Оковы безумия

— Вот это зелье она должна принимать во второй половине дня, строго после двухчасового сна, — Джинни Уизли с тихим стуком поставила на кухонную тумбу флакон с густой красной жидкостью. — Это, — она вытянула вторую склянку, на этот раз с ярким желтым наполнением, — непосредственно перед сном. А этот экстракт... он понадобится, если ей станет совсем плохо. На светлом дереве выстроились три флакона. По цветам они в точности повторяли сигналы маггловского светофора — Драко впервые увидел такой, когда Грейнджер затащила его в кинотеатр в центре Лондона. Тогда это казалось забавным приключением. Сейчас — предупреждением об опасности. — Пики, — голос Драко прозвучал непривычно мягко, но он не стал поправлять себя. Стоило эльфу возникнуть рядом, он распорядился: — Мисс Грейнджер возвращается. Приготовь комнату в южном крыле, ту, что с панорамными окнами. И убери оттуда все портреты. Снеси их в подвал, с глаз долой. И предупреди Ронни, чтобы она больше не смела греметь посудой. Услышав имя Грейнджер, эльф судорожно хлопнул ушами. На его огромных глазах выступили слезы, которые он тут же смахнул кулачком, и, преданно кивнув, испарился. — Постарайся не говорить с ней слишком много. Она быстро утомляется, начинает нервничать и злиться, — Джинни прикусила губу, глядя куда-то мимо Драко. — Ей нравится, когда читают вслух. Сказки. Маггловские, — добавила она после паузы, выжидая его реакции. — Ты ждешь, что меня стошнит от того, что сказки написаны магглами? Мерлин, Уизли, — он разочарованно качнул говолой. — Оставь свои предрассудки при себе. — И еще... Гермиона не любит, когда её касаются. Она сразу сжимается. Будто ей физически больно от любого прикосновения. Слова Джинни ударили под дых. Драко вспомнил жар её кожи, её пальцы, вплетенные в его волосы, её стоны... Теперь он должен был стать для нее чужаком. — Зелья, сказки, никакого контакта, тишина. Я понял, Уизли, — раздраженно процедил он, пряча за грубостью нахлынувшую горечь. — Когда она будет здесь? Джинни сверилась с часами. — Через полчаса Гарри приедет с ней. — Приедет? На машине? — Ей страшно трансгрессировать. А звук камина вызывает у нее панику. — Не продолжай, — Драко поднял ладонь, обрывая её на полуслове. Он опустил руку на тумбу и несколько раз нервно ударил по поверхности длинными пальцами. Тишина в Поместье стала почти осязаемой. — Поздравляю, Уизли, — произнес он внезапно, бросив короткий взгляд на её заметно округлившийся живот. Голос был сухим и безразличным, но это было признание их новой реальности. — Спасибо.

***

Звук мотора за оградой стих, и машина, издав тяжелый, усталый скрежет, замерла. Драко стоял у окна, наблюдая за силуэтами. Когда он увидел её, сердце, кажется, не просто ушло в пятки, а разбилось о холодный пол. Гермиона выглядела прозрачной. Исхудавшая, бледная, она казалась призраком в этом ярком весеннем дне. Она шла рядом с Поттером, но когда тот попытался подержать её за локоть, упрямо качнула говолой, отстраняясь. Её вещи перевезли еще утром. Эльфы работали в режиме строжайшей тишины: развешивали картины в мягких тонах, расставляли на полках те самые маггловские сказки, раскладывали одежду так, чтобы ей не приходилось ничего искать. В комнате пахло свежескошенной травой и старым пергаментом — ароматами её Амортенции. Драко сознательно велел Пики не добавлять в этот коктейль запахи мятной пасты или... волос Уизли. Он до сих пор помнил, как Гермиона призналась ему в этом составе своего любовного зелья, неловко списывая всё на «глупую подростковую влюбленность». Теперь он хотел, чтобы её окружала только чистота. — Малфой. — Поттер. Рукопожатие вышло сухим и коротким. Драко жадно вглядывался в её лицо, пытаясь поймать хотя бы тень узнавания, крохотную искру в глубине зрачков. Но там была лишь пугающая, стерильная пустота. Они шли по коридору. Поттер внезапно замер, оглядываясь. — Я скрыл ту часть Поместья, — негромко произнес Драко, заметив, как Гарри ищет глазами дверь в зал. — Наложил чары отвода глаз, чтобы она не забрела туда случайно. Поттер молча кивнул и уставился в затылок Гермионы. Драко пытался заставить себя дышать ровно, но легкие работали на пределе, словно он пытался вдохнуть саму густую тишину дома. Голова шла кругом. На лестнице он едва не совершил ошибку — рука привычно дернулась, чтобы приобнять её за талию, но он вовремя отдернул пальцы. На ней была огромная водолазка, в которой она буквально тонула, и мешковатые джинсы. Она казалась ребенком, играющим в переодевание взрослых. Драко первым вошел в комнату. Гермиона замерла на пороге, шумно втягивая носом воздух. Солнечные лучи заливали пол, за окнами до самого горизонта расстилался лес. Драко заранее наложил заклинание: ни одна птица не могла подлететь близко к окнам, чтобы не напугать её резким криком или хлопаньем крыльев. Поттер что-то тихо шепнул ей на ухо. Она вздрогнула и сделала шаг вперед. — Это твоя комната, Гермиона, — начал Гарри, встав плечом к плечу с Малфоем. — Мы с Джинни будем приходить, хорошо? Драко удивленно покосился на него, но Поттер проигнорировал этот взгляд. — Мы любим тебя. Она не ответила. Просто подошла к кровати и медленно провела ладонью по покрывалу. Почувствовав пальцами мягкость ткани, она на мгновение прикрыла веки. — Отдых, — прошелестела она. Её голос, некогда звонкий и уверенный, теперь звучал как сухая листва. Драко почувствовал, как остатки его напускного мужества рассыпаются в прах. От неё пахло страхом — острым, животным запахом жертвы. Гермиона скинула кеды и уткнулась лицом в подушку, мгновенно отгораживаясь от мира. Гарри кивнул Малфою на дверь. — Она вообще разговаривает? — спросил Драко, как только они вышли в коридор. — Отдельные слова. Только когда ей что-то нужно, — Поттер направился к лестнице. — Я зайду через пару дней. — Не стоит. Няньки мне не нужны. — Это будет сложно, Малфой, — голос Гарри эхом отразился от каменных стен. — Особенно по вечерам. — Оставь своего внутреннего героя в покое. Иди к своей Уизли, а я позабочусь о своей… Грейнджер. — Драко скрестил руки на груди, провожая его к выходу. — Что происходит по вечерам? Поттер замер у двери, его плечи тяжело опустились. — Она может начать кричать. Но трогать её в этот момент нельзя. — Уизлетта уже предупредила: никаких касаний. Что мне тогда делать? — Просто будь рядом, Малфой. И не забывай про зелья.

***

И он действительно был рядом. Первую ночь Грейнджер провела в относительном покое. Она лишь изредка дергала ногой во сне и продолжала методично царапать ногтем ладонь — старая привычка, ставшая её единственным якорем. Пики и Ронни всегда обитали где-то рядом: пустые флаконы исчезали мгновенно, а шаги эльфов были тише дыхания. Даже Ронни, которая обычно гремела посудой на всё Поместье, теперь перемещалась как тень. На исходе третьих суток Драко проснулся от крика. Протяжного, надрывного, слишком знакомого. Он вскочил с кресла в центре комнаты — он засыпал там каждую ночь, превратив себя в живой хронометр между приемами её зелий. Пики возник из воздуха, протягивая флакон с изумрудной настойкой. Драко выхватил склянку и бросился к кровати. Гермиона взвыла, соскочила на пол и попыталась забиться в угол, подальше от теней, которые в её сознании всё еще сжимали палочки. — Тш-ш, Грейнджер, иди сюда, — ласково прошептал Драко, опускаясь на колени и протягивая руку с флаконом. — Всё хорошо. Просто слушай мой голос. Ты дома. Ты в безопасности. — Больно… — жалобно простонала она, сворачиваясь в клубок. Слезы градом катились по её бледным щекам. — Я не причиню тебе боли, — голос Драко дрожал, но он отчаянно старался держать тон. — Выпей это. Боль уйдет, обещаю. Она схватила флакон трясущимися пальцами. Как только жидкость коснулась губ, Гермиона скривилась и выронила склянку. Остатки зелья потекли по её подбородку, пачкая воротник водолазки. За окном ночные тени слились в плотную, непроглядную мглу. Драко казалось, что он слышит, как капли пота с его собственного лица падают на ковер, разбиваясь, словно беззвучные слезы. Спустя вечность она затихла. Драко продолжал держать руку на весу, так и не решившись коснуться её, помня о запрете. Гермиона окинула его долгим, нечитаемым взглядом, поднялась и сама легла в постель. Она уснула через минуту, забрав с собой остатки его сна на ближайшие несколько суток. Прошла неделя, за ней — еще одна. Утреннее солнце теперь беспрепятственно проникало сквозь новые легкие занавески, которые Драко велел обновить во всем Поместье. Свет дрожал и колебался всякий раз, когда тень Гермионы пересекала комнату во время её бесцельных прогулок по коридорам. Драко, прислонившись к стене, наблюдал, как она забрела в их зал. С замиранием сердца он смотрел, как она медленно ведет пальцем по корешкам книг в шкафу. Внезапно она обернулась. Её каштановые волосы вспыхнули медью в лучах солнца, а в глазах на мгновение промелькнула та самая древесная глубина, которую он так любил. Это была почти невыносимая, болезненная красота. Их взгляды встретились. Гермиона не отвела глаз, она смотрела выжидательно, сосредоточенно. В этом взгляде читалась напряженная работа ума — или затаенное страдание. Её розоватые губы приоткрылись, и Драко заметил кончик языка между ровными зубами. — Чай, — тихо произнесла она, сделав шаг к нему. Драко оцепенел. Это было первое осмысленное слово за месяц. Пики материализовался мгновенно. Эльфа буквально колотило от восторга, но он сдержался, не смея издать ни звука. Драко указал Гермионе в сторону дивана, но, заметив, как её лицо тут же исказилось страхом — тем самым страхом перед местом, где всё случилось, — он быстро попросил: — Отвернись на секунду. Она недоверчиво качнула головой, но подчинилась. Выдохнув, Драко взмахнул палочкой. С тихим шорохом магии громоздкий диван разделился и трансформировался обратно в те самые плетеные кресла, в которых когда-то начались их встречи. Тени прошлого отступили, уступая место памяти о чем-то теплом.

***

— За последнее время было всего два приступа, — отрезал Драко, не выдерживая мерцающей черноты во взгляде Поттера. — Ты ведь не забываешь про зелья? — Нет. — Не прикасаешься к ней? — Нет, — пробормотал Драко, сцепив зубы так крепко, что скулы свело болью. Поттер помедлил, словно взвешивая следующий вопрос. — Она спит одна? — Я сплю в кресле. В её комнате, — слова прозвучали глухо. Драко почудилось, что это было похоже на исповедь на коленях — признание, которое обнажало его слишком сильно. — Всё это время ты… спал в кресле? — Да, Поттер. Это, знаешь ли, чистая прагматика. Если ей понадобится помощь, я должен быть рядом. Не в этом ли была суть нашего уговора? Последовала долгая, вязкая пауза. В памяти Драко внезапно всплыли слова матери: она говорила, что в каждом из нас таится особая разновидность гнева, которую мы приберегаем исключительно для тех, кто желает нам добра. Именно этот гнев сейчас поднимался в нём горькой волной. Драко сжал челюсти, борясь с желанием выплеснуть всё это в лицо «спасителю мира». — Это моё личное дело — как себя вести и где проводить ночи. Состояние Грейнджер — единственный приоритет. И уж поверь, я в состоянии вытерпеть затёкшую шею или ноющий копчик, Поттер. Драко сверлил взглядом переносицу собеседника, замечая красные вмятины от очков, которые Поттер как раз решил протереть. — Ты хороший человек, Малфой, — тихо произнёс Поттер, не глядя на него. — Только по-настоящему любящий человек способен на такое. — Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не лез ко мне со своими… — Увидимся через две недели, — перебил его Поттер, возвращая очки на место. Грейнджер возникла в дверном проёме внезапно. Она прикрыла глаза ладонью от солнца, которое уже потеряло свою дневную ярость, и перевела усталый, почти прозрачный взгляд на Драко. Он коротко кивнул ей — этот жест стал их тайным кодом, молчаливым подтверждением того, что он здесь. Гермиона медленно пошла по коридору. Когда звук её шагов — тихий, шаркающий — окончательно стих, Драко снова посмотрел на Поттера. В его глазах не осталось ничего, кроме желания поскорее закрыть эту главу. — Дверь за собой закроешь сам.

***

В первый момент это показалось Драко чем-то запредельно нелепым, почти галлюцинацией. Грейнджер сама расположилась в кресле и — впервые за всё время — твердой рукой налила ему чай в фарфоровую чашку. Её взгляд, прямой и требовательный, был безмолвным приглашением сесть напротив. Сердце Драко совершило безумный кульбит: подскочило к горлу, рухнуло к пяткам и замерло где-то посередине, выбивая рваный ритм. Он аккуратно опустился в кресло, привычно закинув ногу на ногу и до белизны костяшек сжав пальцы на коленях. — Ты чего-то хочешь? — спросил он через вечность, наблюдая, как тонкая струйка пара над чашками тает в воздухе. Гермиона кивнула. — Почитать? — Короткое «нет». — Сладкого? — Снова отказ. Драко впал в замешательство, перебирая в уме варианты, но Грейнджер сама оборвала его поиски. Она медленно протянула руку над кофейным столиком — ладонью вверх. Чистый, обезоруживающий жест. — Взять? — Его голос надломился. Резкий, почти отчаянный кивок Гермионы стал детонатором. Драко подался вперед, сбрасывая маску безразличия. Он украдкой провел ладонью по джинсам, избавляясь от влаги на коже, и наконец коснулся её. Она издала короткий, задушенный писк и судорожно сглотнула. Её пальцы в его руке напряглись, вытянувшись в струну. Драко обхватил её кисть максимально бережно, едва касаясь кожи, и замер, боясь спугнуть этот момент. Это прикосновение стало всплеском всего, что вообще способно чувствовать человеческое сердце: от выжигающего отчаяния до ослепляющей надежды. Драко накрыло цунами, утащило на глубину, а затем выбросило обратно на берег — опустошенного, но живого. Спустя мгновение Гермиона высвободила руку и спрятала её в складках одежды, но дело было сделано. Она дала ему надежду, которую он уже не чаял обрести. Спустя пару дней это стало их новым ритуалом. Теперь она позволяла ему держать себя за руку всё время, пока он читал. Драко, пользуясь случаем, начал скупать в книжных магазинах самые увесистые тома, где количество страниц переваливало за три сотни, лишь бы этот контакт длился дольше. У Гермионы появилась привычка: она медленно выводила круги на тыльной стороне его ладони. Точно так же, как он сам часто делал на подлокотнике кресла, погрузившись в мысли. Она всё еще почти не говорила, но ночи в Поместье стали тише. Горло Гермионы больше не горело от крика; она лишь изредка вздрагивала во сне и искала его руку в темноте. Драко, мгновенно просыпаясь, часами успокаивал её шепотом, пока её дыхание снова не становилось ровным. Когда однажды после завтрака Грейнджер погладила Пики по голове, эльф едва не лишился чувств. Он тут же исчез, и Драко был готов поклясться, что в следующую секунду из кухни донеслись звуки рыданий — Пики бился в счастливой истерике. Её палочка всё так же лежала в заколдованном стеклянном футляре. Гермиона часто проходила мимо, но даже не смотрела на неё. Огонь внутри неё еще не проснулся. Искра не высекалась. — Плед, — произнесла она однажды вечером, уже лежа в постели. Драко достал из комода мягкую ткань, сложенную её собственными руками еще до трагедии. Он столько раз хотел уткнуться в этот плед лицом, чтобы просто вдохнуть её запах, но сдерживался. Гермиона коснулась шерсти, на секунду отпрянула, а затем крепко прижала его к груди, сворачиваясь в кокон. Бывали дни, когда она не хотела видеть никого, даже его. В такие моменты Драко был готов крушить мебель от бессилия. Она закрывалась в комнате на сутки, а выходила оттуда с опухшими, красными от слез глазами. Только спустя неделю Драко осознал: это были чувства. Она перестала ощущать только вакуум. Боль была первой эмоцией, пробившей брешь в её безумии. Как бы мучительно ни было осознавать, что в её памяти в первую очередь всплывают кошмары, Малфой понял — лед тронулся. Он немедленно вызвал Поттера. — Что случилось? — Гарри прибыл в час её дневного сна. — Она плачет. Стабильно, раз в три дня, — отчеканил Драко. В его голосе против воли прорезалось торжество. — Плачет? И ты этому рад, Малфой? Ты совсем спятил? — Ты не понимаешь? — Драко раздраженно качнул головой. — Плач — это реакция. Это живая эмоция. Да, она горькая, но она настоящая. — Хочешь сказать, если она вспомнила боль, то вспомнит и всё остальное? — Поттер нахмурился, осознавая масштаб перемены. — Десять очков Гриффиндору, Поттер. До тебя наконец-то дошло.

***

Драко не ожидал, что следующей стадией станет гнев. Он увидел это в её глазах — там сверкнули молнии. Те самые, которыми она испепеляла его в школьные годы, стоило им ввязаться в очередную перепалку. — Успокойся, — тихо начал Драко, не сводя взгляда с тяжелой глиняной ступки в её руках. — Грейнджер, просто поставь её на стол. Он едва успел договорить, как в него полетел первый снаряд. Грейнджер была вне себя, а поводом послужила сущая нелепость: Драко сам наполнил её чашку, когда она только потянулась к сервизу. Он хотел помочь, но для неё это стало символом отобранной свободы. Теперь ему оставалось только уворачиваться от летящей фарфоровой шрапнели. — Грейнджер! — Блюдце пронеслось в дюйме от его виска и вдребезги разлетелось об стену. Она замерла, тяжело и рвано дыша. Губы сжаты в жесткую линию, брови сошлись у переносицы, грудь ходит ходуном — это был триумф жизни над пустотой. Ещё один барьер пал, разметенный в щепки её яростью. — Столько посуды перебила, Мерлин. Пики будет безутешен, — намеренно буднично заметил он. Эта фраза стала детонатором для следующей стены — жалости к себе. Горячие слезы хлынули из её глаз, щеки вмиг вспыхнули пунцовым. Драко прикусил язык. Он сделал шаг, оценивая её состояние, затем второй, сокращая дистанцию до дрожащей, захлебывающейся плачем девушки. Он медленно поднял руки и опустил ладони ей на плечи. Гермиона оцепенела. Словно в замедленной съемке, она подняла голову. Луч солнца поймал дрожащую бусинку слезы на её ресницах. — Пики не обидится. Он тебя любит. Тебя все любят, Грейнджер. В это мгновение она сломалась. Гермиона обвила его талию руками и вжалась лицом в его грудь, оставляя влажные пятна на рубашке. Тепло, разлившееся по его телу, было всеобъемлющим. Оно проникало в каждый атом, выжигая остатки холода. Драко зажмурился, из последних сил удерживая собственную скупую слезу. Целую неделю после того объятия Драко существовал как в бреду. Грейнджер больше не касалась его, а он не смел навязываться. Проснувшись однажды в кресле с онемевшей спиной, Драко испуганно огляделся — кровать была пуста. Он заметил пустой флакон на тумбе и облегченно выдохнул: эльфы просто не успели его забрать. Хрустнув позвонками, он двинулся на поиски. Гермионы не было на кухне. Пики сообщил, что она уже полчаса стоит перед шкафом, где за стеклом хранилась её палочка. — Хочешь взять её? — спросил Драко. Он специально громко топал по коридору и пару раз кашлянул у двери, чтобы не напугать её своим появлением. Она отрицательно качнула головой и обернулась. — Нет. Драко с трудом сглотнул. Под тонкой тканью её водолазки отчетливо угадывались контуры груди — она снова проигнорировала лифчик. Он рвано выдохнул и несколько раз моргнул, отгоняя непрошеные мысли. — Ты завтракала? — хрипло спросил он, отводя взгляд к окну. Гермиона кивнула. Она откинула кудри назад и вдруг уставилась в одну точку — чуть ниже его пупка. Драко почувствовал, как к щекам прилила краска, а желваки напряглись от неловкости. — Нам лучше… пойдем на кухню, — пробормотал он и, уже выходя, мельком взглянул на её босые ноги. — И надень носки. Она тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Драко понял: это его самый любимый звук во вселенной. Она всё чаще ворчала и дула губы, отказываясь от дневного сна, как капризный ребенок. Было сложно сохранять спокойствие, когда Грейнджер делала лишь крошечный глоток зелья вместо положенной нормы, кривясь от горечи. Теперь Драко позволял себе касаться её подбородка, вести пальцем вдоль линии челюсти, убеждая, что лекарство необходимо. И одно из таких прикосновений обрушило последнюю стену. — Мне… я хочу… — её язык всё еще заплетался, мешая говорить плавно, — чтобы ты спал не там. Не в кресле. Здесь. Она несильно хлопнула ладонью по свободной стороне кровати. — Прямо здесь. Можно? Драко замер, вглядываясь в карий омут её глаз. Там, на самом дне, дрожал тусклый, но бесконечно родной огонёк. Он молча кивнул, и Гермиона мягко, почти неуловимо улыбнулась. Этой ночью сон обходил его стороной. Когда спящая Гермиона перевернулась и прижалась грудью к его боку, Драко перестал дышать. Ощущать её тепло в постели — это было сродни безумию. Она по-хозяйски закинула на него руку и мирно засопела. В следующие ночи мешки под его глазами становились всё темнее. Он просыпался каждые два часа, чтобы проверить, в порядке ли она. И теперь, когда он вздрагивал от очередного резкого пробуждения, он чувствовал её ладонь — сквозь сонную пелену Грейнджер гладила его по плечу, успокаивая. Она касалась его без смущения и надрыва. Естественно. Словно так было всегда.

***

Перед Рождеством, когда эльфы украсили Поместье и развесили на ёлке старинные игрушки, Гермиона протянула ему небольшой конверт. — Подарок? — Да, — коротко ответила она и, замявшись на долю секунды, добавила: — Открой на Рождество. Ожидание стало для Драко медленной, почти губительной пыткой. Он, словно ребенок, ведущий обратный отсчет, мерил шагами комнаты в ожидании чуда. Гермиона снова слегка закрылась в себе. Целитель предупреждал о «ментальных откатах» — мозг просто выдыхался от переизбытка новых эмоций и уходил в глубокую оборону. Она часами сидела в кресле, до белизны пальцев сжимая плед, и смотрела в окно, туда, где заснеженные макушки леса сливались с низким серым небом. Когда Рождество наконец наступило, Драко казалось, что он прожил целую жизнь в этом ожидании. Они стояли вдвоем у мерцающей огнями ели. Гермиона мягко ткнула его плечом и кивнула на конверт. — Неужели уже можно? — спросил он, и в его голосе прорезалось непривычное волнение. Бумага сухо хрустнула под его пальцами. Глаза лихорадочно скользнули по строчкам, и Драко почувствовал, как мир вокруг замер. Он перечитал текст один раз, другой, пока Гермиона просто не выхватила письмо из его рук. — Ты уверена? — выдохнул он. — Да. — Точно? — Нет. Поэтому больше не спрашивай, — отчеканила она, словно заранее отрепетировала эту фразу, предугадывая его реакцию. Драко с трудом сглотнул ком, вставший в горле. Гермиона смотрела на него снизу вверх, и в неверном свете свечей тени под её глазами казались глубже, а сама она — еще более хрупкой. Он бросил письмо на столик, прямо рядом с тарелкой, забыв о праздничном ужине. Гермиона была его слабостью и его силой. Его персональным проклятием и единственным спасением. Судьбой? Он коснулся кончиками пальцев её подбородка, медленно повел вверх, очерчивая линию челюсти, и зарылся рукой в её непокорные кудри. Гермиона прикрыла глаза, доверчиво склонив голову к его ладони. Судорожный, рваный вздох сорвался с её губ, когда Драко приблизился к ней вплотную. — Грейнджер… Она приподнялась на носочки и сама коснулась его губ. Поцелуй был подобен шторму, в который попадают моряки, идущие на зов сирены, — из этих оков Драко уже не было выхода. Да он и не искал его. Он осторожно провел языком по её нижней губе, углубляя поцелуй. Жар и страсть внезапно отступили, уступая место щекочущему, почти благоговейному чувству любви. Это не было пожаром, уничтожающим всё на пути; это был ровный свет маяка. Гермиона издала тихий всхлип, и он понял — она плачет. Драко резко отстранился, его взгляд лихорадочно бегал по её лицу: пылающие щеки, мокрые ресницы, влажные губы, переливающиеся в свете камина. — П-прости, — прошептала она. Стена надломилась, но последние камни еще держались. — Я люблю тебя, — слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их осознать. Желудок Драко сделал кульбит и замер. В ушах стоял тонкий звон. Его тело задрожало, как в лихорадке. — Грейнджер, я… я так сильно люблю тебя. Кажется, меня может разорвать от этого чувства, — он смотрел на неё, напуганную, смущенную и бесконечно родную. — Мне следовало сказать это раньше. Я не знаю, почему я медлил. Клянусь Мерлином, не знаю… Он опустил руки, борясь с желанием закрыть лицо ладонями от собственной уязвимости. — Драко, — Гермиона, словно выходя из транса, коснулась его щеки. — Я тоже… я тоже люблю тебя. Мой мозг… он всё еще сопротивляется. Иногда я даже не могу правильно сформулировать мысли, — ей тяжело давались эти слова, будто она долго преследовала их в лабиринте своего разума и наконец поймала. — Нам будет сложно. Тебе — в особенности. Но я люблю тебя. Это был настоящий монолог. Она будто репетировала его месяцами, чтобы наконец выйти на сцену и победить страх. Главный барьер рухнул, оставив после себя лишь чистое пространство. И из этого состоит жизнь. Люди делают шаг, затем другой. Поднимают глаза навстречу улыбке или оскалу окружающего мира. Думают, действуют, чувствуют. Добавляют свои скромные усилия к приливам и отливам добра и зла, затопляющим планету и вновь отступающим. Несут сквозь мрак свой крест в надежде на хорошее будущее. Бросают храбрые сердца в обещание нового дня. С любовью — страстным поиском истины вне самих себя — и с надеждой — чистым невыразимым желанием быть спасёнными. Ибо пока судьба ждёт их, то и жизнь продолжается.