Посиди со мной?..

      Прислонившись спиной к по-весеннему холодной стене, запрокинув голову, он смотрит вверх. В узкую расщелину между домами. В черное, забрызганное звёздами небо. Горчит табачный дым — давно не курил. Давно его никто не доводил до припрятанной в нижнем ящике комода пачки. Откровенно говоря, только одно существо всегда и доводило. И до сизых сигаретных клубов, и до мерзко-горчащего виски. Затянувшись, Рафаэль вспоминает спокойный взгляд голубых глаз. Холодный. Как пейзажи Арктики. Такой же прекрасный. Такой же равнодушный. Какого хера по его радужке еще не ходят пингвины?.. Выдыхая дым, печально усмехается:       — Сука, а…       Сердца его братьев гранили гномы. Из алмазов. Твердыми, красивыми и блестящими. Не разобьешь. Даже не поцарапаешь. Его, Рафаэля, сердце, похоже, лепили черти. Не то из глины, не то просто из гов… из того, что под руку подвернулось. Чего уж там. Лепили мягким, податливым. Лепили его легко прирастающим, пускающим корни в то, что было любимо — сейчас ли, всегда ли — не важно. И кровоточащим, когда по этим корням кто-то со всей силы лупил алмазным кайлом. Как вот… Рафаэль затянулся. Выпустил дым через ноздри; горло обдирало теплой горечью.       — Когда я уже перестану наступать на грабли…       «Мне чужда такая ярая привязанность, я легко всех отпускаю».       Они снова говорили о каких-то нормальных вещах. О простейших бытовых. О собственных мыслях и реакциях на поступки других. Сидели на кухне за вечерним чаем. Уютно и по-домашнему. Высказывали мнения, каждый не упорствовал, не стоял на своем. Трепались. Все как обычно, все так легко, все так запросто. И — так запросто Раф оказался выбитым из равновесия. Его снова уложили на лопатки, еще быстрее и проще, чем на тренировке. Конечно, он не подал вида, он проглотил все, что ему сказали. Ухмылялся, шутил, скабрезничал — и вообще, вел себя как всегда. А мысли крутились вокруг одной-единственной фразы. Ему казалось, что он выдает себя: глаза, кажется, остекленели. Но, конечно, этот долбанный благословенный Ледовитый океан ничего не заметил. Он просто отправил Рафа куда-то на самое дно, под свои льдины, и остался ровно-спокоен. Раф — как всегда. И он — как всегда.       Рафаэль полез за второй. Раскуривая, глядел себе под ноги. Когда он уже перестанет думать? Думать, что хоть что-то в этой жизни знает… Никогда, наверное. Тварьская самоуверенность. Только столкнувшись с обратным, он начинал понимать, насколько рассчитывал быть нужным. И тут же видел, насколько был не нужен. Ему хотелось занимать какое-то место. Вмерзнуть хоть в один айсберг этих чертовых глаз. Не выходило. Он снова утонул. С одного выстрела. А-1. Убил.       В безвольно повисшей руке дымилась недокуренная сигарета. Оказывается, слова — это очень больно. Особенно если сказаны как надо. Кем надо. Когда надо. Секрет успеха: что-то простое и очевидное в самый неожиданный момент. Тихо и как само собой разумеющееся, глаза в глаза. Чтобы не оставить ни одной зацепки, никакой надежды на «я тебя неправильно понял». Судорожно вздохнув, Раф жмурится. Глину в грудине за пластроном кто-то медленно подогревает на адской горелке — до жижи, до пузырей. Пусть себе. Затвердеет, наконец.       Ничего не произошло. Просто он теперь знал, что в любую секунду его могут — нет, не послать. Отпустить. Звучит красиво. Благородно. Отпустить. Отпустить на хер.       Он почти нежно улыбается в ночь. Давно пора перестать претендовать на что-то и, самое главное, на кого-то. Нужно верить только в то, что произносят чужие губы, и упорно игнорировать то, что поселилось в собственном сердце. Ничего хорошего там еще не было. По крайней мере, ничего, что сделало бы Рафа по-настоящему счастливым. Кроме ледяной воды. Когда она уже превратит и его в ледышку? Он улыбается.       — Не пошел бы ты сам на х…       Где-то протяжно сигналит автомобиль, топит его фразу в визге тормозов. Рафаэль тушит бычок о стену. Нужно уметь отпускать. Он попробует научиться. Прямо сейчас.