Пачка Marlboro красных

Быть собой и только собой, Бояться дышать. Если ты уйдёшь от меня, то я буду бояться всего, Что тревожит меня, даёт мне терпение, успокаивает меня. Позволь мне столкнуться с этим, позволь мне уснуть и, когда я проснусь, Позволь мне дышать.

Понедельник. Шеснадцатое октября. Мой сосед на квартиру выше всегда курит ровно в 7:01, не изменяет себе, он всегда был ответственным к срокам. Балкона у него как и у меня нет, а выходить на лестничную клетку — есть риск отхватить от злой на вид пенсионерки, хотя ей лет-то не больше сорока: муж ушел от нее несколько лет назад к более молодой пасии, оставил ее одну медленно сходит с ума, любила его, видимо, очень. Или потому что вид с пятнадцатого этажа в это время суток всегда прекрасен, как и он сам, я его никогда не видел таким — далеко блуждающим в себе на пару с пагубной привычкой, сегодня, скорее всего еще хуже. Любил представлять. Я почти всегда прикидываю, чем он занят, стены старых хрущевок тонкие, а когда тихо курит — дым вихрем влетает в мое всегда открытое окно, то-ли жарко мне постоянно, то-ли начинаю понимать эту одинокую женщину. На работу он пришел как обычно с улыбкой от уха до уха, здороваясь со своими и не только коллегами. Но я то слышал все эти крики и обвинения, наверняка же грызет его из нутри. Девушка, на мое удивление, что бы не сказать на счастье, уехала на следующее утро, они еще долго и громко спорили на лестничной клетке. «Ты не умеешь быть серьезным и встаешь в облаках», «Повзрослей наконец, ты постоянно в своем выдуманном мире», «Я устала тянуть все на себе» — наверняка же сейчас думает об этих словах. Наверняка же анализирует и понимает, что конкретно так проебался, но виду не подает. Хочет казатся таким беззаботным, будто со всеми проблемами разбирается в два счета и упаси Святых Сусликов кто-нибудь поймет, как ему тяжело. Как тяжело далась ему эта должность, может по этому кажеться будто все вокруг его лучшие друзья, потому что-то в отличии от них любит свою работу. Сейчас же он уже довольно самостоятельный молодой специалист, подающие большие надежды, но было так не всегда. Бывало засиживался до позна только, что бы не подать лишнего повода, что он с чем-то не справляется, жуткий пепфекционист, или был так воспитан, что сделай он хоть помарку — тут же отхватить по самое нехочу, и перечитывал, перепроверял все до последнего, пока я чуть ли не пинками не выгоню его домой, так и шел, опустив голову, в своих раздумьях и гадал, что скажет Марк о его новых идеях, а я часто засматривался на его образовавшиеся морщины меж бровей и не по годам серьёзные глаза: зеленые с темными пятнами и так ярко пылающими амбициями. И я отчет то знал, о чем думает и не лез с расспросами. Он так боится, что кто-то поймет, как упорно и болезненно он добивался переезда в наш город, что «по-перспективней», чем тот, где мечтателей воспринимают подобно безумцам, что не знают, что действительно такое горькое «жить». И на самом деле боиться, что кто-нибудь вдруг обсмеет за наивный нрав, обозовав маленькой девчонкой, что годится только рот свой закрыть и молча, неогрызаясь и нецарапаясь, слушать старших, которые постоянно учат как «правильно», но при этом врут, потому что хотят казаться лучше, в твоих глазах, а потом забывшись, думают, что это все чистая правда, что каждый из них прав, брольше, чем ты. А он все шел на пролом не замечая, как люди на него смотрят и забывает, что ему говорят, а ведь слова бывало ударяют больно и коварно, потому что даже и не скажешь, что они не правы, ведь тебе никто нечего не должен и быть справедливыми и понимающим тоже не должны. «Не выдумывай, твоих проблем на самом деле нет, они в твоей голове, все только в твоей голове». Я то обычно верил в это, и предпочел игнорировать ситуацию, пока она не станет срвсем пагубной, а он видимо — нет, решая все в эту же минуту. И поэтому никому не позволял унижать, жалея себя, и самому себе тоже; говорить, что только жалкие люди способны на слабости. Когда в самом деле это был не так: люди жалеют тех, кого как им кажеться, слабее их самих, ниже и хуже. Одно слово, один неправильный взгляд, что может разрушить тебя. И он держался от этого подальше. Вот чего он боится на самом деле, не того, что его не поймут, а того, что через чур сильно узнают. И я молчу. Слишком хорошо знаю, как будет для него лучше. Садиться в свое офисное кресло у стены, ерзает в нем, кладет руки на стол, ели заметно выдыхает и похоже старается отключиться для всего мира.