Семейные узы

Лицо Глеба моментально окаменело — он давно уже не мальчик, чтобы плакать, после всех выпавших на его долю испытаний он научился держать себя в руках, поэтому он только попросил: — Объясни почему. Но Артём покачал головой, отворачиваясь. — Пиздец. Я ни перед кем в жизни так не унижался, никогда ни за кем не бегал… А ты даже объясниться не хочешь… — Глеб направился в сторону водительского места, но Шатохин остановил его, ухватив за рукав. — Малыш…— проговорил он, удерживая ладонь парня в своей, — это всё равно закончится… раньше или позже, и я не уверен, что смогу это пережить. В отношениях один всегда любит больше, а второй… — Я люблю тебя больше, — оборвал его Глеб, — и я согласен на это. Если кто-то кого-то и бросит, так это ты меня. Но я готов на это ради того времени, что мы могли бы провести вместе, если чувства в нас обоих всё ещё живы. Теперь я осознаю, что во многом тоже был не прав, я был недостаточно к тебе внимателен, я должен был намного раньше с тобой откровенно поговорить. Но тогда так закрутилось всё, и меня несло этим потоком, и времени толком ни на что не хватало, и… — Выслушай меня, — тихо попросил Шатохин, и Глеб замолчал, — любовь обязательно умрёт. Я понял это, когда потерял брата, и больше всего на свете я боялся, что придётся снова пройти через подобное. Я поклялся никого и никогда не допускать в своё сердце. Знать, что любимый человек может однажды уйти от тебя или уйти из жизни, невыносимо. Уж лучше одному быть. Не обладая — не потеряешь. Артём тяжело вздохнул, выпустил руку Глеба и потянулся за сигаретой — он впервые говорил о самом большом своём страхе так откровенно, впервые обнажал перед кем-то душу. — Но ты, — продолжил он, когда прикурил сигарету и выпустил дым, — ты смог обойти все засовы и все преграды. Я думал, что смогу остаться с холодной головой, смогу насладиться всеми теми удовольствиями, что дарит человеку зарождение любви, а потом уйти — раньше, чем всё закончится. Но ты заполнил всё во мне — всю ту пустоту, что образовывалась годами, влез мне под кожу, попал в мой кровоток. Слишком поздно я нашёл в себе силы всё разорвать, я уже не мог жить без тебя. Но… выжил, как видишь, почти что три года протянул… — Тём, послушай и ты меня — я никогда тебя не брошу, никогда не предам и не оставлю, — голос Глеба звучал твёрдо и уверенно, — никогда не причиню тебе боль. Я клянусь тебе, и слово своё я сдержу. — Своего рода свадебная клятва, да? — невесело усмехнулся Артём. — Да, — лицо у Глеба было серьёзное, никакого намёка на шутку, Шатохину теперь не отвертеться, — так и есть. — Забавно. Представляю заголовки в прессе, — продолжил поясничать Артём, — закажем фотосессию в Tatler, как было у тебя с Каф? — Я не шучу, и тебе не позволю переводить всё в шутку. Тебе страшно — понимаю, и мне тоже! Всем людям на планете пиздецки страшно каждый день и час. Каждый из нас в любой момент может потерять близких, положение, деньги, славу, здоровье. Все такое хрупкое, и не в наших силах удержать то, что само решает, когда ему уйти. Мы — испуганные дети в руках высших сил, которые ломают и кружат нас в бессмысленном урагане. Но во всем этом — во всем этом безумии, есть только одно — любовь, которая спасёт нас всех. Глеб говорил это, глядя Шатохину прямо в глаза, желая вселить в него уверенность, надеясь этими словами разжечь пожар из того огня, что тлел на глубине этих прекрасных голубых глаз, развеять последний туман сомнений. — Поехали домой, Глеб, — устало попросил Артём, не выдержав звенящего напряжения между ними, — хватит уже на сегодня. Домой — это уже шаг, это уже что-то. Сегодняшний день не залечил всех ран и не растопил всех льдов между ними, но какие-то очень важные слова впервые были произнесены вслух. Когда поставлен диагноз, можно смело начинать лечение — а это, можно сказать, половина дела. На обратном пути они молчали. Глеб был за рулём, машину вёл уверенно и спокойно, но внутренне его штормило от переизбытка чувств. Для него стало настоящим откровением то, что в их отношениях более ранимым и уязвимым может быть именно Артём. И теперь, когда любимый обнажил перед ним свои страхи, в душе у Глеба прибавилось решительности, а от осознания того, какое хрупкое сердце он держит в своих руках, его до краев затопила нежность. Но также он хорошо понимал, что действовать надо осторожно, не задев самолюбие Артёма, его гордость. Ведь Шатохин привык решать свои проблемы самостоятельно, а переживания держать в себе, не позволяя никому обнаружить свои слабости — и именно этим и загнал себя в нынешнею безысходность. Но Глебу хорошо было известно то, как можно до Артёма достучаться — ведь он всегда сам был готов помогать, защищать, успокаивать, а значит, он не сможет остаться равнодушным к тому, что Глеб собирался ему сказать. — Я не уверен, что у меня получится пройти через всё это одному, — сказал Глеб, когда они доехали до стоянки, и он заглушил мотор, — я насчёт ситуации с Платоном. Людям только дай повод для пересудов. Мне столько дерьма пришлось в одного схавать за всё это время, и рядом не было никого, кому я мог бы по-настоящему доверять. — Мне жаль, что у нас так всё вышло. — Потеряв тебя, я потерял всякие ориентиры и просто слетел с катушек. Мне повезло… да, мне просто повезло, что меня тогда откачали, иначе я бы не сидел сейчас здесь, с тобой. — У тебя была…? — Да, передозировка. В интернете писали об этом. — Я не верю тому, что пишут в интернете. — Я тоже, но… Но в этот раз, увы, они оказались правы. — Мне пиздец как жаль. — Это не твоя вина, Тём. Я должен был научиться сам справляться с проблемами, но у меня не вышло. Потом я много работал с психологом, он говорил, что нужно концентрироваться на своей цели, не обращать внимания на других, как и ты мне говорил когда-то, и я изо всех сил делаю вид, что мне всё равно, но, на самом-то деле, я по-прежнему пропускаю всё через себя. Чувствую негатив так остро, словно на мне нет кожи. — Ты ходил к психологу? — перебил его Артём. — Да… И в какой-то момент он меня вытащил, когда было совсем хуево, он мне многие вроде бы простые вещи объяснил, немного расставил все по полочкам у меня в голове. Тебя-то рядом не было, обычно это ты всегда эту роль исполнял. Они немного помолчали, глядя прямо перед собой на освещённое фарами пространство. — Я могу дать тебе его координаты, если есть желание, — осторожно предложил Глеб. — Ха, да любой психолог из окна шагнёт, если заглянет мне в черепную коробку, — усмехнулся мужчина невесело. — Не говори ерунды, Тём, — тёплая ладонь Глеба легла Депо на плечо. — В каждом из нас живет тьма. Взросление в том и заключается, чтобы пытаться разобраться в этом во всем, отпустить из своей жизни то, что мешает, и принять то, что тебе хотелось бы иметь. Глеб нащупал в темноте и сжал его руку. — Если хочешь, я мог бы пойти с тобой. Мы могли бы попробовать разобраться со всем, что тебя беспокоит вместе. — Вместе? — Да. Я хотел бы тебе помочь, как ты помогал мне всё время, пока был рядом. И я сам нуждаюсь в твоей помощи, как никогда сейчас. В темноте автомобильного салона так тихо, что слышно только дыхание и биение двух сердец. — Я никогда не переставал любить тебя, — тихо произнёс Шатохин, осторожно погладив свободным пальцем сжавшую его руку ладонь. — Тогда докажи мне это, — ответил парень и, вытащив ключи из замка зажигания, вышел из машины. Они прошли мимо других домиков к самому крайнему, своему. Пока Глеб выпроваживал няню, Артём снова вышел на улицу, убедившись, что и собака, и ребенок спят безмятежным сном. Самому ему спать не хотелось — в груди разливалось приятное тепло, в животе порхали бабочки, словно то, что происходило было в первый раз, так же волнительно, так же трепетно. — Ушла, — сообщил Глеб, выйдя на веранду. Нахмурившись, он стоял, засунув руки в карманы джинс, глядя куда-то за горизонт, понимая, что все слова, которые он мог бы, он уже произнёс, и теперь оставалось только ожидать ответного хода с другой стороны. — Такое впечатление сложилось, что кроме нас здесь сегодня никого и не было, — прервал затянувшееся молчание Артём, желая втянуть парня в разговор, — ну кроме обслуживающего персонала. Так странно… — Хмм, — усмехнулся Глеб, — чего же тут странного? Я все эти домишки снял на сутки, чтоб здесь никого больше не было, чтоб никто нам не мог помешать. — Ты серьезно сейчас? Сколько же ты денег отвалил? — Не спрашивай. — Да уж, цена популярности. — Пожалуй, слишком высокая, — Глеб перевел, наконец, взгляд на Шатохина, и грустно улыбнулся, — не знаю, пошёл бы я на всё это, если б заранее знал, каково это будет. — Пошёл бы, — уверенно заявил Артём, — должен был пойти, обязан. Тебе был послан дар свыше, ты должен был его реализовать. Ты всё сделал правильно. — Не уверен. Я теперь уже не в чём не уверен. После последнего альбома столько всего вылилось, а я ведь всю душу туда вложил. Но люди не поняли… — Забей, — мягко прервал его Шатохин, — никого не слушай! Я говорил это тебе тогда, повторю и сейчас. Просто делай то, что подсказывает тебе сердце, а на мнение толпы внимания не обращай, они всё поймут с сильным опазданием. Если тебе самому нравится, то всё правильно. Ты сам себе свой единственный судья, сам же говорил… — А тебе? — с надеждой спросил Голубин. — Тебе… понравился? Ты его слушал вообще? — Слушал. Но один только раз. Слишком много боли в нём, мне казалось, я в ней просто утону. — А в твоём — много злости. — Ты слушал? — Да, много раз. Мне так охуительно зашло! Как впрочем и всё… всё, что ты делаешь… Артём сдержанно кивнул, принимая комплимент, и повернул голову в ту сторону, где занимался рассвет. Фиалково-розовое небо выглядело как палитра художника, на которую пролилась, размывая краску, вода; плотный молочный туман клубился у горизонта. — Замерз? Ты весь дрожишь, — заметил Глеб, подойдя ближе к Шатохину, который стоял, опираясь, на перила, окружающие веранду. — Согреть тебя? — Вот еще, — усмехнулся Артём, отворачиваясь. — Иди ко мне, — и парень обнял его, загородив собой от всего мира. Нуждающийся в утешении, и нуждающийся в том, чтобы это утешение дарить. Глеб притянул голову Шатохина к своей груди и так и замер, глядя вперед, в гоняемые ветром по небосводу облака. Они стояли на террасе перед казавшимся безграничным водным пространством, обнимали друг друга и смотрели на залив. Начал накрапывать дождь. Воспоминания из прошлой жизни, как разрозненные элементы мозаики рассыпались у них в головах. Дни, проведенные вместе, снова и снова прокручивались перед внутренним взором, словно фильм, который не выключить. Первая встреча — они, такие разные, неожиданно легко нашли общий язык, им было интересно узнавать друг друга, расставаться вовсе не хотелось, и они приняли решение делать что-то вдвоём. И у них получалось — дело спорилось, тексты писались, восхищение друг другом росло. Первая случайная ночь вместе, такая волнительная и такая неожиданно трепетная до мурашек, которая уже тогда отрезала все пути к отступлению. Попытки строить отношения с другими, попытка убедить самих себя в том, что это случайность, которая никогда не повториться — но это случалось снова и снова, с непреодолимой силой их тянуло друг другу в объятия. Попытки убедить себя, что это всего лишь похоть, временное помешательство, но в глубине души оба понимали, что это совсем другое. Первое признание — Глеб напился и сказал о своей любви. Потом, глядя на ошарашенное лицо Артёма, постарался свести всё в шутку, но не вышло. Растерянный, до глубины души обиженный, он хотел уйти, но Депо остановил его, взял за руки и сказал всё, что на самом деле давно хотел сказать — о том, каким неожиданно глубоким оказалось это чувство, которое началось как легкая, ни к чему не обязывающая интрижка, секс по дружбе, как говорят. Они проговорили всю ночь напролёт, обмениваясь мыслями, надеждами, планами, и на утро у Глеба так сияли глаза, что невозможно поверить было в то, что через три года Артём эти отношения резко оборвёт. — Я не отпущу тебя на этот раз, — прошептал Глеб ему на ухо, — можешь даже не пытаться. — И как ты все это представляешь? Объявим о внезапном воссоединении в соцсетях? — съезвил Артём, тая от нежности в его руках. - Представляю, как у всех ебанёт — Мы можем встречаться вот так, как сейчас, и никто никогда не узнает. — Вот так как сейчас — это раз в три года? Глеб в ответ только сжал его сильнее, уткнувшись губами в затылок, вдыхая незабываемый запах его волос. — Вот так как сейчас — это значит до следующих выходных, — прошептал Глеб. — Ты разоришься каждые выходные тут все дома снимать. — Плевать. Деньги существуют, чтобы их тратить. Ничего не может быть дороже, чем спокойствие и безопасность моей семьи. Сердце у Артёма дрогнуло, и всё, что было в нём живое, искреннее, настоящее на эти слова отозвалось. Наверное, их он и хотел услышать. Потому что, чтобы не произошло между ними, сколько бы не было непонимания, злости и обид, одно оставалось всегда неизменным: Глеб — это его семья, это его родной человек, и ради него, ради их счастья, он готов работать над собой, над своими страхами и идти вперёд. — Да, — сказал он, улыбаясь, — значит, до следующих выходных. Между тем облака уже практически рассеялись, сильный порыв ветра погнал их дальше, и мягкие солнечные лучи упали на приподнятые к небу лица двух парней, которые закрыли глаза от их слепящего, яркого света.