Семейные узы

— Какого хрена, Голубин? Опять нажрался? — Нет, — голос в трубке приглушенный и тихий, но точно трезвый, — с чего ты взял? — С того, что ты звонишь мне только ночью и только по пьяни, сейчас как раз два часа, так что… — Я не пью. Давно уже. — Отрадно слышать, — хмыкнул Артём, — позвонил, чтобы мне это сообщить? — Нет… — в трубке послышался глубокий вздох, — ты, наверное, уже слышал последние новости… про меня и… — Ты думаешь, мне совершенно нечем заняться, кроме того, как отслеживать твои бесконечные инфоповоды? — усмехнулся Шатохин, который как раз занимался тем, что кидал мячик собаке, которая приносила его обратно, и так уже сорок минут. — Мне не интересны все эти сплетни, Голубин. — Это не сплетни. Сердце Артёма тревожно ёкнуло. Он догадывался, что такое возможно, но мысли о новой реальности гнал прочь. — У меня оказывается и правда есть сын. Какое ему дело, собственно? Однажды Голубин обзаведется семьей, это было понятно и раньше, а сейчас вот время пришло, и пусть, что такого-то, Шатохин не имеет к его жизни уже очень давно никакого отношения. Всё закончено, стерто и быльем поросло. — Поздравляю, — выдавил из себя Артем, — мне-то к чему вся эта информация? Нахуй мне нужно было это в два часа ночи услышать? — Не знаю, — Глеб в трубке шумно вздохнул, — просто хотел, чтобы ты правду от меня услышал, а не от кого-то третьего… — Ну. И дальше что? Женишься? И меня на свадьбу пригласишь? — выпалил Артём. — Мне уже пора гладить костюм друга жениха или чё? — При чём здесь это, — Глеб насупился, — не будет никакой свадьбы. Я только о ребенке хотел тебе донести. Думал, будет лучше, если ты узнаешь от меня… — Да мне-то что? Да мне вообще похуй! — Шатохин повысил голос, тот у него задрожал немного, выдавая истину — на самом деле ему никогда не было плевать на всё происходящее в жизни Голубина. Глеб молчал, задетый этими словами, в то время как Артём отчаянно пытался выровнять сбившееся дыхание, но трубку никто из них не бросал. Наконец, Глеб прервал затянувшуюся паузу: — Всё еще злишься на меня, да? — Вот ещё, — возмутился Артем. — Нет. Нет. Не знаю… — Нам нужно встретиться, — заявил Голубин, — утром буду в твоем городе. — Это не повод, — отрезал Шатохин, — нам встречаться и видеться, ты сто раз был в моем городе и… — И ты каждый раз уезжал — за город, в лес, на какие-то, блять, острова, первые попавшиеся билеты на самолет брал и сваливал… — Не слишком ли ты много о себе возомнил, Голубин, что думаешь, что я от тебя скрываюсь? — ядовито поинтересовался Артём. — Так совпало.  — Слишком много у нас совпадений… — И что? Что тебе вообще надо от меня? Чего прицепился? Теперь еще с ребёнком своим… Что ты от меня ждешь? Советов по воспитанию? — Возможно, — сразу же оживился Глеб, — я ни о ком в жизни не заботился никогда, а ты с Иветтой так носишься, как… — Ты совсем рехнулся уже, Голубин? Собака и ребенок это разные вещи, абсолютно, их даже сравнивать нельзя, и близко не похоже… Иди, иди на свое место! — Артем попытался выпихнуть собаку со своей кровати, которая уютным клубочком укладывалась под боком у хозяина и никак не могла взять в толк, почему тот прогоняет её с законного места куда-то на пол. Артём прикрыл ладонью трубку и начал уговаривать: — Иди на свою лежанку, девочка, ты не должна тут спать… Ты избалованная, да, и я сам виноват, но… Место, Иветта, где твое место! — Артём попробовал изобразить командный голос, но собака только посмотрела на него недоумевающе черными бусинками глаз и положила голову ему на бедро, чем окончательно его победила. — Ладно, ладно, — Шатохин погладил её, потрепал за ушком, чувствуя, как накатывается невольно привычное уже чувство одиночества — всё друзья его уже выросли из бесконечных тусовок, всё чаще они остаются дома, с женами и детьми, а у него самого что? У него — только Иветта… Но это не даёт права Голубину говорить, что он носится со своей собакой, как с детем малым… Кстати, он еще там? — Ты здесь еще? — окликнул он в трубку. — Здесь. Слушаю, как ты нянькаешься с Иветт… — Бля. Слушай, Фар, я не хочу с тобой встречаться и не хочу тебя видеть, я не знаю, нахуя ты мне звонишь и чего ты этим хочешь добиться… — Мне нужна твоя поддержка. — Тогда ты точно не по адресу обратился, позвони друзьям своим, если они у тебя не все еще разбежались… — Я звоню, потому что мне нужен конкретно, именно ты, — выпалил Глеб, — я никогда думать о тебе не переставал. И я понять не могу, почему мы не можем просто встретиться, один-единственный блядский раз увидеть друг друга… Даже, если с твоей стороны всё в прошлом, даже, если ты меня давно позабыл уже, я не понимаю зачем нам хотя бы дружеские отношения гробить… — Как раз-таки потому, — прервал его сбивчивую речь Артём, — что для меня ничего, к большому моему сожалению, не в прошлом, потому, что, чтобы тебя забыть, мне нужно выключить нахуй голову, потому, что думать я о тебе, увы, ни на день не переставал, нам и не нужно видеться…— выговорил Шатохин и устало прикрыл ладонью глаза. — Тем, но если это так… — взволновано заговорил Голубин с такой надеждой в голосе, что у Артема екнуло сердце, поэтому он поспешил резко бывшего друга оборвать: — Прошлое должно оставаться в прошлом, Глеб. Рану не зашить, возвращаясь к тому, кто её нанес, правда же? Доморощенный ты наш философ, сам же всё прекрасно понимаешь… — Но Тём… Шатохин нажал на отбой, выключил трубку и вытянулся на кровати ничком. Совместное их прошлое было как болото, из которого чем яростнее пытаешься вырваться, тем быстрее оно тебя засасывает обратно, но сдаваться Артём вовсе не собирался. Он планировал уехать — да, снова, и похуй, что Глеб думает, будто Артём от него каждый раз сбегает, может, это действительно так, и что же — лучше пусть так, чем то, чем может обернуться их встреча. Первая, за почти три года — Артём всё еще не был уверен, что сможет спокойно это перенести. После их окончательного разрыва он жил по принципу «если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось», поэтому всеми возможными путями, всеми правдами и неправдами умудрялся избегать встречи с бывшим. Они всё-таки, как никак, вращались в одной тусовке, их часто приглашали на общие мероприятия и концерты, и фонить и сливаться было ой как непросто, но до сих пор у Шатохина отлично получалось. Первое, что он всегда делал, получая приглашение — спрашивал — «а Фараон там будет?». И если ответ был положительным, то Артём наотрез отказывался от любых, даже самых выгодных, предложений. Все это уже выглядело довольно странно и вызывало у окружающих определенные вопросы, но Артему было всё равно — главное, не видеть Глеба вживую, главное, не смотреть в глаза, которые имеют такую необъяснимую над ним власть. Заглянуть в них — и забыться, потерять силу воли, потерять себя. Всего этого Шатохин себе позволить не мог. Поэтому он планировал ранним утром уехать из города — пока еще не знал конкретно куда и к кому в гости можно напроситься, но, даже если бы никого не нашлось, Артем уехал бы куда-нибудь один — в Кронштадт или в Комарово: бродить одному, смотреть на воду, не думать о Глебе, не вспоминать. Но сначала надо было выгулять собаку, поэтому пролежав без сна до шести утра, Артём принялся будить свою лентяйку и собираться на прогулку. Петербургское лето было привычно ветреным и прохладным, поэтому Артем накинул куртку. Затем он засунул в рот первую утреннюю сигарету и вышел на улицу. Место перед подъездной дверью было перегорожено огромным черным внедорожником, и Артем едва не задел его блестящий бампер дверью. Ему хотелось пиздануть автомобильному хаму по колесам и разбить пару фар, но было как-то муторно и лень, поэтому он просто прошёл мимо, бросив уничижающий взгляд. Но, увидев за тонированным окном Глеба, замер на месте, глядя на него во все глаза. Стекло бесшумно опустилось, и в проеме показался Голубин — сонный, взъерошенный, до невозможности, до тошноты милый. — Привет, — голос хриплый, как после сна — очень некстати вспомнилось Артёму то, сколько сотен дней его утро начиналось с этого голоса — неужели он спал прямо тут, в этой машине? — И давно ты здесь? — только и смог выдавить из себя Шатохин. — С двух часов. С тех пор как мы с тобой поговорили, — Глеб потер покрасневшие веки, провел пальцами по коротким, топорщащимся волосам, — садись, Тём. — Ты меня караулил здесь что ли? — ошарашенно спросил Шатохин, не чувствуя, как отчаянно тащит его Иветта поближе к кустам, желая справить свои нужды. — Да. Не мог позволить, чтобы ты снова ускользнул, — видя, что Шатохин вовсе не собирается к нему в машину лезть, Глеб открыл дверь, вылез, встал напротив обескураженного парня. — Ты же собирался, да? Не отвечай, знаю. Он оглядел скромную пятиэтажку, в которой когда-то они жили вместе и которая с тех пор ничуть не изменилась — только может еще сильнее обветшала, — и тяжело вздохнул. — Ты всё так же здесь и живешь. Мне давно нужно было самому к тебе приехать. Поглядел на мятущуюся на поводке Иветту и предложил: — Хочешь, я её выгулю, пока ты будешь собираться? Артём опомнился, быстро головой замотал: — Не... — Тогда спусти её с поводка хотя бы, видишь, как она просит… На автомате Шатохин послушался: нагнулся, отстегнул ошейник, и собака сразу же рванула к кустам, радостно виляя хвостиком. — Хорошо. Мне всё равно нельзя от машины отходить, у меня тут, вот — ценный груз, — на этих словах Глеб открыл заднюю дверцу машины, и перед глазами Артема предстала следующая картина: в детском кресле спит, нахмурив белесые бровки и выпятив нижнюю губу, Глеб — только очень-очень маленький. Целая буря взметнулась в душе у Артема — до этого он мог только предполагать, какие чувства вызовет у него сын любимого человека (живое свидетельство его измен), но неожиданно всё, что он почувствовал в тот миг — это умиление, радость, а еще искреннюю, чистую, слепящую нежность. Он смотрел на малыша и не мог отвезти взгляд. — Похожи, — произнес он еле слышно, практически себе под нос, но Глеб услышал. — Знаю, — он кивнул, — я сначала хотел днк-тесты делать и всю вот эту муть, но, когда увидел его… тут никакие, блин, тесты не нужны… — Поздравляю. — Угу. Артём перевел взгляд на Глеба, который глядел на него с какой-то невнятной надеждой, и выпалил: — А ты не подумал пустой своей головой, что ребенку в машине ночевать не стоило, а? Но в ответ на это обвинение Глеб почему-то улыбнулся: — Не подумал. Вот видишь насколько мне помощь нужна. — Но здесь ты её не получишь, — снова завел старую песню Артем, но уже не так уверенно, как по телефону — под взглядом этих ласковых, горящих глаз говорить грубости оказалось не так просто. Все как Шатохин и предполагал. Увидев вживую Глеба, он расплавится, потечет, как мороженное, а тут он еще и сына притащил… Безумие какое-то. — Иветт! Ко мне, живо! — выкрикнул Артем, надеясь забрать собаку и вернуться в свое убежище — в квартиру, переждать этот ураган там, закрыться на все замки, и к себе Глеба больше никогда не подпускать. Но коварная Иветта, вместо того, чтобы подбежать к хозяину, внезапно кинулась на Голубина — даже на лапы задние встала, а передними — грязными, начала приветливо лупить его по животу. Нельзя было сказать, что она была всегда настроена благодушно, чужих обычно она сторонилась, но каким-то неведомым образом, внутренним собачьим чутьем почувствовала, что Глеб здесь никогда чужим не был. — Нельзя! — стараясь звучать грозно, окрикнул Артём пса. — Испачкаешь! Плохая девочка! — Хорошая! — Глеб расплылся в улыбке и, опустившись на корточки, начал собаку гладить и трепать, не обращая ни малейшего внимания на то, что она своими лапами оставляет следы на его модной черной майке. Видя, как они ластятся друг к другу, Артем не смог им помешать, но, когда Глеб начал собаку в нос и лоб нацеловывать, попросил: — Хватит уже, а… Глеб послушался, отпустил собаку, которая вдруг начала активно принюхиваться и настороженно оглядываться — в поле её зрения попал спящий ребенок, и она запрыгнула к нему на заднее. — Она не тронет, — поспешил заверить Глеба Артем. — Знаю, — Голубин наблюдал за тем, как Иветт очень осторожно втягивает носом воздух и с любопытством поглядывает на малыша, потом перевел взгляд на растерянного Шатохина, которому очень хотелось покурить, но сделать это при ребенке, пусть даже спящем, не решался. — Ну, что, — произнес Глеб, когда увидел, что собака свернулась калачиком на заднем, рядом с детским сидением, — Иветта, кажется, свой выбор уже сделала. И подошёл к Артему ближе, так, чтобы тот смог почувствовать запах его духов, его кожи — и коснулся пальцами его опущенной вдоль тела руки. — А ты? — с надеждой спросил он, замер, даже дыхание затаил, и с облечением выдохнул, когда почувствовал, что пальцы Шатохина вздрогнули и отозвались ему на встречу. — Мне его передали уже сонного, короче, с рук на руки, а уже почти час ночи был, и я не знал, куда мне с ним ехать, и пока я думал, он вообще заснул… Мне не хотелось будить его, куда-то перетаскивать… вдруг он испугается, заорет? — Глеб буднично и подробно всё это Теме рассказывал, так, будто бы и не было всех этих лет, всех этих ссор, всего этого непонятного и сложного прошлого, а всегда было вот так вот — Глеб за рулем, Артем на пассажирском рядом, а на заднем спят собака и ребенок. Слушая рассказы Глеба, Шатохин любовался пылающим горизонтом — на востоке занималась заря, нежные утренние лучи солнца заливали бескрайние просторы, тянущиеся вдоль дороги. Было приятно ехать вот так, неизвестно куда, неизвестно зачем, ранним утром рабочего вторника, отпустить все мысли и просто наслаждаться дорогой. Потом взгляд его упал на руки, сложённые на руле — Артём хорошо помнил его запястья, когда они были ещё такими тонкими, а теперь они вполне нормального, мужского размера, и их украшают массивные дорогущие часы и золотой браслет — вместо пружинок-резиночек, которые Глеб раньше всё время носил. Его кисти, покрытые татуировками, его пальцы, крепко сжимающие руль, весь этот вид его — серьезный, сосредоточенный, с отстраненным суровым взглядом, направленным четко на дорогу, всё это вызывало такой всплеск нежности и теплоты, что его почти невозможно было контролировать. Угловатый, худой, неуверенный в себе подросток, который заставил Артема когда-то потерять голову, исчез, теперь на его месте взрослый, серьезный мужчина, но у Артема крышу рвет в любом случае, каким бы Глеб ни был. «Даже, когда глаза его поблекнут, а кожа сморщится — я и тогда буду его любить», — осознал Артем горькую правду, — «и мне надо как-то жить с этим…» — Около часа наворачивал, значит, круги — вспомнил, что в детстве, когда брат плакал, мама катала его так в машине, чтобы успокоился. И я катал, хотя он был, в общем-то, спокоен, зато на меня напал дикий какой-то невроз. Я не знал куда ехать, куда бежать, в интернет кто-то из «друзей» слил информацию, и там начался какой-то ад кромешный… Мне названивали, написывали, я скидывал звонки, злился… В какой-то момент я понял, что круги наворачиваю по твоему району, начал его узнавать и тут такая тоска напала — я настолько одиноким себя почувствовал, что хоть волком вой… — Ты мне скажешь, наконец, куда же мы все-таки едем? — холодно прервал его поток непрошеных откровений Артём. — У меня собака не кормлена, она скоро есть попросит. — Я взял, — Глеб потянулся рукой, открыл бардачок, — заехал в ночной. Я не знал какой-именно, купил несколько штук разных… Надеюсь, хоть один ей подойдёт… Он высыпал на колени Шатохину пакет разноцветных упаковок собачьего корма. — Взял ещё целую тонну детского питания. Хотя… — Глеб почесал задумчиво затылок, — в четыре года они, наверное, уже едят нормальную, человеческую еду… Ммм? Как ты думаешь? — обратился он к Шатохину. — Почему ты меня об этом спрашиваешь? А не его мать? — наконец, Артем не выдержал и задал вопрос, который мучил его с того самого момента, когда он узнал эту новость от анонимного доброжелателя. Глеб недовольно поморщился и перевел взгляд обратно на дорогу: — Об этом я тоже хотел с тобой поговорить…