Пачка Marlboro красных

«Мне нужно немного тишины и покоя. Мне нужно место, где я могу побыть один. Ты терпишь своих друзей и их дерьмовые улыбки, Если я останусь, то меня стошнит. Мне, блять, не весело, Мне не нужно твое веселье. Мне не весело, Я не хочу веселиться.»

POW Пятница 13 октября. — Кажеться я говорил, что не хотел приходить, — бурчу себе под нос уже порядком двадцати минут, как только мы переступила порог местого небольшого ресторана, не прекращая до сих пор, пока он с изменением рассматривает новую обитель и место для нашего общего веселья на ближайшие пять часов. — Что в этом может быть веселого: стоять и корчить из себя непонятно кого? — в один из вечеров этот…друг с работы, который был еще и по совместительству мой сосед — его квартира размещалась этажем выше — все-таки решил, что мне необходимо посещать людей хоть изредка, не понятно только зачем — я не привык спрашивать. Прицепился. А я, потерпев крушение всех подобных «не хочу, не буду» так и согласился. — Так ты не корчи, будь собой, — его начинает раздражать моя непоколебимость, сам затащил — стой теперь и выслушивай. — И кому это нужно? — Всем! Они за этим и пришли. Они такие же как и ты, — чувствую нотки возмущения, но его терпеливость меня забавляет: сколько еще меня выдержит, обычно им хватает минуты три, а тут уже целых двадцать. — Просто попытайся расслабиться. — Кажется мы живем в разных мирах. — Ладно, вот и они, — машет рукой нашим коллегам, и чуть ли не в припрыжку нагоняет только зашедший, начинавшихся раздеваться у входа, людей. Атмосфера здесь не плохая, зал в красно-черных тонах, приглушенный свет, несколько залов и фойе разделенно деревянными занавесками. Я остаюсь на месте. Наблюдая как он оминает несколько столов и радостно встречает прибывших. Весь такой расскрепощенный, в своей тарелке, он открыт людям, а они в свою очередь охотно доверяют ему. Я же боялся даже мнимой близости с кем то. Это был его мир. Сейчас. Поэтому я стою среди шумного зала, музыка сменяется, играет какое-то молодежное инди-направление, люди мельтешат вокруг, то и дело задевают меня плечом, но совершенно все равно на них и кто там меня тянет и трогает за рукав. Хочу подойти ближе, снова становится непосебе. Редко меня видят вот так, вне родных стен офиса. Он, наконец понял, что меня нет рядом, подзывает жестом. Собравшиеся рядом с ним люди довольно дружелюбные на вид, да и знаю я их не первый месяц, глупо, наверное, смущаться. Сгребаю в горсть остатки гордости. Подхожу. Некуда деть руки, беру левую в правую, то и дело задеваю пальцами пиджак, пытаюсь улыбнуться, слишком неловко, что бы говорить громко, прочищаю горло, делаю попытки поздороваться. Необямнимы страх накрывает с головой, если и существуют люди, которым по истине все равно, что о них подумают, то это был высшей меры идеалы для меня, только потому что я не умел даже делать вид, что мне не трудно спокойно выдерживать оценивающе взгляды, будто неприодолимый барьер засел глубоко во мне. И не выскребсти ни таблетками, которые разве только от боли в зубах излечить способны, когда слишком давишь на челюсть от злости и на себя и на людей: не знаю какая сильнее; ни психиатором, которая согласилась сделать мне первый сеанс без оплатно, так как я не особо горел желанием обзавестись пометками в медкниге. «Ненормально это», — говорил я ей, она не слушала ни разу, прямо как я привык. Только вот она меня понимала, отчасти, конечно. И позволила мне рассказать все уже в её белом кабинете с зелеными полосами, расекающими кабинет по горизонту. Она сказала, что есть высокий риск обострения из-за переезда — скорее всего так и было, но я хотел свалить от туда — насмерть пропитаного досадой и отчаянием «дому». А оказалось еще хуже. Что же, видимо уже не будет лучше нигде. Этого-то я боялся больше всего. Она что-то говорила, о детских травма, амнезия и прочем, я ее не слушал где-то на периферии. Её голос отдавался белым шумом в ушных перепонках, которых сливался с пространством, меня там не было в момент её словестного анализа, я был где-то среди звука крошащегося стекла и сильных ударов, женского плача, мне послышалось кто-то позвал меня по имени, очень злобно, но я не помнил, почему этот человек так зол на меня. Маленький ребенок во мне тоже Но его результат я заведомо знал всегда. Я — ненормальный. Не-нор-маль-ный. Не нор маль ный. Захотелось зарыдать прямо по дороге домой от жалости к себе. Ощущение, будто каждый человек знал, что со мной что-то не так. Но я ведь живу. В квартире. Как у всех. Работаю, как все, даже очень не плохо, на нужды хватает в обвесок. Так в чем же я не такой? Как бы не пытался сделать «как у всех» нечего не выходит. Может вокруг все психи? Но мне не нужен был никакой доктор, что бы понять собственное состояние. Это то, что не позволяет вдохнуть, без осознания собственного ничтожества, это не временное помутнение, это постоянная паранойя, что сковывает тебя, замыкает твою свободу действий, когда человеку просто необходимо говорить и действовать — а я не мог. Что случается с человеком, если отберут у него его свободу? Он становится злым и жестоким, а затем по-немног перестает быть человечным. Эта болезнь, с которой я борюсь уже много лет, она заставляет нервные клетки вымирать одна за другой, потому что плюс ко всему накрывает чувству вины за то, что посмел стоять рядом с этим нормальными людьми, посмел только подумать, что они будут рады терпеть твое присутствие, и ты даже не чувствуешь, ты знаешь, что всем было бы намного лучше если бы тебя вовсе не существовало. Сходят с ума медленно, вот и я давно мелкими шажками прошел черту старта. Он был совершенно не таким, он был другим: не пугливым замкнутым в себе ребенком, а смелым и решительным. Возвращаюсь в настоящее, так же внезапно, как и утопился в прошлом. Вокруг замельтешили люди, начала играть музыка, но либой другой человек бы сказал, что так было с самого начала, эта история, как могли заметит, не про таких людей. Кто-то целует меня в щеку. Самый высокий из всех, что-то харезматично рассказывал, обернулся посмотреть на меня, в своей пестрой в желто-зеленое пятно рубашке — не понравился я ему, девчонки из того же отдела, всегда вместе ходят, с трудом вспоминаю имена. Так же со всеми здороваюсь по очереди, пытаясь чуть больше обычного напрячь голосовые связки. А он. Он радостно смотрит на меня, даря свою одну из лучших и искренних улыбок. И только тогда понемногу успокаиваюсь.