То самое лето

      В тот вечер к маме в гости пришла тетя с племяшками, и пока взрослые общались на кухне, Игорь с двумя старшими двоюродными братьями оставался в гостиной. Они брали его вещи без спросу, как-то подначивали, бесились, переворачивая все, до чего доходили руки, вверх тормашками. Иногда с ними можно быть рядом, но раз на раз не приходится, и сейчас, конечно, Игорь больше всего на свете ждал, когда они уже уйдут, и тихо терпел, сидя калачиком в кресле, сжавшись, как котик. Он их даже воспринимал, словно те были двумя тенями, отдаленно напоминающими силуэты родственников. Тени, что мешают наслаждаться тихим зимним вечером и нагоняют тревогу одним своим присутствием. Зашла мама, похвасталась сестре новыми белыми обоями, шепнула ценник. Тетка поохала, поахала, а мать увела ее в коридор, чтобы продолжить экскурсию по невиданным простым советским гражданам благам повседневного быта.       Примерно через час гости надели свои тяжелые бурые шубы и ушли. Игорь, осматривая бедлам, вяло и печально подобрал с ковра свою маленькую модельку самолетика ПО-2, над которой мучился с пинцетом и увеличительным стеклом очень много времени, порассматривал, покрутил ее в пальцах и вернул на место — за стекло роскошного серванта, набитого маминым хрусталем.       Игорю дали нагоняй за то, что они, дети то бишь, устроили бардак в комнате. Теперь он занимался тем, что поднимал раскиданные с дивана на пол подушки, железный конструктор (братья так ничего и не собрали, им просто было интересно посмотреть), книжки и фломастеры с тетрадями.       Когда он стоял на кухне и мыл за гостями тарелки, его вдруг окликнул голос отчима, не предвещающий по тону ничего хорошего. Он уже научился выхватывать те мизерные, еле видимые намеки на грядущую кару, поэтому успел испугаться еще до того, как фраза «Игорь, подойди сюда» закончилась.       Его ткнули чуть ли не носом в зеленую полосу от маркера на стене, как провинившуюся собаку.       — Это ты?       — Нет, я вообще там сидел.       — Врешь.       Все его слова обесценивались просто по умолчанию, потому что он всегда был плох. Врешь, баста, вот и весь вердикт. Игорь уже столько раз пытался говорить правду по-разному (потупив взгляд или напротив уверенно и бойко), и с толикой лжи и даже пытался врать от начала до конца — казалось, что вопросы о его причастности к проступку были лишь почвой для обвинений. Словно приглашение поучаствовать в игре под названием «Ты виноват», и не принять то приглашение нельзя. Даже если Игорь и выбирал молчать, его быстро заставляли разговаривать громким указом: «Отвечай».       Вот и сейчас все пошло по привычному сценарию. Обвинивший его отчим вышел в коридор.       Наступила минута той страшной неопределенности, когда было не до конца ясно, насколько сильно его отругают. Самое настораживающее — сейчас зима, а зимой ему всегда доставалось больше, чем в теплое время года. Под закрытой одеждой проще прятать синяки.       Темная фигура — такой же сгусток тени, как братья, мать и тетка, только с очертаниями отчима, — вернулась в гостиную с самым тонким ремнем из всех, что были в гардеробе родителей. Игорь боялся этого ремня, как огня. Он был самый болезненный, самый травмирующий и опасный, и теперь отчим приближался, с каждым глухим шагом, стремительно замахиваясь на ходу.       — Это не я! — в ужасе крикнул Игорь и закрыл лицо локтями. Хлесткая полоска со свистом обрушилась на его худенькое плечо, оставив багровый след, и, обвив тонкую руку, ошпарила сложенным пополам краем по уху. Не успев даже взвизгнуть, Игорь сжался в ожидании следующего удара, на этот раз по боку, вдоль ребер. Третий, под колено, сбил его с ног на ковер. По телу вспыхивали ожоги, словно очаги пожара.       — Ма-а-ам! — захлебывался он. — МАМА!       С каждой попыткой позвать на помощь удары, казалось, становились яростнее, словно десятилетнего пацана не наказывали, а пытались забить насмерть. Игорь замолчал и стиснул зубы до скрежета, обнял голову руками с уже побитыми пальцами — в этот раз садист был неаккуратен — и сжался у стены возле батареи в сопливый скулящий комок. Высокая тень хлестала его в безумном гневном срыве до кровавых ссадин, до россыпи подкожных алых капелек размером с кончики игл, но видимо поняв, что Игорь присмирел, заткнулся и принял поражение, остановилась. Тонкий ремень упал выпотрошенной змеей в ворс ковра, звякнув пряжкой возле лица заплаканного от боли и унижения ребенка.       Он даже не видел, как фигура отчима ушла за дверь. Игорь заворочался, пристраиваясь и примеряя, как бы теперь ему поудобнее сесть, и бесшумно ронял на колени градины слез, так и не сумев даже приподняться. С ним обошлись несправедливо, но куда бежать за справедливостью или хотя бы сопереживанием? Некуда.       Игорь сглотнул полынную горечь, что растеклась вязкими слюнями по носу, горлу и щекам и открыл глаза. Он заревел подушку. Ничего не болело. Синяков на пальцах нет, а все царапины, что он получил две недели назад в лесу, уже зажили.       Сев на кровать и утерев остатки соленых дорожек со щек, он огляделся. Светлая Митина комната наполнилась свежим утренним воздухом через открытую форточку. На легком ветру колыхалась тонкая занавеска, задевая собой краешек высушенного и сморщенного сборника стихов Есенина на подоконнике. По обоям и потолку акварелью разлились предрассветные розовые оттенки. С улицы пахло свежескошенной травой.       На раскладушке около окна спал Митя. Он выкинул на пол подушку и одеяло и теперь свернулся в калачик, обнимая себя, потому что все-таки, несмотря на то, что лето набирало обороты, по утрам было прохладно, и парень замерз. Свесив ноги с дивана, Игорь неуверенно встал, не до конца покамест скинув с себя те гнетущие воспоминания, и подошел к другу. Он подобрал одеяло и осторожно укрыл Митю, чтобы того не просквозило, но подушку под голову решил не класть, боясь того разбудить.       Тетя Ира тоже еще спала, поэтому юнец бесшумно умылся, оделся и прибежал на кухню, где точно никому бы не мешал. Для начала он раздвинул кружевной тюль, пропуская мягкие волны зари на глянцевую поверхность складного стола и пепельницу, что переливалась всеми цветами радуги даже без солнечных лучей. А какой она будет красивой, когда ее заласкает утренний свет! Игорь вытряхнул окурки папирос в мусор под раковиной и помыл под струей теплой воды тяжелый кусок граненого хрусталя с хозяйственным мылом, как положено до скрипа.       Ивы за окном третьего этажа плавно шелестели под легким ветром вытянутыми листочками, что порой отсоединялись от веток и начинали свое самостоятельное плавание. «Кап» иногда по асфальту, «кап» — это пена плакучих деревьев.       Какое наполненное воздухом утро. Игорь умиротворенно рассматривал двор, выуживая взглядом какие-то трогательные детали повседневного провинциального пейзажа. Ощущения безопасности, доброты и спокойствия, атмосфера чего-то очень родного и безусловного заключили его в объятия нежным коконом, и ему было так хорошо и радостно, что даже дышалось ровно и бесшумно.       От него никто ничего не требовал, но ему захотелось от чистого сердца выразить свою благодарность за то, что Жилины дали возможность прочувствовать весь спектр счастливых эмоций. Пока никто не видел, Игорь даже несколько раз не сдерживал слез от прикосновения к покою — как не сказать за такое «спасибо». Наконец-то он может уделить хотя бы немного времени на свои обычные детские грезы, не пребывая в фоновом состоянии настороженности из-за того, что в любой момент его могут выдернуть в бытовую реальность.       Он вынул из кухонного шкафчика кастрюлю, затем включил очень тихо радио «Маяк», которое уже крутило мелодию гимна, и взялся замешивать тесто из того, что было в холодильнике.       Тетя Ира просыпалась на работу в шесть тридцать утра, поэтому Игорь успел накидать с пылу с жару персонально для нее горячих оладий. Увидев, как постарался свалившийся ей на голову из чужого гнезда птенчик, женщина, почесывая нос, сказала:       — О-о-о, Игорюш, да ты молодец какой, — и заботливо приобняла ребенка за острое плечико. — Оч вкусно пахнет и выглядит. Ты хоть выспался?       А Игорь заулыбался и поплыл.       — Выспался, я рано уснул.       — Умница, — потрепала госпожа Жилина его по каштановым волосикам и отпустила, потянувшись к своей тарелке. — Я хотя бы спокойна, что мой оболтус с тобой с голоду не помрет.       — Я могу и вам приготовить что-нибудь, если надо.       — Не надо, у нас в холодильнике гречка стоит с подливкой, так себе она, правда… — пробубнила последние слова Ирина Матвеевна под нос, жуя оладью, сделала удивленное и одобряющее выражение лица, и, поставив завтрак на стол, прикурила папиросу. Она такая, вместо зарядки предпочитала табачок.       В начищенную пепельницу, заигравшую под первым солнечным лучом, упала обугленная спичка.       Через часик-второй, когда тетя Ира ушла на работу и проснулся Митя, настроение изменилось в сторону чего-то задорного, хитренького и шкодливого, потому что, жуя остывшие оладьи, тот смотрел своим словно хронически сонными глазами на Игоря, да что-то себе замышлял. То непринужденно приподняв брови макнет краешек теста в жирную сметану, то глядя в потолок поковыряет мизинцем в зубах — верный признак, что думает о чем-то очень важном, что Игорь и попытался у него выяснить.       — Нет никакого секрета, товарищ Катамаранов, пионер, комсомолец ты наш, наблюдательный такой, — протянул Митя, казалось, на автомате, что в голову шло.       — Я понял, что нет. Но ты расскажи что ли.       — У мамы завтра день рождения, — пояснил тот, флегматично нахмурился и как бы между прочим вытер руки о штаны, — пойдем мы с тобой сейчас знаешь куда…       — Куда?       — Пойдем к Кешке за лясиком. У нас сегодня по плану, — очень по-деловому твердил Жилин, — на дачи съездить, пока все на работе, и цветов с клумб у них подрезать. Гладиолусов.       — Попросить или подрезать?       Вместо ответа Митя многозначительно поковырял ногти, клюя носом себе почти в коленки, давая Игорю время подумать — если все на работе, то действительно, просить они будут или подрезать?       — Я не против приключений, — заявил Игорь на всякий случай. — Всегда готов.       Тихий хулиган в свойственной ему вальяжной манере посмотрел на друга и кивнул. Они отправились добывать транспорт за полдень — некуда торопиться, все успеется. Естественно по пути посоревновались кто перепрыгнет больше ступенек на пролете прямо у выхода из подъезда, а также кто пройдется по поребрикам дольше, не свалившись.       Иннокентий Водолаз, он же просто Кешка-очкарик, жил в том же доме, что и Митя. Игорь учился с ним в начальной школе, но потом родители решили его перевести по каким-то своим взрослым причинам, и таким образом Катамаранов очутился в классе, где познакомился уже с Жилиным. А Водолаз ему не нравился, постоянно подзуживал, обзывался за спиной, но как только ему что-то было нужно, тут же глаза сделает по банке и клянчит: «Игорь, дай списать, пожалуйста»; «Игорь, помоги после уроков подежурить»; «Игорь, дай ручку запасную». Еще в первом классе Кеша так его допек, что Катамаранов влупил ему стулом. Но не жалел о содеянном ни секунды и пообещал, что влупит еще, если будет нужно. Так они и подружились, Кешка понял, что Игоря обижать себе дороже. Считается с ним. Тот добренький, но до поры до времени.       Так вот, подарили тому самому Водолазу «аист», и сейчас, стоя в подъезде у его двери, облокотившись о стенку, Митя убеждал очкарика, почему он должен дать велосипед ему и Игорю, который молча ждал позади, покататься.       — Мне мама не разрешит… — сказал Кеша явно лукавя. Жадничает.       — Мы за черникой поедем, тебе черники привезем, — пропустив мимо ушей столь весомый аргумент серьезно гнул свою линию Митя, щелкая семечки и соря шелухой под ноги в трениках с белыми лампасами, обутый в грязные кеды. — Для зрения полезно, ты шо.       Водолаз посмотрел на Игоря через плечо Жилина — тот в начищенных ботиночках, шортах, зеленой рубашке, ходит медленно туда-сюда, руками машет, ждет, когда Митя разберется. В потолок посматривает, губы поджимает в нетерпении.       — Черники…       — С сахаром стрескаешь, мать угостишь.       Нашел-таки Митя ключик к Кешиному сердечку, залез-таки ужом в чужое доверие: уж очень очкарик был маменькиным сынком. На предложение угостить ту привезенной лесной ягодой он очень быстро выгрузил с балкона свой голубой велосипед, и не прошло и получаса, как Митя крутил педали и шелестел колесами по асфальту, а Игорь крепко держался за друга, сидя на багажнике.       Их путь вел к дачам, но не тем, где Катамаранов вывалялся в болоте, а в другой стороне от города и значительно дальше по расстоянию. Они ехали мимо старого кладбища со скромной церквушкой, выкрашенной в хилый небесный цвет; мимо железнодорожных путей с деревянными переездами и громкими объявлениями женским голосом, слова которых не разобрать; мимо разливайки под названием «ТрактирЪ» и сгоревшего неподалеку от нее когда-то роскошного барского дома; и так до зеленых холмистых лугов, где паслись черно-белые буренки. Под легким ветром шелестели редкие березы, качая тонкими ветвями то туда, то сюда.       По ухабистой колее ехать было уже сложнее, и Митя катил «железного коня» рядом с собой.       — А почему именно ворованные цветы? — решился спросить Игорь.       Друг видно хотел ответить, но все никак не мог подобрать слова и молчал, лишь вздыхая и осекаясь. Юный Жилин остановился, почесал нос и пошел дальше, шаркая по пыльной дороге и пачкая носки кед.       — Потому что гладиолус.       — Ну, что ты… — расстроился Игорь.       Митя не стал вестись на обиду и рассказывать то, что решил попридержать при себе, но протянул к нему через «аист» крепкую ладонь и мягко потеребил за плечо и рукав рубашки, прося таким образом не дуться. Ему повезло с другом, Игорь был очень чувствительным к людям и понятливым, и не настаивал. Лишь аккуратно перехватил Митину руку и пожал ладонь — мир.       Они, сколько Игорь помнил, вообще почти не говорили, и вовсе не из-за того, что не было общих интересов, а наоборот — им незачем. Катамаранову было настолько комфортно находиться рядом с Митей, и они настолько тонко друг друга понимали, что слова только загрязняли воздух и создавали белый шум. Обходясь лишь односложными фразами и какими-то шутками на досуге, Игорь и Митя прекрасно общались, хоть со стороны это и выглядело несколько странно для таких еще маленьких ребят. Меланхоличный флегматик Жилин и вечно восторженный улыбчивый Катамаранов — нашлись, объединились, стали ближе, чем порою друг другу бывает кровная родня.       Выбрав участок на окраине улицы на верху холма, Митя остановился. Приминая синими кедами одуванчики, паренек топтался около забора, выглядывая сквозь щели между досок то, что хотел. Кажется, нашел, но калитка оказалась заперта.       — Ты перелезешь? А я на другой пойду, — сказал он.       — Ну, перелезу…       — Тебе помочь?       — Сам справлюсь.       Конечно же, Игорь хотел бы, чтобы Митя ушел (ага, как же, тот смотрел, жуя травинку, рядом), чтобы не показывать ему свое фиаско — лазил Катамаранов слабовато, поэтому его попытка увенчалась не только, естественно, успехом, но и падением, благо невысоко лететь было. Понасажал заноз в ладони, поцарапался о доски, краем штанины зацепился и неуклюже рухнул. Кажется, Митя хмыкнул. Отряхнув пыль размашистыми хлопками с шорт и рубашки, Игорь осмотрелся. Тропинку через участок, что застелили линолеумом, облагородили по обеим сторонам кустами белых роз и шиповниками. Поодаль стеклянные парники. Домик дачный небольшой, но накрепко сколоченный, украшали наличники на окнах и клумбы у крыльца из разноцветных автомобильных покрышек с нарциссами, тюльпанами и маками. Заветные гладиолусы сквозь буйную садовую растительность Игорь заметил не сразу. Те колыхались на легком ветерке за домом, разноцветные, всех сортов — желтые, розовые, голубые, белые, сиреневые… Туда он и направился. Проходя мимо окна поднял взгляд: белое кружево тюля и керосиновая лампа с начисто отмытой колбой. Как по-простому, но как уютно.       А под окном стояла сколоченная лавочка, под которой хозяин спрятал свои здоровые резиновые сапоги, какие-то оранжевые эмалированные миски да консервную банку из-под шпрот с окурками. Такой привычный пейзаж. Игорь удивлялся насколько же все у людей одинаковое внешне, и какие они все разные, и подумал о тете Ире, ради которой Митя решился на эту авантюру.       В ладошке Катамаранова, как только тот зашел за дом, чикнул перочинный ножичек, и вот мальчишка уже рассматривает и выбирает самые красивые гладиолусы. А выбирать было из чего! Митя, наверное, парочку всего заприметил, что торчат из-за угла, а тут их целая… Целая стая! Кто бы мог подумать. По всему заднему двору до самых покосившихся старых досок, что служили оградой участка.       Замешкавшегося Игоря вернул с небес на землю скрип калитки — во двор кто-то зашел. У парня оборвалось все внутри: сейчас поймают и лупить будут.       — Дядь! — вдруг раздался звонкий оклик Мити с улицы, — Дядь, помогите велосипед починить?       Вжавшись, держась ладонями за стенку дома и застыв, Игорь вытаращил глаза и ждал. Он же слышал, что Митя ушел искать другой дом. Неужто заметил дядьку и вовремя сообразил прикрыть друга? Если это так, Игорю никак нельзя прошляпить этот шанс на спасение.       — А шо у тебя с велосипэдом? — ответил Мите добродушный мужской голос с украинским акцентом.       — Цепь отвалилась.       — Так ты шо, не знаешь что с ней делать?       — Не знаю, дядь, недавно велосипед подарили, я не разбираюсь. Пока что. Поможете?       Ай да Жилин, ай да хитрюга! Заслышав, как тяжелые взрослые шаги отдаляются к калитке и начинают шаркать по щебню и пыли, Игорь дернулся было в сторону забора, словно в секундной панике, но передумал тотчас. Невиданная дерзость и дух бунтарства, что-то невысказанное и накопившееся загорелось внутри юного Катамаранова во имя добра и тети Иры, и несмотря на риски и опасность, он неожиданно для себя начал выхватывать и срезать цветок за цветком, прорежая сад, но в то же время придерживаясь рамок собственного выбора оставаться совестливым пионером и не жадничать. Срезал Игорь охапку стеблей и метнулся от дома: тоненький и худенький мальчишка легко пролез в узенькую щель между землей и косым забором заднего двора, испачкавшись, и побежал по изумрудному склону холма навстречу распахнутому настежь пейзажу с бескрайним голубым небом и гигантскими кучевыми облаками, что поднимались из-за горизонта. Словно целый мир испарялся клубами мягкого дыма, подсвеченного нежным розовым кантом начинающегося заката.       Шелестя черными ботинками по ковру клевера, осоки и люпинов, что разрослись до пояса, Игорь легко, словно невесомый, несся вниз, пока не остановился, чуть еще топчась по инерции, посреди бескрайнего луга, с восторгом замерев с поднятой к небу и облакам головой, с этой охапкой гладиолусов, среди кланяющихся на теплом ветру фиолетовых цветущих огоньков. Запахи свежего и постепенно влажнеющего простора сперли дыхание. В этот самый миг, а может и не миг, может, и целую вечность, Игорь просто смотрел на красоту природы и вдохновенно верил в то, что все будет хорошо, что все будет хорошо. Все будет хорошо.       Позади неторопливо подходил и Митя с велосипедом, улыбаясь Игорю, и Игорь, обернувшись, тоже радостно расплылся, обнажив белые зубки. Опять они поняли друг друга. Это была отличная командная работа. Неужели есть хоть какие-то сомнения в том, что умный тихушник Митя сам снял ту цепь со «звездочки»?       — Ты, я смотрю, не растерялся, — сказал Жилин, кивнув на цветы, и положил «аист» в траву.       — Это ты не растерялся.       — Я да… Я не растерялся. Сколько ты подрезал? Два… Четыре…       — Восемь. Четное, — Игорь сперва нахмурился, но его тут же осенило и он затараторил, — а давай три Водолазу подарим? А то мы пообещали ему черники, но она же еще не созрела. А так хотя бы цветов красивых принесем. Чтобы он не обиделся.       Митя на то пожал плечами — а почему бы и нет? Принесут.       И они остались так стоять, рассматривая метаморфозы колоссальных облаков. Как практически неподвижные взбитые сливки заворачивались в новые холмы. Медленно, размеренно, грациозно и внушительно. Настоящие небесные воздушные замки.       — Мить… А что мне делать, когда начнется сентябрь? — вдруг обеспокоенно спросил Игорь, словно над ним тотчас нависло вороново крыло неизбежности и рока. Мимика стала резче, движения сковали невидимые цепи, а в глазах промелькнул страх: «Что же я наделал…».       Но вместо объяснений и пугающих нравоучений Игоря мягко заключили в дружеские объятия, такие родные, теплые, и от звенящей невидимой угрозы осталась лишь рваная золотистая паутинка, опавшая на краешки листочков, трав и цветков люпинов кружевом заходящего солнца. Нет никакого черного крыла, нет тревоги. И вообще — ничего страшного нет.