То самое лето

      Из окна третьего этажа хрущевки вылетел в кусты рябины небольшой брезентовый рюкзак бурого цвета. Во дворе никого не было — раннее солнечное утро.       Игорь закрыл окно. Белая рама покрылась тоненьким слоем пыли. Беспорядочный комок постельного белья — вот черт, так перетрусил с самого пробуждения, что забыл заправить кровать. Стараясь унять тремор в бледных конечностях, он расправил одеяло, положил в изголовье подушку да застелил спальное место грубоватым гобеленовым пледом с вытканными малиновыми пионами. Ровно. Без складок. Оставит порядок.       Игорь заставил себя сделать обыденный вид. Он сгреб в охапку со стола скомканные листы бумаги и вышел на кухню, где его ждало наполовину пустое мусорное ведро, которое он тут же и наполнил заготовленной заранее макулатурой. Его мать в этот момент размешивала сахар, сидя за столом с новой скатертью, и, постукивая ложкой о стеклянные стенки чайного стакана, наблюдала за действиями сына. Каждый «звяк» обрывал в Игоре нутро. Он боялся быть пойманным.       — Я мусор вынесу, — прошелестел он.       — Выноси, — ответила она. — Подойди ко мне.       Игорь покорно, как привидение, сделал, что сказано. Мягкие руки женщины нежно и по-матерински обняли ребенка.Глаза сонные, не улыбаются.       — Ты у меня такой молодец, — ласково сказала она, поправляя пальцами с колючими ноготочками пряди на лбу пацана. — Самый лучший в мире.       После формального поцелуя в щеку Игорь был свободен, но, выйдя за порог квартиры в прохладный бетонный подъезд, он остановился. Его стали мучать сомнения. Может, это было от души? Может, он все преувеличивает? Или просто хочет слишком многого?       Ведь, если так рассудить, ему же не на что жаловаться. Он ходит голодный? Нет, он, конечно, не избалован, но сыт — точно. Надеть ему нечего, он оборванец? Нет! Он самый опрятный, самый чистый в школе.       Или, может, его бьют? Ну, подумаешь, отходили за то, что принес аж три тройки за год, так это же его вина. Надо было лучше стараться. Нужно было смотреть на доску в школе, а не в стенку. И это даже не битье, бьют — это когда каждый день, а тут просто лупанули за провинность несколько раз подряд.       Он вспомнил, как начинала орать на него мама, когда он что-то не понимал. Все заканчивалось слезами, размазанными по идеально ровному почерку, обвинениями в том, что он тупой. И вместо того, чтобы делать домашние задания, он сидел и переписывал тетрадь с поплывшими от соленых капель пятнами заново. Зачем?!       Нет, отходили его ни за что.       Или даже за что-то, но неоправданно сильно.       Хотя все-таки ни за что. Неясно. Сложно понять.       Каша какая-то в голове, Игорь потерялся на несколько секунд, пока не осознал, что пора куда-то шевелиться. Либо вынести мусор, забрать рюкзак и вернуться домой, не придумывая себе каких-то там нелепых проблем, которые он даже сформулировать не может, либо оставить это ведро здесь, забрать вещи и уйти.       Разум подсказывал, что он просто бесится с жиру. Избалованная маленькая депутатская сволочь, у которой есть все, которая (о, ужас!) иногда вполне естественно выматывает родителям нервы. Все получают ремня, он не особенный.       А эмоции… Да ничего они не подсказывали, они уже привели к тому, что Игорь, оставив ведро прям за порогом квартиры, прибежал в кусты рябины и вытаскивал из ветвей свой рюкзак со скромными пожитками. Страх и адреналин сменились тотальной уверенностью в собственной правоте. Было страшно делать первые шаги — доставать тот рюкзак из шкафа, выбрасывать его в окно, а сейчас что… Сейчас Игорь переступил через боязнь и готов смело двигаться вперед. Решение принято. Его решение.       И вот он бредет вдоль фасада своей пятиэтажки, чтобы мать не смогла увидеть его со своего места, а выйдя за соседнее здание, пошагал уже увереннее и бодрее, чуть прихрамывая, за город, к дачам.       У мальчишки были планы на тамошний лес. Во-первых, там много прудов, а значит, он сможет ловить рыбу. Снасти у него как раз при себе имелись, он все продумал. Также он взял с собой лупу, чтобы на протяжении всего лета мочь разжигать костры. Кусок мыла — полезная в хозяйстве вещь. Одежда на смену. Ножик, компас, тетрадки и ручки. Томик Есенина, ну, так… чтобы скучно совсем не было. Он построит себе шалаш, как учили в пионерском лагере, и останется жить в лесу. Там он сможет делать все, что ему хочется. Новая жизнь. Окончательно и бесповоротно.       А как школа? Летом-то он в лесу проживет, как нечего делать, а осенью? Холодно же будет. Где ему достать теплой одежды?       «Проблемы нужно решать по мере их поступления»: прозвучал в голове Игоря флегматичный голос лучшего друга Мити. Митя, скорее всего, вообще не понимал смысла того, что нес, но говорил он всегда по делу, да так убедительно, что и спорить не хотелось.       Под подошвами летних легких ботинок сменялась фактура почвы — от новенького асфальта до острого щебня, куда собирались класть плитку. Город просыпался, редкие взрослые выходили из подъездов, чтобы успеть купить в красно-белых киосках только привезенный свежий теплый хлеб. Детей не было — первые дни лета, все отсыпаются. Игорь был один такой, одиннадцатилетка, которого в семь утра муха какая-то укусила и погнала из центрального района до окраины, где кончались приличные дороги и начинались рыжая пыль да камни.       На дачных участках тоже пробуждалась повседневная размеренная жизнь: люди, особливо бодрые, поливали грядки. Лаяли собаки. Проходя мимо очередного дома, Игорь услышал мелодичную заставку: радио «Маяк». Голос женщины-диктора: «Говорит Москва. Московское время восемь часов. Передаем утренний выпуск последних известий…». Стоял тот модный приемник на окне с резными наличниками, а хозяйка участка, как удалось увидеть мельком через открытую калитку, одетая в халат и калоши, тягала ведра из колодца.       Выйдя с оживленной улицы на поворот, ведущий к заветному лесу, Игорь остановился у синей колонки на обочине и несколько раз надавил на рычаг: хлестнула холодная вода. Напился.       Его, наверное, уже ищут. Да даже не наверное, его наверняка ищут. Наверняка уже спросили прохожих, в какую сторону он пошел, и бегут прямиком по его следам. От этой мысли Игорю стало не по себе, ведь если его поймают прямо сейчас, его убьют на месте за такие выходки. Он ускорился. Дачи заканчивались.       В конце поселка раскинулись поля по сторонам от дороги: по левой от Игоря буйно вымахал еще не зацветший иван-чай, и дальше вырастал густой лес, а по правой что-то высадили, что только-только начало всходить небольшими саженцами. Картошка, наверное. Тут же расположился магазин «продукты», куда, прямо навстречу Игорю, подъезжала милицейская машина.       Его бросило в холодный пот, когда автомобиль остановился в двадцати метрах. Выйдя, милиционер даже не взглянул в его сторону, а сразу направился к магазину. Воспользовавшись тем, что мужчина отвлекся — наверняка пошел спрашивать у продавщицы, держа наготове фотокарточку, не видела ли она этого паршивца, — Игорь сиганул в иван-чай, который так разросся ввысь, что скрывал его во весь рост.       Прорезая поле тонкой бороздой, как нож масло, ломая кипрейные стволы, Катамаранов, припадая на ногу, мчался к лесу, и даже когда влетел в затененную чащу, не останавливался. Зеленым туманом стелился по земле полупрозрачный хвощ. Опасно бликовало солнечными лучами сквозь кроны по лужам. То и дело Игорь задевал торчащие ветви и царапал руки и голени, цеплялся белой футболкой да шортами за колючие кустарники. Ему казалось, что он стал таким неуклюжим и нелепым, раз спотыкался о каждый корень и влетал в каждую заросль, и так ему горячо и мерзко дышал в затылок этот липкий страх и осознание, что вот-вот его схватят, что он неистово рвался вперед, не глядя вниз. Когда его снова хлестнуло по глазам, Игорь закрыл лицо руками, а его ботинок тотчас же провалился в никуда.       В воздух поднялся столп брызг. По растревоженной поверхности трясины пошла кругами цветущая рябь, на воде образовалась бурая проплешина, в том самом месте, куда провалился Игорь.       Вверх взметнулась тонкая рука с налипшей на бледную кожу тиной. Игорь всплыл, яростно откашливаясь: застоялая вода залила ему глаза, он нахлебался протухшей грязи. Цепкие пальцы машинально схватились за тоненький ствол хлипкой березы, а илистое дно, противясь, удерживало его, стремительно обтекая хрупкие лодыжки все выше и выше.       Крик застрял в горле комком. Что-то внутри дробило и вопило: «Не надо, не ори!». Как будто бы исход того, что его спасут, будет гораздо плачевнее, чем то, если он решит свои трудности сам. Пришлось вытягивать себя из болота, сдавливая крик о помощи. «Спасение утопающих дело рук самих утопающих»: снова голос друга.       Игорю казалось, что он боролся со дном целую вечность. По полшажка в сторону берега, быстро, пока трясина не успевала схватить его намертво. Он жалобно плескался, разбрызгивая вонючие капли, испуганно всхлипывал и тянул себя, держась за белесое деревце, пока, наконец, не выполз на корточках на твердый берег.       Накрепко завязанные походные ботинки облепились тяжелыми комьями серой грязи, что омывали струйки мутной воды, стекающей по Игорю. С чистой и выглаженной с вечера футболки свисали нити болотной тины, по ткани шорт размазаны пятна бог пойми какой дряни. Зловоние въелось в носовые пазухи, щекотало мозг до самого затылка и отравило собой все тело юного Катамаранова. Ему не хотелось плакать, да и физически его не тошнило, эта скверна проела, как мицелий плесени, его душу. Теперь он чувствовал себя грязным изнутри.       Медленно шагая вглубь сырого изумрудного леса, Игорь вяло посматривал по сторонам в поисках полянки для жилья, хотя его вера в собственные силы значительно поубавилась, как и прыть. Он и идти далеко не стал, кинул под широкий клен брезентовый рюкзак и стал стягивать с себя одежду, чтобы выжать. Теперь он не только грязный, но и мятый.       Все его сменные вещи вымокли так, что с ранца стекал ручей. Игорь просто обессилено сел, прислонившись спиной к дереву, и погладил на левом бедре фиолетовые кровоподтеки в форме пряжки со звездой. Ниже колен, где заканчивались шорты, краснели свежие синяки и царапины. На молодое мясо стали слетаться мошкара и комариные тучи, и Игорь заставил себя подняться и что-то делать, чтобы его не сожрали, например, отжать не только то, во что он был одет, но и то, что лежало в рюкзаке. Жалко было сборник стихов, но он его обязательно высушит и сохранит.       Пока он перебирал свои пожитки, под коленками гнусы искусали его до зуда и боли, а выше щиколоток, где заканчивались ботинки, сгрызли до огромных шишек мошки. Твари впивались каждую секунду в любой открытый участок кожи, и единственным способом их прогнать было развести костер. Но какой тут может быть костер, если Игоря по дыму очень быстро найдет товарищ милицейский?!       Игорь совсем пал духом. Это что же получается — ему теперь не посушиться? Так и сидеть поеденным, мокрым, замерзающим? А как же вскипятить воды в кружке, чтобы заварить туда зверобою с мятой и бутоном шиповника?       Он прихватил с собой компас и стал шататься по округе, выискивая кусты малины, травы, чернику, орешники, да и просто изучать местность, на этот раз внимательно глядя под ноги, и думая о своем положении. Даже на ходу насекомые атаковали, вгрызаясь прямо на лету в лоб, в нос, под глаза, и каждый новый укус подрывал в Игоре спокойствие, уверенность в собственных силах, пока он не сдался и не признался себе, что не может и не хочет оставаться здесь, жить на улице. Он чувствовал себя сгустком гнили, которая самонадеянно решила, что имеет право равняться на своего лучшего друга, на Митю, на человека, которому все нипочем независимо от обстоятельств. Это Митя может непринужденно грызть травинку, лежа на земле у костра, и не заморачиваться. Он — особенный. Недостижимый в каком-то смысле. По крайней мере, для Игоря точно недостижимый. Весь мир казался каким-то ненастоящим, отвергающим этого провонявшего болотом уродливого ребенка.       Но идти больше было некуда, и Игорь отправился обратно в город, шлепая по лужицам тяжелыми подошвами и понуро глядя в землю. На иван-чайном поле ему удалось немного отогреться под солнцем, что до сих пор стремилось вверх, к зениту. Он принял решение обойти дачи, чтобы местные не стали расспрашивать его о том, почему он так выглядит, и чтобы не указали на него бродящему где-то поблизости стражу порядка.       Но в самом городе скрываться от посторонних глаз не удавалось никак, и Игорь, избегая лишних вопросов от обычных доброжелательных советских людей, вперился под ноги и шел быстро, семеня в сторону единственной в мире улицы, куда он сейчас мог обратиться. Ему было стыдно.       Знакомая пятиэтажка с высаженными во дворе ивами встретила Игоря тишиной и прохладой тени, отбрасываемой покрывалом веток, что порой плакало каплями пены. Вот нужный подъезд — потянув за металлическую ручку на зеленой двери, Игорь вдохнул запах подъездной прохлады, а петли и пружина издали легкий скрип, отозвавшийся родным привычным эхом. Шаркая по бетонным ступенькам, он прошел мимо пролета с почтовыми ящиками и заглянул в ячейку 69: ничего не было.       Возле деревянной двери на третьем этаже Игорь остановился и обреченно постучался. Секунды ожидания растягивались в ниточку нерва, пока та не лопнула, а на порог не вышла Митина мама. В майке-алкоголичке, шортах и пучком светло-русых волос на макушке, аккуратная, красивая дама лет тридцати. Она обнимала одной рукой себя за тонюсенькую талию, а второй элегантно держала тлеющую «беломорину». Худая, астеничная и миниатюрная тетя Ира затянулась и без сантиментов, выдыхая дым, утвердительно обозначила:       — Ты промок.       Игорь подавленно опустил голову, как провинившийся щенок, а женщина отошла в сторону, пропуская его в квартиру.       — Заходи, что стоишь. Разувайся, иди в ванную, сейчас придумаем во что тебя одеть, — совершенно спокойно отрапортовала женщина и ушла вглубь жилища.       И он, когда запер дверь, остался стоять, понурив взгляд в потертый линолеум. Солнечная уютная квартира пахла сладковатым, свежим запахом и табаком, и теперь он смешался с болотным зловонием, исходящим от Игоря. Зачем он ворвался в этот чудесный мир? Как будто он оскверняет собою все то, к чему прикасается. Как будто сюда зашел самый ужасный, самый обременительный, глупый и некрасивый гость, который просто неспособен адаптироваться к нормальной жизни, который только и умеет, что отравлять семейству Жилиных воздух. Как будто он посмел набраться наглости смотреть сквозь щелочку на чужое счастье, на то, как у него никогда не случится, потому что он просто недостаточно старается, недостаточно хорош. Он этого не заслужил.       Сейчас Игорь был уязвим как никогда, и именно в этот момент в прихожую выглянул Митя. Самый сильный человек. Образец для подражания — персонально для него, конечно. Взъерошенный, как совенок, флегматичный на грани меланхолии.       — О, Игорь, привет. Ты шо, — задал вопрос, не спрашивая, Митя и подошел к другу.       Тот не ответил, продолжал смотреть на свои мокрые грязные ботинки. Уверенная рука Мити мягко обняла его за плечо, и тот сказал:       — Ну, упал и упал, подумаешь.       Ах, если бы он просто упал. Проглотив горький комок, Игорь признался срывающимся шепотом:       — Я убежал из дома.       И испуганно вытаращился своими большими карими глазами на Митю, ожидая, когда тот скажет, что он с ума сошел и выгонит обратно к родителям, однако, он, не убирая руку, тихонечко спросил:       — Что случилось?       Игорь, уже глотая слезы, приподнял левую штанину и показал чернеющую на белой коже звезду в прямоугольной рамке. Говорить он уже не мог, откроет рот — разревется.       — Ничего себе, — безэмоционально проронил Митя, потрепав друга за плечо. — Ну, ты разувайся, чего стоишь, весь мокрый какой-то, иди отмывайся, я тебе чистое занесу.       Следующие полчаса Игорь стоял в ванной под душем и разглядывал бегущие в слив мимо ступней грязные ручейки теплой воды. Сюрреализм. Он пытался вернуться назад, придти, как говорится, в себя, заземлиться, оценить узор на плитке, но все, что удавалось — это цепляться взглядом за пожелтевшие швы между кафелем, грязное белье в голубом тазу или зубной порошок, рассыпанный по полочке у зеркала. И все словно происходило не с ним, из-за стекла, из-за призмы, позволяющей видеть только нехорошее.       Одетый, умытый, взъерошенный Игорь сидел на кухне на стуле, напротив тети Иры, которая любезно заварила ему в красную кружку в белый горошек горячий чай с сахаром и сунула ватрушку с повидлом на блюдце. Первая еда за день. Митя сидел рядом, ковырялся спичкой в зубах.       — Так… И что же у тебя случилось, Игоряш? — спросила женщина.       — Я из дома ушел, — с набитым ртом ответил тот, уже спокойнее, хотя все еще с печалью в голосе.       — Понятно.       Ирина Матвеевна опустила каверзные вопросы в духе «а тебя били?» и пододвинула к себе массивный черный телефон.       — Я не могу не сообщить твоим родителям, что ты здесь, — сказала она. — Я уверена, что у тебя были причины уходить. Но ты несовершеннолетний. Я не имею права не рассказать им, где ты сейчас.       Кивок. На страх, на слезы не оставалось сил, он просто склонил голову над кружкой, как смертник над плахой. Раздался треск диска и гудки.       — Алло, добрый день, это Ирина Матвеевна, мама Мити Жилина, — начала она твердым голосом, — Алла Михална, Игорь пришел к нам.       — Так?       — Я сегодня на выходном, вы можете в любой момент подойти и забрать его.       Тетя Ира звонко чиркнула спичкой о коробок и прикурила папиросу. Митя пододвинул маме массивную пепельницу из переливчатого блестящего хрусталя.       — Так отправьте его домой.       — В смысле, отправьте домой. Он опять убежит куда-то, нет уж, я не буду брать на себя такую ответственность. Записывайте адрес и телефон. Улица Ленина, дом 35…       Игорь потупил взгляд на дно кружки и попытался сосредоточиться на чаинках, но, к сожалению, он слышал на том конце голос своей матери, которая несколько часов назад его обняла и похвалила:       — Подождите, если он к вам пришел, и вы не хотите отпускать его одного, то приведите сами.       Втянув табака полные легкие, тетя Ира выдержала паузу, шумно выдохнула серую струю дыма и, сделав голос еще суровее, спросила:       — Скажите, а у вас с головой все в порядке? У вас ребенок сбежал из дома, вы его не хотите забрать?       — Пусть идет домой!       — Он не хочет.       — В смысле, не хочет?       — Вы адрес записали? Все, ждем в гости.       Слушать дальше этот бред она не собиралась и повесила трубку. Дерзкая тетя Ира придавила к ногтю распоясавшихся Катамарановых, защитив от них их же отпрыска — Игорь восхищался этой женщиной.       — Интересно девки пляшут, — заявила она непринужденно. — Ну, Игоряш, мне очень жаль, что ты это слышал. Я, честно признаться, в шоке.       Тот неуверенно посмотрел на Митю.       — Что делать будешь? — поинтересовалась тетя Ира.       — Я не знаю.       — Давай так, я тебя никуда не выгоняю, наш дом — твой дом. Но когда за тобой зайдут…       «Если зайдут»…       Дальнейшие слова, даже такие правильные и теплые по сути, пусть и строгие по форме, стали доноситься словно через толщу воды. Игорь вновь потерял связь с реальностью и, казалось, совсем поник и обесцветился. Про такое еще говорят «над головой нависла грозовая туча». Маленький, худой, потерянный Катамаранов знал своих родителей — они за ним не придут. Они его будут бойкотировать. Молчать. Игнорировать. Он провинился — вот пускай сам теперь разбирается, раз такой умный.       — …в комнате у Мити. Понял?       — Да, — глухо отозвался он.       — А если захочешь рассказать, что у тебя все-таки произошло, то рассказывай. Все, свободны, дети мои, — закончила разговор госпожа Жилина и махнула ладонями, невербально подразумевая: «кыш отсюда, дайте маме посидеть спокойно».       — Вот и красота, — подытожил Митя и поднялся со стула. — Ты жуй. А я пошел.       — За хлебом сходи.       — Блин, мам. Не.       — Лентяй.       — Без хлеба поедим.       — А харя не треснет?       — Не.       Слушая этот приятный дружеский диалог, такой эмоциональный и живой, Игорь допил чай, доел ватрушку и пошел к раковине мыть за собой посуду.       Он хотел, чтобы его забрали домой, но и хотел остаться здесь. Каждый из вариантов был ужасен. Каждый из них — пугающий.