Бессмертная краса

      Его высочество наследный принц Сяньлэ вознёсся на небеса в семнадцать лет, нежданно-негаданно, когда, припозднившись, возвращался из родительского дворца в обитель Хуанцзи на горе Тайцан. Посещал он августейших родителей часто, но матушке всё было мало, и втайне она горевала, что сын, спускаясь из своего горного монастыря, приходил к ней в простой грубой одежде. Лучшие, белейшие шелка посылала она монахам, а сын носил холстину, и на робкие её сетования отвечал, улыбаясь — «ну что за важность!» — и благодарил за подарки обители. Но во дворце, в тиши уединённых покоев они становились просто мать и сын, и коль матушке-императрице любо наряжать и убирать его, словно куклу, отчего бы Се Ляню противиться? Расторопные служанки одевали его в богатые одежды, каждый раз новые, белые, как чистый горный снег, багряные, как розовые лепестки, синие, как бескрайнее небо, и все сплошь расшитые золотом и каменьями — не будь его высочество силён, как молодой бычок, ему, пожалуй, и ходить в них было бы трудно. А он ходил, как танцевал, легко, плавно, стремительно, на пробу взмахивал мечом в драгоценных ножнах, не обнажая клинка, мать-императрица и её девушки вскрикивали восхищённо и хлопали в ладоши, и твердили ему на разные лады, как он красив, ловок и могуч, он же, привыкнув к славословиям, пропускал их мимо ушей и привычно становился перед матушкой на колени для последнего действа. Матушка сама раскрашивала его лицо — и без того яркие губы и румяные щёки оттеняла толчёным кораллом, золотой пылью подводила веки, так, что смелые соколиные глаза его высочества становились глубокими и влажными, словно полнились непролитыми слезами, и, упиваясь красотой своего сына, императрица думала втайне, что в том далёком блистательном будущем, когда её Се Лянь завоюет себе весь мир и вознесётся, чтобы покорить небеса, лишь небожительница и будет его достойна. А Се Лянь смеялся, целуя тонкие беспокойные матушкины руки, унизанные кольцами и браслетами, так что кожи не видно было под золотом, и позволял себя ласкать и баловать. Он твёрдо знал, что всё это было на один вечер — редкие яства, расшитые одежды, драгоценные украшения, словно сон, мелькнул — и позабыт. И вот он едет к мосту Инянь, возвращаясь в свой монастырь, ночь тепла и темна, небо полно звёзд, в голове немного шумит, но в седле Се Лянь сидит твёрдо. На плечах снова монашеское холщовое одеяние, Се Лянь проводит рукой по щекам, стирая коралловую пудру, краска с губ давно смыта вином, которым потчевал его отец-император, а золото на ресницах делает веки тяжёлыми, нагоняя дремоту. Конь идёт ровной иноходью и вдруг останавливается, как вкопанный — у моста, заступив путь его высочеству, стоит фигура в белом… Тело в преисподней, душа у Персикового источника. Горька мимолетная слава. Уже без малого восемь сотен лет Се Лянь скитается по этой грешной скудной земле под равнодушными небесами. Королевство его уничтожено, имя проклято и забыто. Желтая пыль сплошь покрывает белые холщовые одежды, но бессмертное тело, которое пронзали мечи и стрелы, втаптывали в землю боевые кони, которое избивали, ломали, зарывали заживо в могилу — это тело залечило все раны без следа, лицо цветёт свежей юной прелестью, глаза смотрят серьёзно, глубокие и влажные, словно полные непролитых слёз. Порой, когда Се Лянь заглядывает в зеркало или спокойную воду, ему кажется, что на его веках ещё блестит золотая краска, и он вспоминает нежные руки на своих щеках, кроткий матушкин взгляд, любовь, что окружала его, как воздух. Но всё это словно сон, мелькнул — и позабыт.