Посиди со мной?..

      Они находили шкурки повсюду. Твердую, с острыми сколами шелуху. Новая страсть Рафаэля. Страсть того, кого вечно было в последнее время не найти. Микеланджело наступал на скорлупки в кухне — пол вокруг стола то и дело оказывался засыпан мелким крошевом. Леонардо вытряхивал коричневые осколки даже из своей кровати. Донателло смахивал кожуру с приборной доски в панцеробусе. Майки иногда заставал Рафаэля на кухне. Натянув на себя какой-то бесформенный, крупной вязки болотно-зеленый свитер, мутант сидел за столом. Сгорбившись, как наркоман, над мешочком орехом. Ловко орудовал ключом. Вставлял в щель, поворачивал. Раздавался сухой треск. Ссыпалась на стол скорлупа. Мутант осторожно клал на столешницу очередное белое с желтоватым отливом ядрышко. Тянулся за следующим…       — Суко-о-обака, — выправился Леонардо, не позволявший себе ругаться в присутствии младших. Стоя на одной ноге, из ступни второй пытался вытащить впившийся осколок ореховой шелухи. Майки заглянул ему через плечо. Острый кусочек воткнулся аккурат под большой палец.       — Мне кажется, он получает удовольствие от самого процесса. Видел, пока он не переколет весь пакетик, не остановится? — задумчиво протянул ниндзя.       — Это уже какая-то мания, ты не заметил? — рыкнул лидер, ковыряя ногтем осколок. Вытащил. Ладонью стер выступившую кровь.       — Заметил. А еще мне интересно, куда он уносит колотые орехи. Не голубям же скармливает! Если только не задался целью вырастить их до размера индеек на День Благодарения.       — Я даже прятал от него ключ! Но он где-то нашел второй!       — О, я сейчас расскажу тебе захватывающую историю… может, заклеить тебе ногу пластырем? — Майки уселся за стол. Леонардо отмахнулся; младший пожал плечами — мол, как хочешь. — Когда ты спрятал ключ, он попробовал колоть орехи, вставляя между косяком и дверью. И…       — И сорвал дверь с верхней петли! — Леонардо все-таки полез за аптечкой. — А я еще думал, почему он не сумел мне толком объяснить, что произошло. Ну-ну, и что же дальше?       — А дальше была идея на миллион: раскусить скорлупу.       — Та-а-ак, — лидер взглянул на брата. — Чем дело кончилось?       — Сломанным зубом и ругательствами Донателло. Он сделал Рафу новый ключ. Чтобы тот не дурковал.       — Это уже действительно странно. Чтобы Раф так увлекся настолько глупым занятием… Сколько он уже сожрал этих орехов за последнее время? Он же их ест?       — Не знаю. Не наблюдал за поеданием. — хмыкнул Майки. — Точно видел, что чистит. Но ест ли…       — Я бы обвинил в происходящем его хронические недосыпания, — сердито фыркнул Леонардо. Но Микеланджело слышал: за показной досадой скрывалась тревога.       Рафаэль действительно почти перестал нормально спать. Он занимался ночами чем угодно, но только не сном. Его можно было обнаружить везде, но не в спальне. Он засыпал ненадолго, на несколько минут, и только в чужих постелях. Отсюда скорлупки в комнатах братьев, потому что он взял привычку тягать орехи и ключ с собой. Характер у него стал намного сложнее, чем раньше. Он не кидался на родных, не психовал… только настроение каталось на каких-то убогих качелях: из бурного возбужденного состояния в совершеннейшую апатию и обратно. С этим мириться оказалось еще сложнее, чем с психами. Орущий Раф — дело привычное. Молчащий Раф, хрустящий своими дурацкими орехами — что-то невыносимое.       А иногда мутант исчезал. Молча уходил из убежища, никого ни о чем не предупредив. Где пропадал — неизвестно. Когда собирался вернуться — непонятно. Микеланджело видел, что с братом что-то происходит, но тот упорно не то чтобы избегал разговора — даже не давал возможности его начать. Он смеялся, шутил или ворчал, упорно ускользая всякий раз, как младший собирался расставить точки над «i» в присутствии Леонардо. Словом, что-то выяснить становилось невозможно.       — Мне кажется, пора с этим ореховым психозом что-то делать, — заметил Лео, залепляя пластырем царапину. — Или хотя бы научить его подметать за собой…       — Я тоже так считаю, — кивнул Майки. — Про психоз. Именно поэтому я подложил ему в поясной карман трекер. Здорово, правда? — достал из кармана продвинутый черепахофон (новая игрушка талантливого Донателло) и полез в настройки. Долго что-то искал, а потом показал Леонардо карту города. Лидер прищурился.       — Бруклин Хайтс? И что он там делает? Смотрит на баржи в заливе Аппер Бей?       — Предлагаю тебе подождать его дома — на всякий случай, если вдруг разминемся. А я попробую встретиться и узнать, что происходит.       Микеланджело лгал Леонардо. Спокойно лгал, не смущаясь и не краснея. Выйдя из дома, он отключил датчик слежения и спокойно поднялся на поверхность. Мутант знал, что брата нет на набережных, нет в доках, нет на пирсах. Там несколько дней назад они — Майки и Раф, вдвоем — оставили маячок, чтобы домашние могли выдохнуть. Чтобы думали, что держат руку на пульсе. Что в любой момент могут отправиться за Рафом и привести его домой. Эта иллюзия действовала на Леонардо и Донателло успокаивающе, благостно, как хорошее лекарство. А им с темпераментом давала неограниченную свободу передвижений. И многочасовые встречи за пределами Бруклина. У озера в парк Хайленде. Место встречи — всегда одно. Вместо приветствий — короткий обмен. Майки менял стаканчик до одури сладкого шоколадного капучино на горсть чищенных орехов макадамия. И братья в молчании отправлялись на ночную прогулку. Джамайка-авеню… Бульвар Хайленд…       Скрываясь в темноте, Рафаэль иногда останавливался. Привалившись к дереву или чьему-то забору, подолгу смотрел на ночные дома. Микеланджело знал, что его привлекают ярко освещенные окна, и мутант с каким-то напряженным вниманием наблюдал чужую жизнь. О чем-то размышлял, потягивая приторно-сладкий кофе.       — О чем ты думаешь? — Майки без стеснения присел на темное крыльцо одного из домов. Проследил взгляд Рафаэля. Тот рассматривал ярко-желтый прямоугольник окна. За тонкими шторами двигались люди, глухо доносилась бубнежка включенного телевизора. На мгновение шторы дрогнули; показалась тонкая голая женская рука, захлопнула приоткрытое окно.       — Не знаю, — тихо отозвался брат. — Мне… мне тесно. В собственной шкуре тесно. Я чего-то хочу. Бежать куда-то. И чем дальше бегу, тем мне… неспокойнее. — Глотнул, замолчал.       — А зачем ты смотришь в окна? Тебе нравится их скучненькая серая жизнь?       — Да, — мгновение подумав, отозвался хулиган.       — Ты что, серьезно? — Майки с наслаждением лопал орехи. У него никогда бы не хватило терпения столько времени щелкать их. У Рафа уже мозоли появились от ключа…       — Иногда мне кажется, что я бы тоже так смог. Чтобы было ровно и скучно. Чтобы все было предсказуемо. Чтобы все было понятно. Я был бы — как они. Работал офисным клерком. Купил в кредит домик в белом сайдинге. Развел газон и какие-нибудь чахлые розочки. На завтрак выпивал чашечку кофе, на Рождество ездил к родителям за город… Самым серьезным выбором было бы, что купить вперед: стиральную машинку или взять кредит на газонокосилку. А еще за какую партию опустить в ящик избирательный бюллетень… Но…       — Но? — Микеланджело не смог даже улыбнуться. Ему никогда не приходило в голову ничего подобного. Он даже не задумывался о том, что такой сценарий мог бы однажды с ним случиться. Не потому, что младший откровенно тупил или не обладал должной фантазией. Нет. Он просто не представлял — и все. Как не мог представить Донателло человеком. Как не мог вообразить Леонардо в мини-юбке. Как… да какой еще бред придумать? Нет, придумать-то было можно, но это все было как-то слишком. Слишком несуразно.       — Но мне как будто не хватает места для такой мечты. Мне внутри себя тесно. Я ненавижу иногда себя за это.       — Выражайся яснее, — Майки жевал орехи. — За что?       — За то, что я не могу так, как все. Не могу успокоиться. Не могу приноровиться к одинаковой, однообразной жизни. Чтобы дни — как близнецы. Чтобы у меня внутри (не отдавая себе отчета, потер грудные пластины) стало тихо. Тихо, как в заводи… Как в озере. Когда через прозрачную воду видно дно. Я хочу все о себе знать! И успокоиться уже наконец…       — Ты все время примеряешь на себя чужие сценарии, в то время как это совершенно бесполезно. Остановись, Раф. Перестань заниматься этой ерундой. Ты высматриваешь в окнах идеальную жизнь. Но это — чужая жизнь! Она ни разу не твоя. И откуда ты знаешь, может быть, многие из них с наслаждением променяли бы свои бытовые нужды на твои приключения?       — Ты не соображаешь, — Раф даже не взглянул на него. — Я очень устал. Я хочу побыть в покое. Хотя бы недолго. Мне нужен отдых, понимаешь?..       — Понимаю. Но ты подразумеваешь под отдыхом совсем не то, что они, — кивнул на дома. И, помолчав, предложил: — Хочешь, я буду гулять с тобой? Каждую ночь? Пока ты не отдохнешь?       — Не хочу тебя напрягать, — отозвался Рафаэль, но в его голосе прозвучала надежда. Микеланджело только улыбнулся.       — Договорились. Исходим пешком весь Квинс-Каунти, пока ты не обалдеешь от этих ванильно-приторных домиков и шаблонных семей в окнах. Но учти, просто так бродить я с тобой не буду! Орехи. Как минимум.       Рафаэль насмешливо фыркнул. Полез в поясной карман, зачерпнул горсть и отсыпал в подставленную ладонь брата. Взглянул спокойно, привычно — прямо в глаза. И снова отвернулся, разглядывая ситцевые, жаккардовые, вельветовые и шифонные занавеси внутри светящихся оконных прямоугольников. Искал ответ на свои вопросы, но Майки понимал — все, что нужно, Раф знает и так. И найдет однажды в своей собственной душе. Да, иногда он превращался во что-то недоступное, далекое, озлобленное. Да, терял себя — даже чаще, чем это было позволительно. Но всегда находил. Поэтому младший удобнее оперся панцирем о чужую дверь. Терпеливо ждал. Ел орехи. И молчал.