни пожаловаться. ― Я... не знаю, ― о-нее-сан истощенно выдохнула, но идеально прямая спина ее не дрогнула. ― Если ты не хочешь, то мы можем выбрать кого-то другого. Но... в последний момент большинство кандидатов отказались и не объяснили свои причины. Может быть, это из-за твоего нынешнего самочувствия, а, может быть, из-за чего-то другого, ― девушка говорила все тише и тише, заглушаясь потоком собственной срывающейся речи. ― Отото, Даики-сан победил, ― о-нее-сан не смотрела на Буракку, опустив глаза на сверток. ― Он просил передать тебе новое кимоно в честь его восшествия на пост твоего данны. Ты можешь отказаться, я понимаю тебя... ― Я согласен. Самые близкие друг для друга, мягко любимые о-нее-сан и о-тото-сан замерли в безмолвии. Им было достаточно находиться рядом, чтобы слышать родные эмоции. Они были потоплены в пене раскаяния и смирения. Прикосновения шершавой, но невинно-мягкой губки до лица Буракку были привычны и совсем незаметны. Особенно, если юноша прибывал в глубокой задумчивости. Буракку думал, что он успокоился. Смирился. Забылся. Но нервозность за скорые события удручала. Копившаяся усталость переборола апатию, и юноша по мере своих сил сдерживал раздраженное беспокойство. Пальцы же о-нее-сан дрожали. Юноша ощущал прикосновения совершенно легкими, будто до него боялись дотронуться, не хотели отвлекать. Взгляд о-нее-сан за это утро еще ни разу не встречался с глазами Буракку, даже в маленьком зеркальце, стоявшем перед майко. Девушка молчала, испытывая, казалось, физическую боль при виде отчаявшегося о-тото-сана. Они оба не хотели делиться своими мыслями, чувствами ― и страдали в одиночестве, иногда касаясь робко друг до друга. И вот о-нее-сан стоит напротив Буракку: пришло время прощаться. Расставаться с бывшим своим майко, встречая рождение молодой гейши. Девушка напоследок поправила складки ониксового кимоно Буракку, вцепившись пальцами в вышитые маки цвета сладкого гренадина. Она не поднимала головы, не просила остановиться, не отпускала о-тото-сана. Казалось, о-нее-сан была готова силой утащить майко обратно в окия, спрятать и никогда не отпускать далеко, зарабатывая свободу собственным трудом. Рано или поздно они смогли бы выйти из царства искусниц. ―...быть гейшей ― быть живым произведением искусства, ― о-нее-сан, сминая губы, осмелилась подать голос, не зная, как помочь отото. ― Я помню, Бумоку, ― девушка вздрогнула и отпустила ткань, отвернувшись от о-тото-сана. Она больше не могла смотреть на него, провожать его, успокаивать свою совесть. На словах о-тоо-сана они простились. Завершились их миры, и стрелка обратного отсчета времени сделала непоправимый оборот. Буракку не помнит, как давно раскрыт его перламутровый веер, остужающий адски горячее тело прохладным воздухом сквозь легкую накидку, но в этот же миг он стоит у внутреннего выхода онсэн. Приветливая девушка уже собиралась провести экскурсию по обожаемому курорту, но юноша прервал ее, попросив проводить до купальни. Этот источник выходил в бассейн небольшой огороженной территории, предназначавшейся для частных лиц, готовых выложить определенную сумму для уединения самих с собой. Ах, о-нее-сан, лучше бы он остался с тобой! Буракку молится всем богам, которые припоминаются ему в минуту смятения, надеясь сохранить сегодняшний день в памяти только двоих людей, а лучше ― одного. Но мечты останутся мечтами, пока данна не отречется от него. Данна имеют лишь избранные, но правда скрывается под строчками красивых слов: данна имеет избранного. ― Долго ты собирался ждать моего приглашения? ― насмешливый голос Даики-сана зазвучал, просачиваясь через мнимую бамбуковую дверь. Буракку сделал отчаянный шаг, открыв перед собой дверь, и оттолкнулся от точки невозврата: бежать некуда, помощь не придет. Он один на один с тираном своего сердца. Господин сидел по грудь в воде ― первое, что заметил Буракку. Полотенце, аккуратно сложенное, Даики-сана лежало на искусственно отшлифованном камне, возвышавшемся первой ступенькой для входа в воду. Иссушенные стволы деревьев, как колонны, придерживали крышу над купальней, заволакиваясь горячим паром. Длинная шуршащая трава свешивалась к молочно-бирюзовой глади и, казалось, с тихим «цзонь» играла неподвластную человеку мелодию. ...и аромат эвкалипта сводил с ума. Горячий пар заполнял легкие, оседал, стекал, но всегда освобождал место для излюбленного Буракку запаха будоражащей тело свежести. Жидкости смешивались и растворялись, проникая в кровь. Та кипела и бурлила, затопляя мысли юноши. Он не мог одиноко стоять. Не мог сопротивляться. Не мог терпеть. Ему нужен был Даики-сан. Ах, зачем, зачем о-нее-сан спрятала таблетки? Буракку сходил с ума. Животные инстинкты сильнее голоса разума. Крика здравого рассудка. Дикая похоть отвергается обществом, но в одиночестве настает время сущего разврата. Буракку, не снимая дымчатой накидки, босым встал у спуска в купальню. Пальцы ног ощущали клубившийся пар, призывающего продолжить действо, отметая сомнения. Было слишком поздно отрекаться от того, что давно признал, но не мог долго смириться с настоящей жизнью, вспоминая молочные сказки матери. Омеги могли течь лишь от одного запаха истинного альфы. Буракку стоял напротив господина, не смея оторвать взгляда. Карие глаза того были отдаленно-насмешливые, а широкие жесты выражали раскрепощенность. Эвкалиптовый аромат баюкал и успокаивал разбушевавшееся сердце Буракку, но тот не мог прекратить созерцание своего чуда. Цукиёми наяву. Даики-сан протянул руки к замершему юноше, призывая присоединиться к нему: ― Не стой, иди сюда, ― мелодичный приглушенный голос завораживал и искушал, словно редкое яство. ― Я тебя заждался. Буракку сделал мелкий шажок, как его схватили за запястья и потянули на себя. Не ожидавший того юноша оступился и упал в воду, царапая колени о неровное дно купальни. Боль и растрепавшиеся одежды по воде, запах Даики-сана и стыд майко ― все в мгновение забылось, когда майко оказался сидящим на бедрах господина, вцепившись в плечи того. Более коварного взгляда ему не доводилось видеть никогда. Пожалуй, Буракку не хотел бы уточнять, что упиралась ему в живот. Куда важнее было другое: зачем Даики-сан зажал рукой его член. ― Нет! ― Привстань, я хочу посмотреть на тебя, ― выпрашивая повиновение Даики-сан был неотразим, и майко готов был безвозмездно продать себя господину. ― Ты же такой красивый. Буракку готов был усомниться в этом: капли, попавшие на его лицо, беспощадно смывали макияж, оставляя разноцветные полосы и высвобождая вишневую кожу; смятая и мокрая, сбившаяся и слипшаяся накидка также не представляла собой интереса, заставляя хозяина судорожно поправлять видимые над водой участки мокрой ткани. Но юноша не подчинился. Недовольный взгляд встретился с возмущенным, чтобы растаять и поблекнуть. ― Хорошо, ― член Буракку отпустили. ― Хорошо, ― галантно схватили за ягодицы, оплели пальцами бедро и голень, схватились за щиколотки. ― Хорошо. Приподняв одну ногу над водой, Даики-сан огладил свободной рукой смуглую кожу майко и занес конечность себе на плечо. Поза смеялась неудобством, и омега неудачно завалился в бок. В этот же момент улыбка господина, проявившаяся на удивление внезапно, посвящалась, казалось, самому себе: он, не отвлекаясь на неловкие движения Буракку, заводил и скреплял напряженные кисти того на своей шее, успевая управиться с теперь уже закинутыми на плечи обеими ногами. Буракку скатывался все ближе к бедрам Даики-сана, а руки юноши своевольно пытались расцепиться, подстрекаемые водяной пленкой. Господин не препятствовал проблемам майко, а лишь наблюдал со стороны, накаляя огонь страстей. ― Хочешь? ― невинно поинтересовался альфа придерживая остывающее под холодными волнами ветра тело. Даики-сан спустил руки по торсу, цепляясь за складки накидки, и сжал пальцы на талии. Его промокшие кончики волос липли на лицо и разметались, создав неряшливо-увлеченный образ господина. Буракку никого и никогда таким не видел. Майко увлекся, засматриваясь на силуэт и жесты партнера: изгибы ключиц, ямочек на них, рельеф мышц под кожей на плечах, ― и не заметил, как его приподняли. Аромат эвкалипта резко усилился, и юноша перенес внимание на сбитое дыхание. Голова незаметно вскружилась, и омега слабо ощущал касания Даики-сана, горячей воды и прохладного ветра. Весь мир перестал существовать в одно мгновение, и майко вместе с ним. Буракку наклонился вперед, приблизившись до невозможного к лицу господина, и соприкоснулся с ним лбом. Влажная и холодная кожа искала тепла, но в этот момент хотелось близости каждой клеточке тела, пока твердый член партнера проскальзывал в него, слившись со смазкой и водой. Майко, сам того не осознавая, продался эмоциям: страх и страсть, доверие и боязнь неизбежного — все воплотилось в каплях горячих слез, сползающих по щекам и капающих на нос господина. — Перестань, — мягко мурлыкнул Даики-сан, губами сцеловав с подбородка Буракку ещё несколько скатившихся слезинок. Теперь губы мужчины покрылись белой тушью, став похожими на нераспустившиеся бутоны персика. — Я рядом. Омега глубоко вздохнул, дернувшись телом, и поцеловал оскверненный лишним нос Даики-сана, размазывая красную помаду. Господин от предоставленной искренней нежности приглушенно чихнул и улыбнулся. — Наклонись ближе, — глаза цвета сливовой косточки обтекали мёдом удовольствия, заигрывая с привлеченной пушистой пчелкой. — Я хочу тебе кое-что сказать. Буракку боялся дышать, ощущая увеличивающийся только от разговоров узел альфы, но преданно смотрел в глаза, которыми пытался соблазнить его партнёр. И это у Даики-сана получалось превосходно. Майко пощекотал пальцами шею партнера, но склонился ближе. На лице юноши тоже появилась смелая улыбка, выжидающая действий господина. Даики-сан застенчиво поцеловал губы омеги, передавая смешанную со слезами белую краску, и, заметив маковые оттенки туши на щеках, углубился, перенеся собственные руки на голову юноши. Мужчина надавливал на голову Буракку, прижимая того к себе, и высасывал последние ноты сомнений гейши, заменяя плавким желанием. Они целовались до истощения организма, отрывались друг от друга, шумно выдыхая, и сцеплялись вновь. Пальцы зарывались в волосы, играли с прядями, перенимая драму двух языков. Даики-сан все больше облокачивался на искусственные камни, цепляя за собой Буракку, но ни на минуту не оставлял омегу без внимания. Тот же жаждал быть подобно солнцу для своей луны. Инь и Ян. Свет и Тьма. Омега и Альфа. Господин сделал первый толчок, перехватывая удивленный выдох губами. Мужчина хмыкнул и с набежавшей энергией углубил поцелуй, воздействуя на сознание Буракку феромонами, и продолжил вгонять член в девственное чрево гейши. Вода шумела под ними, когда альфа опустил руки на талию партнёра, решив чувственнее взять юношу. Тело омеги насаживали на член под воздействием сопутствующей страсти воды и внутренней смазкой, которая любезно заменяла приятельницу. Они любили друг друга сердечно, упиваясь ненасытной похотью, которая сверкала в безумно привязанных глазах. Сфинктер саднило от поверхностного трения кожу о кожу, но неудобство перекрывалось волнами наслаждения, то и время проявлявших себя. Буракку было жарко; его уши затмились шумом воды, словно шипящий гейзер извергался из недр. Омега не знал, куда себя девать: глубокие поцелуи завершались, как только Даики-сан вставлял член с особым чувством превосходства; достоинство самого юноши также не оставили без внимания и помогали довести до исступления. Омега прислонился головой к своей руке, засыпая под симфонию эвкалиптового нектара. Толчки становились раз за разом глубже и чаще, на что сдерживаться у Буракку не хватало сил. Он не мог раскрепощенно подать голос, когда головка члена Даики-сана изнутри касалась тканей, ублажая их. Юноша дернулся губами к руке и укусил ту, пока прилившаяся в уши кровь не усмирилась. Господин шипел Буракку на ухо, иногда целуя то, когда омега сдерживался и сжимал партнёра. Толчки в это время замедлялись, причиняя обоим неудобство, но, что принято было скрывать, — и новые ощущения, которые хотелось повторять раз за разом. Омега смирялся с тем предчувствием, что скоро он совсем обессилит: поглощая отклики толчков, юноша уставал; подавая себя под нужным углом, он понимал, что перенапрягает сошедшие с ума мышцы; слабость же нарочно поглощало молодое тело, представляя конкуренцию самому господину. Проворная рука Даики-сана на члене Буракку и толчки снисходили до забвения, в котором гейша собирался утопиться. Дыхание становилось чаще и поверхностнее, движения спутаннее, и хрипы партнёра невероятно трепещуще волновали возбуждение. В момент тело Буракку смялось в жалкий бумажный сверток, который бросили в танцующий огонёк спички, — и юноша словно уменьшился сам под нахлынувшими ощущениями. Омега приблизился в момент к телу Даики-сана, забыв про дыхание и прикрыв веки, и повернул голову, наконец выдохнув. Казалось, гейша заново родился, ощущая в лёгких тот самый неизведанный и желанный воздух. Альфа отпустил член юноши, притянул поближе оголившуюся шею и прикусил её, вбирая порхающую благовониями кожу. Толчки не прекращались, и Буракку, растерявшись в чувствах, позволял полностью контролировать свое тело Даики-сану и брать себя жёстко. Рубиновые медальоны любви рассыпались по шее омеги, подаренные искусными губами Цукиёми. Даики-сан оторвался от сладкой шеи гейши с шиком и вынул член из разгоряченного нутра. Буракку скривился в ответ, когда его стенки натягивались из-за образовавшегося узла. Недовольные на мгновение они посмотрели друг на друга благоговейно и улыбнулись. — Неудобно в воде, как думаешь? — господин выгнулся в спине, направляя на юношу стайку волн. — Ха, я могу хвастаться уже о расцарапанной в порыве страсти спине. Альфа спустил ноги омеги со своих плеч и умиротворенно наблюдал за ним. Буракку же, напротив, был озабочен последней фразой партнёра: пальцы гейши не дотрагивались, даже не дотягивались до спины Даики-сана, так откуда взялись царапины? — Надо выйти из воды, — юноша сдвинул брови и запустил кисть на поверхность раздраженной кожи данна. — Зачем? — Хотел посмотреть на твою реакцию, — Даики-сан тихо усмехнулся и сбросил с себя руку омеги. — Выходи первым. Буракку безэмоционально оглядел данна — как только могли показать наилучшее безразличие и отстраненность преподаватели в школе — и встал, оказавшись в превосходящем положении. Накидка липла к его телу, сминаясь в складки и мастерски очерчивая фигуру гейши. Приятная ткань насквозь пропиталась лечебной водой и, потеряв привычную краску, взяла оттенки кожи владельца. Буракку неловко поправил накидку, прикрываясь и стал выходить из воды. Повернулся он лишь на всплеск: Даики-сан встал и, будто не случилось смятенной заминки, заинтересованно смотрел вслед омеге. Мужчина выглядел насыщенным интимной сценкой, которую представлял ему искусник, но останавливаться явно не планировал. Поджатые губы и приподнятый подбородок говорили сами собой. Юноша не смотрел ниже профиля на тело данна и вскоре отвернулся насовсем. Разогретая кожа ласками и горячим источником касалась мерзлотного камня, но не вызывала того мимического отображения, которого заслуживали неприязнь и желание скорее убраться снова в тепло. Буракку свернул на небольшой площади газон или даже полянку — что-то подсказывало, что высокопоставленные чины обыкновенно распивали здесь сакэ — и вновь обернулся на альфу. Обоняние же совсем подводило: эвкалиптовые масла развеялись повсюду, затмевая остальные ароматы, и удушали своей густотой. Даики-сан стоял около юноши, положив мокрую ладонь на плечо гейши, и, приняв превосходяще-повелительный вид, прошептал: — Вставай на колени. Омега не понимал, что истинно хотел от него мужчина, но послушно опустился. Пока что с ним ничего возмутимого не произошло, и не подобает вести покровителю себя безрассудно и презрительно с гейшей. Но беспокойство не давало смотреть на Даики-сана из подобного положения. Оно призрачными пальцами смыкало веки, завевая их млечным туманом. — Медленно опускайся вместе с моими руками, — пара рук коснулась лопаток юноши, придерживая тело. — Я держу. Данна, словно младенца, бережно опутал Буракку и устроил на мягкой траве. Спиной омега касался земли, но выпрямить ноги ему так и не дали: Даики-сан попросил довериться ему и не спрашивать лишнего, надеясь на пощаду. Всё это было сказано невероятно невинно и наигранно, что юноша без усиления аромата эвкалипта понимал увлеченное состояние альфы, сводимое к помешательству. Мужчина любвеобильно касался губами до тела гейши: целовал кисти и ладони, запястья и подушечки пальцев и, запрокинув руки выше головы партнёра, принялся обмывать дурманящими ласками грудь и живот. Наигравшись, альфа сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, будто успокаивая смущавшую фантазию, и устроился сверху омеги, вставляя член под неизведанным углом. Буракку выдохнул через рот от приятной неожиданности, но не подал больше ни звука: его заткнули мокрым поцелуем. Толчки сначала получались сбитые и неуверенные, но, приспособившись, Даики-сан продолжил партию любви ничуть не хуже дебютного акта в воде. Это было... превосходно. Мышцы поясницы гейши растягивались от очередной неспешащей минуты, а член, ублажающий укромное место, доставлял первозданное удовольствие. Партнеры наслаждались мгновениями близости — и большего в свете дня и оставшейся жизни не мечтали просить. — На твоё искусство пришли посмотреть, — Даики-сан хрипло прошептал на ухо омеги, призывая остатки сознания из бухты похоти и сбивая дыхание. — Возрадуйся. Юноша в недоумении открыл глаза и посмотрел на довольное лицо данна, который улыбался торжествующе наблюдателю слева. Буракку в беспамятстве бросил взгляд в ту же сторону и обомлел. При входе в онсэн стояла Фумина. Женщина выглядела потерянной. Перед ней, в публичном месте и по нежнейшему приглашению за завтраком муж любил совсем не её. Фумина сложила руки в замок и не могла пошевелиться. Глаза госпожи меркли с каждой секундой, а губы погибали под мелкой дрожью. — Она не хочет, чтобы ты был у меня, — Даики-сан злостно посмеялся и поцеловал ушко Буракку. Фумина сделала шаг назад и ударилась спиной о стену. Кимоно цвета розового пиона в теплом одеяле снега рвалось, пока женщина сползала по грубой опоре. Ее протестующие всхлипы и шепот разбирали внутреннюю негу Буракку, который теперь разрывался от желания прекратить приближающийся к пику любовный акт и продолжить поглощать всего Даики-сана, пока тот не изольется вовнутрь. Разбитая и сломанная, опечаленная Фумина сидела на земле и рыдала, закрывшись в дрожащих ладонях. Госпожа не могла справиться с нахлынувшей истерикой, тряслась всем телом и, опершись головой о каменную площадку, теряла драгоценные шпильки. Ее плечи практически не вздымались под влиянием дыхания, которое прекращалось, как и заканчивалось желание раздавленного сердца биться. Фумина изнывала от боли предательства и оскорбленной любви, пока её муж разыгрывал циничный спектакль с поддавшимся истинным омегой.

Гейши — не куртизанки, и не жены. Мы продаём своё искусство, а не тела. Мы создаём иное — потаенный мир, где царствует красота.