Семейные узы

Но, прежде чем Глеб успел открыть рот, чтобы всё-таки поведать Шатохину историю загадочного появления на свет этого ребенка, тот заворочался в своем креслице и распахнул глаза. Услышав движения, оба мужчины обернулись, а малыш сначала испуганно уставился на них, а затем сосредоточил своё внимание на рассматривании нового для него лица. Попытавшись придать себе максимально приветливый вид, Артём тоже разглядывал малого, подмечая всё новые знакомые черты — те же светлые волосы, почти совсем белые, как были у Глеба в детстве, те же бровки домиком, та же выпяченная пухлая нижняя губа. Но остальные черты, насколько можно было судить по четырехгодовалому малышу, отличались: линия лба, нос, подбородок — судя по всему мать его была отменной красавицей. — Артём! — вдруг звонко и ясно выкрикнул пацан, указав на Шатохина пальцем. — Правильно, — Глеб на секунду обернулся, подбадривающее кивнул, и пояснил опешившему Депо: — Показывал ему фотки твои. Говорил, что вот этот вот дядя мой самый лучший на свете друг. — К чему это всё, — поморщился Шатохин. — У них в садике была такая тема урока: расскажи про своего приятеля, опиши его внешность, чем он занимается, ну он и задал вопрос — папа, а есть ли у тебя такой друг? — Глеб поглядел искоса на Артема. — Я и ответил, что такого-то. У него в саду появился настоящий кореш, и я объяснил ему, что надо ценить дружбу… — Мы, скажем так, не самый лучший пример…— подчеркнул Артём, — если ты понимаешь о чём я… Глеб только отмахнулся с улыбкой. — Ну, подробностей ему знать не обязательно. Ты хочешь есть? — обратился он к сыну. Но тот, увлекшись диковинным существом — большой белой собакой, которая, увидев, что он проснулся, начала лезть к нему, обнюхивать уже более обстоятельно, не ответил. — Покорми его, пожалуйста, — попросил Глеб, — там на заднем сумка… — Почему я? — возмутился Артём. — А кто? Ну, хочешь, за руль тогда сядь. Нет? Так и не сдал на права? Почему же? Хочешь, я тебя научу? Так и не дошли у нас тогда руки… Шатохин ничего на это не ответил, просто молча полез на заднее сидение, пытаясь согнать на пол Иветту, которая всё от мальчика не отставала — тыкалась носом в лицо и руки, обнюхивала голову, осматривала внимательным взглядом карих глаз. — Нет, ну это уже наглость! Всё моё воспитание крахом пошло! — сокрушался Артём, тщетно надеясь Иветту от ребёнка отвлечь. — Глеб, ну возьми ты её вперед, втроем мы тут никак не уместимся! — Почему нет? Машина большая, места сзади много, — он улыбнулся чему-то, но собаку к себе поманил, — как раз на семью… — Ага, первый в мире семейный Гелентваген, зашибись. — Поменяю на что-нибудь попроще, — Глеб улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, и потрепал по холке пса, который теперь занимал место Артёма рядом с водителем. — И что мне ему дать? — спросил Шатохин, копаясь в пакете с творожками и пюрешками. — Это типа по твоему еда для четырехлетнего пацана? — А что не так? Дай ему пюре фруктовое, — посоветовал Глеб. — Все любят фруктовое пюре. Я вот, например, просто обожаю! Тут же Голубину на коленки хлопнулась упаковка клубничного. — Ешь, у тебя тут капец, конечно, стратегический запас… На целый отряд хватит… — У меня еще в багажнике! — напомнил Глеб, присасываясь к упаковке. — Ага, ты основательно подготовился… Ну что, — Артём выдохнул, собираясь с силами, и замер, глядя на ребенка. — Как зовут-то тебя? — Платон, — мальчик доверчиво смотрел на него, хлопая длинными ресницами. — Значит так, Платон. Поешь немного этого замечательного йогурта? Дважды мальчика просить не пришлось — он съел и йогурт, и банан, и пюре фруктовое, тоже остановив свой выбор на клубничном. — А знаешь что, Глеб, — отозвался Шатохин, — запасы твои уже не кажутся такими офигенно большими… — Офигенно, — повторил Платон, и Артём понял, что ему теперь не только нельзя курить, но и выражаться, по крайней мере до тех пор, пока рядом с ним это маленькое сокровище. — Аппетит у него отличный, ему нужно нормальной еды, — озвучил свой вывод Артём. — Мы скоро приедем уже, — ответил Глеб, — минут пятнадцать еще… — И куда мы всё-таки? — Шатохин поглядел в окно, но пейзажа за ним не узнал — поля, сосны, рваные облака — обычное зрелище для любой точки Ленинской области. — Когда я думал о том, куда можно залечь на дно, хотя бы на пару дней, пока всё не уляжется, мне вспомнилось одно место, — сказал Глеб, — мне рассказывал о нём один мой друг — нет, не кривись ты так, это не то, что ты подумал! Это тот, который у тебя интервью тогда брал. Он сказал, что там удивительная атмосфера, тихо, безлюдно, надёжно… Так что я везу вас… Глеб сделал театральную паузу, оглянулся на своих пассажиров через плечо. — Ну? — не выдержал Шатохин. — В «Дом у моря». — Не слышал о таком. — В Питере живешь и не о чём не слышишь, — покачал головой Глеб, — ты бы хоть иногда из своей берлоги выбирался что ли… Когда ты вообще последний раз отдыхал? По-настоящему. Шатохин немного помолчал, насупившись, но оказывается он подсчитывал в уме. — В две тысячи пятом году, — изрек, наконец, Артём. — Ого, — Глеб аж присвистнул, — ничего себе. Короче, давай так — когда границы откроют, поедем на машине гулять по Европе: проедем Берлин, где ты, вроде бы, уже был, мне Италию хотелось бы тебе показать, а еще Ниццу — у моей подруги там вилла в таком райском местечке, ты обалдеешь… Увлекшись планами и мечтами, Глеб не сразу заметил, что Артём как-то напрягся, а, когда увидел его печальные глаза в зеркале заднего вида, сразу примолк. Эта поездка по пустым дорогам Ленинской области заставила на какое-то время забыть о тех противоречиях, что стояли между ними, но, на самом деле, они, конечно, никуда не делись. Глеб осознал, что он слишком торопится, строя совместные планы на будущее с таким энтузиазмом, а Артёму стало от его слов так хорошо, что он даже испугался — такая реальность не может, не должна быть правдой. У него на сердце легко — и где все обиды? В голове пусто — не единой мысли. Они едут хрен знает куда втроем с собакой, а у него на душе так спокойно, и не хочется, чтобы этот путь кончался. Но, меньше чем через пятнадцать минут, как и обещал Глеб, они въехали на стоянку, на которой было от силы пять-шесть машин, и то, скорее всего, обслуживающего персонала, пояснил Голубин. Он шёл вперед, а Артём, увидев, что Платон спотыкается, предложил ему помощь — свою руку, и чистой радостью отозвалось в нем прикосновение теплой доверчивой детской ладошки. Замыкала их кортеж Иветта, запыхавшаяся и чересчур возбужденная от обилия новых, незнакомых запахов. — Мы двое, с нами ребенок и собака, я звонил вчера, — объявил Глеб администратору — вежливой девушке с приветливым, бесстрастным лицом и вышколенными манерами. — Разумеется, — она склонилась над компьютером, — я помню вас. Вы Павел? — обратилась она к Голубину. — Нет. Вот он — Павел, — Глеб кивнул в сторону оторапевшего Артема. — И, конечно же, всё строго конфиденциально. — Ни слова больше, — девушка кивнула, достала под стойкой ключи и вышла к ним. — Пойдемте, я провожу вас! Несмотря на строгий костюм, обута девушка была в кроссовки, и скоро стало понятно почему — территория отеля сплошь была покрыта ковром из иголок. Они шли так долго, что Артёму пришлось даже взять Платона на руки. Наконец, они остановились у самого дальнего домика, который от всего остального мира был закрыт вековыми соснами, а окна его выходили прямо на Финский залив.  — Надо было это место назвать не дом у моря, а дом на краю света…— произнес Артём, когда девушка ушла, передав им ключи, а они вышли на пляж перед домом. Бесконечная водная гладь, в которой отражались бегущие, вихрастые облака, расстилались до самого горизонта. Мелкая рябь переливалась серебром под пробивающимися сквозь облака лучами утреннего солнца. Здесь действительно было ощущения полной оторванности от остального мира, что только добавляло нереальности всему происходящему. — Я дойду до машины, вещи принесу, — Глеб первым очнулся от охватившего их безмолвного оцепенения. — Тебе помочь? — Не, не нужно. Побудь с малым. Хотя с ним и Иветта отлично справляется, но всё-таки…— Глеб с улыбкой смотрел на то, как неугомонная собака пытается втянуть ребенка в догонялки, увиваясь у его ног и тут же отбегая, как только Платон протягивал к ней руку. — Нам бы мячик, — помявшись, попросил Артём. — Она любит его носить, я бы малому показал… — Посмотрим, что смогу найти. Глеб еле допер пакеты, наполненные всяким барахлом — в том числе, там были и старые, привычные игрушки Платона, которые ему вовсе не понадобились, потому что все своё внимание он сосредоточил на собаке, которая была этим несказанно осчастливлена, всё бегала вокруг мальчика, радостно лая, и Артёму иногда казалось, что она по-своему, по-собачьи улыбается. Ей очевидно в кайф было находиться здесь, на свежем воздухе, вдали от города, среди сосен, рядом с большой водой — разительный контраст с их с Шатохиным привычными неторопливыми прогулками вокруг дома и одинокими посиделками в пустой квартире. «Собаке всё-таки дом нужен, — подумал про себя Артём, а следом пришла непрошенная мысль, — и товарищ по играм…» Подходящего мячика не нашлось, но Иветта, казалось, была готова приносить в зубах всё, что угодно, всё, что Платон додумывался ей кинуть: и плюшевого зайца, и машинку, и ветку, найденную тут же, в песке. Они оба изгваздались, белая шерсть собаки приобрела грязновато-коричневый оттенок полностью вся, а у мальчика песок был, кажется, уже и в ушах, и на макушке. Артём наблюдал за ними, сидя прямо на земле, у самой воды, когда Глеб, закончив разбирать вещи, подошел к нему с пледом и толстовкой в руках. — На, подстели хоть под жопу, — Глеб расстелил плед, плюхнулся с краю сам, похлопал ладонью рядом с собой, — садись. И пододень кофту под куртку, я же вижу, ты мерзнешь… — Питерское, блять, лето, — Артём скинул куртку, быстренько напялил черную толстовку Глеба, которая была ему на пару размеров точно велика, сверху снова куртку надел. Вещь, которая принадлежала Глебу, приятно согревала не только тело, но и душу, воспоминаниями о тех временах, когда почти весь гардероб у них был общим, а между не было никого третьего, но его продолжала бить какая-то внутренняя дрожь. Он понял уже, что это не от холода, силился унять её, но тщетно. Глеб, заметив это, молча протянул руки, коснулся кистей Артёма, потер их, погладил, согревая, и спрятал полностью в своих. — Я с тех пор так и не вырос, — усмехнулся невесело Шатохин, глядя на то, какими маленькими кажутся его руки в руках Глеба и добавил: — И не повзрослел по ходу. Не то что ты. Ты изменился сильно, тебя уж не узнать. Теперь вот еще батей сделался. Он высвободил одну руку и начал пальцами очерчивать контуры татуировки на кисти. — Волчара, значит. Одинокий волк… — Теперь уже не такой одинокий, — Глеб покачал головой, с надеждой всматриваясь в глаза Артёма. — Конечно, теперь у тебя есть ребенок. — И ты! — Нет, Глеб, не начинай, пожалуйста, даже эту тему, хорошо? Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, что я один должен быть. Всё это вот, — Артём неопределенно махнул головой в сторону домика, — не для меня. — Кто тебе внушил это? Зачем ты сам себе это внушаешь? Мы ведь из-за этого с тобой и поссорились… — Напомнить тебе из-за чего мы поссорились? — Шатохин высвободил руки и засунул их себе в карман. Но Глеба уже было не остановить, и он с явной обидой в голосе произнёс: — Я думал — тебе на меня наплевать. Думал, тебе похер вообще. Ты хоть вспомни, как ты себя со мной вёл. Вспоминаешь? — Мне тоже было, блять, нелегко! Чего мне стоило принять в себе чувство, признаться, что я по уши втрескался в пацана, в друга своего, можешь представить? И то, куда катились наши отношения, меня пиздецки пугало! Я чувствовал себя связанным по рукам и ногам, обреченным неведомым этим чувством… — И поэтому ты всячески давал мне понять, что для тебя всё происходящее между нами нихуя не значит? — Нет… — Я же был совсем пацан ещё, и ничего не понимал, что происходит, за что ты так со мной поступаешь, таскался за тобой все время, как щенок, а ты всё время один побыть хотел. Уедешь, зароешься где-нибудь незнамо где, а я пишу тебе, звоню, скучаю, блять, думаю о тебе, переживаю, а ты — в игнор. — И это было повод изменять? — Да, Тём, извини меня, и я много раз перед тобой извинялся, но твое блядское безразличие было, да, хороший такой повод… Оба замолкли, внутреннее переваривая то, что только что было сказано, и то, что всплыло у каждого в памяти при этом разговоре. Глебу вспомнилось всё его смятение, все сложности их отношений. Это были его первые серьезные чувства, но в них было столько же любви, сколько и боли. Он не понимал, как его угораздило влюбиться в этого уфимского гопника с повадками провинциального хулигана, но он не анализировал свои чувства — просто любил без оглядки и всё. Внезапные выходки Артёма, когда он сливался вдруг и залегал на дно без какой-либо на то объективной причины, игнорировал его сообщения и звонки, причиняли боль, заставляли в нем сомневаться. И вот однажды, на какой-то тусовке в загородном доме их общего приятеля Глеб, выпив лишнего, попытался не вовремя начать выяснять отношения, а Артём, испугавшись, что их могут услышать, как-то чересчур резко ему ответил, и это сработала как спусковой крючок. Голубин, который весь вечер чувствовал на себе неотрывный взгляд какой-то девы, подошёл к ней, взял за руку и без долгих церемоний пригласил подняться с ним в спальню. Он никогда не спал с фанатками, никогда не снимал шлюх, никогда не изменял Артёму. Тот раз был первым и единственным, и сразу же, как только всё закончилось, Глеб почувствовал и к себе, и к ней жуткое отвращение, до тошноты, он встал, начал одеваться и сбивчивым голосом попросил её уйти. У девушки глаза немедленно заполнились слезами, она, верно, надеялась, что это начало большой любви, но вышло так, как это обычно бывает. Глеб помог ей собрать разбросанные шмотки, совал в руку какие-то деньги, извинялся, но у неё уже началась истерика. — Я была девственницей! — выкрикнула она Глебу в лицо. Это он уже и так понял, но тогда останавливаться смысла не было, а теперь сделанного назад не воротишь, хотя Глебу очень бы этого хотелось. — Надеюсь, тебе хотя бы есть восемнадцать? — с надеждой вглядываясь в её сильно накрашенное лицо спросил Глеб. Наконец, она выскочила из комнаты, в одних трусах, с одеждой в руках, с размазанной тушью и помадой, и в коридоре столкнулась с Шатохиным, который, осознав, что в этот раз действительно перегнул палку, отправился на поиски Голубина. Он немедленно зашел в комнату, из которой выбежала девушка, и обнаружил там Фараона, который судорожно пытался натянуть штаны. — Я переспал с ней, потому что люблю тебя, — выпалил испуганный Глеб, понимая, что Артём всё равно догадается — настолько ситуация выглядела очевидно. Шатохин на автомате прикрыл за собой дверь, оперся об неё затылком. Даже спустя почти пять лет он ясно помнил, какое чувство тогда испытал — ощущение будто земля уходит из-под ног, и оцепеневшее тело летит в бесконечную пропасть, без единого шанса на спасение. Увидев, как он побледнел, Глеб подбежал к нему, схватил за руки, пытался обнять, но Артёму от этого стало только хуже. Внезапная ясность мыслей пришла на место самообмана. Только когда замаячила реальная перспектива потерять любимого, когда он увидел, что Глеб может быть с другой, с другими, Артём осознал всю отчаянную глубину неотвязной своей любви. Ему стало по-настоящему страшно, как может быть страшно только тогда, когда кто-то другой носит в руке твое сердце. Он может сделать с ним, что угодно — сжать, выкинуть, потерять, уничтожить, а тебе сделать с этим ничего нельзя, и останется только погибнуть, если этому человеку эта игрушка — твое сердце, наскучит или надоест. Абсолютная голая уязвимость. Артём не хотел так подставляться. Он простил Глеба тогда, поскольку понимал, что в тот момент еще не был готов причинить самому себе такую оглушительную боль, но с тех пор начал потихоньку выкорчевывать из себя чувства. Получалось не очень, и в какой-то момент стало понятно — рвать надо сразу, резко, как пластырь от раны. Так будет проще всем. — Это была она — та девушка, — тихо спросил Артём, — мама Платона? — Да, — Глеб опустил глаза, — она не хотела, чтобы я когда-либо узнал, она слишком оскорбилась… Через три года вышла замуж, но полгода назад разбилась вместе с мужем на машине… Бабушка Платона связалась с моими людьми и, я поддержал, конечно, деньги, всё что нужно сделал, не проблема вообще… Мы начали встречаться периодически, чтобы сын ко мне смог привыкнуть. Сначала в присутствии психолога, по десять-пятнадцать минут в день. Теперь разрешают брать на выходные, вчера вот был первый раз… — Поиграем в футбол, пап? — запыхавшийся Платоша подбежал к ним с мячом в руках. — Конечно, — Глеб с готовностью вскочил, радуясь возможности прервать тяжелый разговор. — А Артём? — поинтересовался ребенок. — Не, чувак, я и спорт вещи несовместимые, — отмахнулся Шатохин. — Тогда встань хотя бы на ворота, — Глеб протянул ему руку, чтобы помочь встать — он не желал принимать его отказа. Артём посмотрел на стоящего над ним Глеба, на чумазого малыша, замершего в ожидании, на свою вымазавшуюся в грязи и песке псину, которая с интересом на него поглядывала, и невольно улыбнулся. — Ладно, — сказал он, протягивая Глебу ладонь, — уговорили старика.