Семейные узы

Шатохин до конца не верил, что Глеб пустит его за руль своей малышки — он вечно так трясся над своими тачками, с таким трепетом к ним относился, неужели он доверит свой гелик человеку, который в жизни не водил ни единого дня. Ему хотелось взять Глеба на слабо, поэтому он легко согласился: — А давай. Но Голубин и бровью не повёл — кивнул, выкинул сигарету, запрыгнул на пассажирское, и Шатохину ничего не оставалось, кроме того, как занять место водителя. — Что нужно делать? — спросил Артём, разглядывая приборную панель автомобиля — его уже захватил азарт, подогретый алкоголем. Он уверенно положил руки на руль, но что делать дальше не знал. — Для начала нужно настроить сидение под тебя, — сказал Глеб, который заметил, что у Шатохина ноги еле до педалей достают. Неожиданно он наклонился к Депо очень близко, так, что взъерошенные волосы коснулись лица Артёма, который в ответ вжался в кресло, пытаясь держаться как можно дальше. А Глеб между тем начал жать какие-то кнопки, и Шатохин готов был поклясться, что от него пахнет его любимой туалетной водой — той, которой Глеб пользовался в ранней юности, тогда, когда они только познакомились. — Так нормально? — Глеб повернул голову, расстояние между их лицами составляли какие-то несчастные сантиметры. — А так? А так? Положи руки на руль. Так удобно? — Ддда, — выдавил из себя Артём, за которым раньше никогда не наблюдалось заикания. — Заводишь просто с этой кнопки и жмешь: две педали, тормоз и газ, всё просто. С непривычки сильно вдавив педаль, Артём почувствовал, как проснулись мощные моторы под капотом, и машина рвано дёрнулась вперед. — Нежнее только, — спокойно попросил Глеб, — ты же можешь нежно, когда хочешь. У Шатохина лицо кирпичом, привычное его состояние, но внутри смятения до краёв. Он позволил Глебу помочь себе — парень положил свою руку на руль рядом с его и легонько направлял, подкручивал, чтобы они могли выехать со стоянки. А дальше прямая, хорошо асфальтированная дорога между стройными рядами высоких сосен, и делать ничего не надо, просто жмёшь на газ и всё. Какое-то время они ехали в полной тишине, потом Глеб включил негромкую музыку, и из динамиков зазвучали треки Nirvana с их первого альбома. Шатохин улыбнулся невольно — вся эта атмосфера погрузило его в воспоминания о той ночи, когда Глеб приехал домой на своей первой тачке из салона. Они жили вместе, но он не о чём не сказал, не предупредил, что едет покупать машину. Шатохин сидел дома один, работал над новым альбомом — иногда ему как воздух было необходимо одиночество и уединение, для того, чтобы чувствовать себя хорошо. Внезапно зазвонил телефон, Депо скинул, потому что не хотел отвлекаться, но следом прилетело сообщение: «выгляни в окно», а там Глеб — высовывается из окна черной, блестящей, новехонькой тачки, улыбается и буквально светиться от счастья, как ребенок, получивший новогодний подарок. Они катались по ночной Москве несколько часов, объездили её всю, наверное. Глеб был такой гордый и счастливый, что исполнилась его давняя мечта, что, глядя на его радость, у Артёма тоже посветлело на душе. Тогда уже между ними было не всё гладко, уже было много всего: и накопившаяся усталость после тура, и многочисленные творческие разногласия, и напряженные отношения в команде, и, конечно же, это было уже после измены. Но в ту ночь, на короткое только мгновение, Артёму показалось, что всё еще возможно, что не обязательно всё должно закончиться, что можно оступиться только один раз, и больше никогда себе такого не позволять. Ему и правда хотелось наивно верить в то, что рука об руку они пройдут долгие годы, и он всегда сможет видеть эту улыбку, слышать этот искренний и счастливый смех. Глубокой ночью они заехали в парк, в Измайлово, Глебу приспичило показать Артёму тот район, где он родился и вырос. То, где они оказались, с трудом можно было назвать парком, это был практически полноценный лес, и Глеб, приглушив мотор, в темноте салона положил руку Шатохину на бедро. — Заднее сидение надо бы обновить, — сказал он и потянулся к Артёму за поцелуем. Они вели себя в ту ночь, как школьники, у которых первое свидание в отцовской машине — сначала долго целовались, доведя друг друга буквально до изнеможения, потом Глеб расстегнул ему штаны, а свои снял сам, едва не соскользнув с обитого кожей сидения. Потом они уже скользили оба, и их это и бесило и смешило одновременно — вообщем, обстановка была не слишком романтичная. И, когда, наконец, у них получилось, это не продлилось долго, потому что оба были уже на взводе. Всё было как-то по-дурацки в тот вечер, но почему-то именно он врезался в память Шатохина особенно остро. Может быть, потому, что всё, что происходило, было с привкусом щемящей тоски — Артём уже знал, что скоро всё кончится, Глеб еще не знал этого, поэтому с такой нежностью прижимал Шатохина к своей груди, поэтому так улыбался, глядя на него. А Артём, прислушиваясь к торопливому стуку его сердца, наслаждался каждым мгновением, потому что знал, что скоро всему наступит конец. Это было очень трудно объяснить самому Глебу, который замечал охлаждение и пытался что-то выяснять, но Шатохину было проще избегать откровенных разговоров. — Мне нужно побыть одному. Я просто хочу один побыть. Мне нужно уехать в Питер, — повторял он как робот, в тот день, когда время пришло, тупо уставившись в одну точку, куда-то сквозь Глеба невидящим взглядом, старательно делая вид, что он не замечает слёз в его глазах. — Ты говорил, что простил меня за тот раз… Что я опять не так сделал? — Глеб сидел на кровати, на их общей, в прошлом, наблюдал за тем, как Артём собирает вещи, и не мог скрыть дрожь в голосе. — Почему ты уходишь? — Мне нужно время, нам нужно сделать перерыв, — терпеливо отвечал Шатохин заученную фразу. — Нам? — Глеб вскочил, подошёл к нему, взял его за плечи. — Что значит нам? Мне не нужен никакой перерыв с тобой! — Отпусти, — стараясь говорить мягче, попросил Артём, — я всё равно уйду. Глеб отшатнулся от этих слов, как от удара, заходил взад-вперед по комнате, потом снова сел на кровать, но теперь уже отвернувшись от Шатохина, лицом к стенке. Глядя на то, как парень обхватил голову руками, как растрепались его волосы в небрежно завязанном пружинкой хвосте, Шатохин почувствовал, как ком подкатывает к горлу — надо уходить, сейчас, потому что еще несколько минут промедления, и он не выдержит, его затянет обратно в глубину этих прекрасных, ставших ярко-зелеными от слёз, глаз. Оглядев оставшиеся шмотки, которые непонятно чьими были — то ли Глеба, то ли его, в тот момент уже было сложно вспомнить кто, кому и что покупал, дарил и передаривал, Шатохин сглотнул и тихо произнёс: — Глеб, это, наверное, твои вещи… Я тебе их оставлю. — Нет, — парень обернулся, бросил быстрый, озлобленный взгляд через плечо, — возьми их себе. — Но это твоё, вроде бы... — Боже, да забери ты эти шмотки, иначе я их в окно выкину. Даже это сделать не можешь? Шатохин молча взял толстовку и начал себе в чемодан запихивать. — Должно же у тебя хоть что-то от меня остаться, — сказал Глеб, пряча лицо в ладонях, — у меня же осталась… подвеска. — Да, — у Артёма уже и руки задрожали, которыми он шмотки собирал — внутренняя дрожь перешла на всё тело, — если не хочешь, можешь не носить. — Хотел бы, — Глеб неторопливо встал, повернулся к нему, задрал майку, — да только она теперь навечно у меня отпечаталась… На этих словах он отлепил краешек специального пластыря и приоткрыл его — на покрасневшей коже вытатуирован свежий рисунок – сердце с молниями. Тяжело вздохнув, Шатохин отвёл глаза. — Не надо было… — Тём, — позвал его Фара тихим голосом, полным надежды, — останься, прошу. Мы со всем разберемся. — Не надо уговаривать, — парень замотал головой, схватился за чемодан, застегнул его и с кровати стащил, — так будет лучше всем. Лучше, разумеется, не стало никому. Ни тогда, ни после. В какой-то момент Артём просто погрузился в состояние тяжелой депрессии, ведь мрачные мысли сложнее стало гнать от себя тогда, когда рядом не было его солнышка — Глеба. У Фары тоже всё пошло наперекосяк — складывалось ощущение, что он сам рушит всё, что создал, своими же руками, а потом принялся рушить и самого себя, будто наказывая себя за что-то. Столько раз Шатохину хотелось на всё плюнуть и приехать к его любимому мальчику — и наплевать, чем это в итоге закончиться. Но каждый раз он говорил себе — стоит немного потерпеть и станет легче, воспоминания сотрутся, чувства притупятся. Но вот нихуя. И сейчас, когда они спустя почти три года, оказались вместе в одной машине на ночной дороге, где-то в лесах ленинградской области, Шатохин не мог перестать жать на педаль газа, потому что эмоции накрывали так, что становилось трудно дышать. Безумные мысли лезли в голову— а что, если сейчас еще чуть-чуть разогнаться, руль выкрутить в сторону, и всё — закончить разом весь этот бред. И жили они недолго и не всегда счастливо, зато умерли в один день — подходящая концовка для их истории. Но нет, нельзя, теперь уже нельзя, уговаривал себя Артём, теперь у них есть… то есть у Глеба есть определенная ответственность, человек, маленький человечек, ради которого он должен жить, и Шатохин просто не имеет право вмешиваться со своим безумием. Может, у него и правда проблемы с головой — а как ещё объяснить тот факт, что он осознанно принял решение мучить себя и еще одного очень дорогого ему человека. — Тём, отпусти немного, уже хватит, — мягко попросил Глеб и ладонь на его руку положил. Шатохин так в руль вцепился, что костяшки побелели, мышцы всего тела напряглись. — Не надо так, надо расслаблено, расслабься, откинься на спинку сиденья, — сказал Глеб. — Только осторожно, там, впереди, обрыв. Заканчивается дорога. — Вовремя, блять, предупредил, — возмутился Артём, — а что если бы мы туда выскочил? Мысль эта его испугала, и он сразу же притормозил, а Глеб ему даже ничего не ответил, отвернулся, уставился в темноту за окном. Машина остановилась резко, их обоих, непристёгнутых, чуть вынесло вперед. Адреналиновые искры в голове вспыхивали, кровь стучала в висках. Шатохин откинулся на сидение и провел ладонью по лбу — на нём выступила испарина. — У меня тут есть кое-что, чтоб расслабиться, — Глеб открыл дверь, вылез из машины и направился к багажнику, следом за ним и Артём выбрался из салона. Пройдя к капоту, он оперся на него и закурил. Ночь за городом была наполнена звуками леса: пение сверчков, шорох листвы, переклички птиц, а воздух пьянил не хуже шампанского. Полной грудью Депо вдохнул кислород, чувствуя, как наполняет его тело живительная сила. Он ощущал себя отдохнувшим, бодрым после дневного сна, и, если не считать внутреннего смятения, то можно считать, что он чувствовал себя хорошо. Когда Глеб подошёл, в руках у него была бутылка вина, и Шатохин даже в темноте узнал этикетку и не смог сдержать улыбку. — Помнишь, да? — обрадовался Глеб. — Помнишь, какую мы пили? — Конечно, — Артём покачал головой — первая дорогущая бутылка вина, купленная на деньги, заработанные на собственном творчестве, никогда не забывается. Им хотелось отметить успех на концерте в туре, хотелось шикануть, и они попросили самое дорогое, что есть в магазине. Так в их руках оказалась бутылка Совиньон, которую они выпили сразу же, по дороге в отель к оставшейся там команде. Они мгновенно опьянели — и не из-за вина, разумеется, оба принимали вещи и куда крепче этого кислого компота, а как-то всё сошлось: и искрящаяся радость от успеха, и предвкушение успехов грядущих, еще больших, и те импульсы, которые они излучали по отношению друг к другу. Еще ни слова откровенного между ними не было сказано, но то тепло в груди, которое появлялось каждый раз, когда их глаза встречались, одновременно и пугало, и будоражило. «Нет, мне всё это просто кажется — говорил себе Артём каждый раз, когда слышал с каким восторгом Глеб о нём говорит, — ему просто нравится моё творчество, вот и всё.» «Нет, этого никогда не случится, — говорил себе Глеб, получая море заботы и поддержки от старшего товарища, — он просто хочет помочь мне, и ему нравится наше творческое взаимодействие.» И всё-таки, в тот вечер, когда они дошли до гостиницы и оказались в лифте, Глеб поцеловал его — испуганно, стыдливо, на короткий миг прикоснувшись к его губам своими горячими, нетерпеливыми, ну, а Артём такого шанса уже упустить не мог — остановил его, когда Голубин попытался отстраниться, и поцеловал в ответ, уже глубоко, уверенно, по-настоящему. Эти картинки мгновенно пронеслось в голове у Шатохина, и он снова не смог сдержать улыбку, ощущая при этом как мурашки побежали по телу. Он поднял глаза на застывшего перед ним Глеба с бутылкой вина в руках и осёкся — маска спокойствия и уравновешенности слетела с лица Фараона, обнажив спрятанную за ней тоску и страдание. — Нахуй всё это, — отрезал он и выкинул бутылку в сторону растущих на краю дороги кустов, — я когда вижу эту твою улыбку, блять, я не могу больше притворяться… Он обхватил голову руками, запустил пальцы в свои короткие, взлохмаченные волосы. — Я не могу больше кружить вокруг да около, Тём, — он начал ходить туда-сюда, меряя пространство перед капотом машины, — я вижу твою улыбку, и меня просто наглухо кроет, и она такая искренняя, та самая, которая только для меня. Все эти годы я наблюдал за тобой, смотрел каждое твоё интервью… Бывало, ты улыбался, да, но глаза у тебя были такие грустные, и я каждый раз хотел приехать к тебе, схватить за плечи, хорошенько встряхнуть и спросить — да что же ты такое делаешь? Выпалив это на одном дыхании, Глеб застыл напротив Шатохина. Несколько томительных мгновений ожидания, немой вопрос, отчаянная просьба у Глеба в глазах, сомнение, колебание на лице у Артёма, целый спектр разнообразных эмоций и чувств, и решительность, с которой Фараон шагнул к нему, перечеркнула всё. Одной рукой обхватил за шею, немного грубее, чем хотелось — от страха, что Артём сейчас отвернётся, второй рукой за талию, прижал к себе ближе, и пугающей своей отчаянной решимостью поцелуй. Глеб поставил на кон всё и не мог сейчас проиграть. Их губы встретились, и прошлое перестало существовать, как впрочем и будущее — они оказались в неком бесконечном космосе, пространстве только для них двоих. И это всё так знакомо — и то, как Глеб целуется, и то, как он останавливается, чтобы вдохнуть воздуха, и то, как нежно касаются его пальцы щеки. От этого Артёма уже кроет тоже, и он нежно, но с достаточной решительностью останавливает их поцелуй. Но Глеб, почуявший надежду, как охотничья собака чувствует кровь, не отстранился. — Я так скучал по тебе, — прошептал Фара на ухо, покрывая поцелуями шею, — ты самый лучший на свете… — Знаешь, когда так говорят, — с тихой усмешкой Артём отодвинулся, — когда перебрали всех и не нашли никого получше… — Заткнись, — Глеб поцеловал его в губы. — Всех перебрал, да? — поинтересовался Шатохин с явной иронией и с тщательно скрываемым за ней страхом. — Заткнись и целуй меня… — снова повторил Глеб. Руки его обхватили Артёма, прижали к себе — и на них обоих опустилось ощущение чего-то неземного, и в то же самое время родного и теплого, словно оба потерялись когда-то, а сейчас вернулись, наконец, домой. И вместе с этим немой вопрос — где ты был все эти годы? Почему позволил всему случиться? Прижимая Артёма к своей груди, Глеб пытался сформулировать мысль, которая бы выразила всю ту бурю эмоций, что сейчас бушевала у него в душе, но в голове билось только одно — ты убьешь меня, если снова уйдёшь. Убьешь, если отнимешь себя у меня снова. Глеб просунул руку пока еще целомудренно, под куртку, чтобы сильнее чувствовать его тепло, а второй рукой убрал волосы с взмокшего лба, посмотрел в глаза, и даже в темноте увидел, как они сияют. Они всегда были для Глеба путеводными звёздами, в них он читал ответ на любой свой вопрос и очень часто обращался к ним, когда нужно было убедиться — а я точно всё делаю правильно? И восхищение, и тепло в них всегда говорили «да» — да, ты всё делаешь правильно. Да, я горжусь тобой и люблю бесконечно. — Улыбнись еще раз, — попросил Глеб, немного отстраняясь, чтобы полюбоваться, — улыбнись, пожалуйста, я так скучал по твоей улыбке. Шатохин вовсе не собирался идти у Глеба на поводу, но сам по себе расплылся в улыбке, растаял от его ласки как мороженное. — Ладно, тащи своё вино, куда ты там его в кусты закинул, — попросил он только для того, чтобы Глеб, наконец, убрал от него руки, отошёл хотя бы на пару метров, чтобы не понял и не почувствовал, какое Артёма охватило возбуждение. И Глеб, послушавшись, отступил, отошёл в сторону и начал рыскать там в темноте, в кустарнике. Он искал долго, чертыхался, светил фонариком на мобильном. — Не хочешь мне помочь? — донеслось из кустов. — Вот еще, — ухмыльнулся Артём, — сам зафутболил, сам и ищи. На самом деле Шатохин небезосновательно полагал, что это очередная уловка, чтобы заманить его — подойди он к Глебу, тот, вероятно, тут же постарался бы уложить его на траву. Внезапно у Артёма проснулось жгучее желание покурить, и он, поудобнее устроившись на капоте, прикурил новую сигарету. Правда, после третьей затяжки выяснилось, что, скорее всего, это желание было несколько иного толка, такое, которое никотин не в состоянии удовлетворить. Наконец, из кустов донёсся победоносный крик, и оттуда выскочил взлохмаченный Фара с бутылкой. В бардачке у него оказался штопор, а вот стаканов, как он утверждал, не нашлось, даже пластиковых, поэтому он, сделав глоток из горлышка, протянул её Артёму. — Тьфу, я и забыл уже, что оно такое кислое, — он скривился, ощущая на языке терпкий, вяжущий вкус вина. — Это точно. Но мне оно тогда казалось самым сладким и вкусным на свете, — произнёс Глеб, не сводя с Шатохина глаз. — Да, — вынужден был признаться Артём, — мне тоже… Они надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли и воспоминания, и только передавали друг другу быстро пустеющую бутылку, и вдыхали и выпускали сигаретный дым. — Ты знаешь, — начал тихо Глеб, — а ведь так как сегодня было, может же быть всегда… Лицо Артёма скривилось так, будто услышанное причинило ему физическую боль. Он открыл рот, хотел было что-то сказать, но не успел — Глеб снова подошёл к нему вплотную и поцеловал. На этот раз было иначе — на место трепетной нежности пришла страсть, и сил противиться этому огню у Шатохина не было. В тот момент они перестали быть тем, кем они были, это было просто двое мужчин, охваченные взаимным притяжением, и даже не мужчин, нет, просто две сущности, две души слившиеся в одну в экстазе взаимного наслаждения. Холодные, дрожащие от волнения руки Глеба заскользили под футболкой по разгоряченной коже. С глухим стоном Артём дернул его за ремень, притянул ближе к себе, сжал через ткань джинс жаждущий его ласки член. В то же мгновение он почувствовал, как пальцы Глеба оттягивают резинку его спортивных штанов, пролезают в трусы, обхватывают горячий ствол. Закинув одну руку Глебу на шею, Артём почти повис на нём — Голубин целовал его с такой страстью, что тот не успевал ему отвечать. Губы Фараона будто созданы были для его губ, а сам он весь создан для того, чтобы заводить Депо без ключа, с полоборота. Шатохин тоже запустил руку ему в трусы и быстрыми движениями заставил Глеба также оказаться на грани оргазма. Вцепившись друг в друга, они предавались ласкам таким сладким, и таким желанным, что, для того, чтобы сдержать стон Артёму пришлось прикусить нежную кожу на шее, прямо на татуировке — «помни о смерти». Почувствовав, как в его руку выплёскивается горячая жидкость, услышав у своего уха откровенные стоны и вздохи, Артём тоже сдался уже окончательно, и в этот момент голову как туманом заволокло. — Твою ж мать, Глеб, мы как долбанные подростки, — усмехнулся Артём, когда они немного пришли в сознание, — дай салфетки, у тебя есть? И Голубин, который застыл, пораженный тем, что только что произошло, чувствуя, как дрожат у него колени после оргазма, опомнился и поспешил к двери машины. — На, вот, возьми, — он достал из пачки какие-то детские салфетки, и целый ворох набросал ему на руку. — Пиздец какой-то, — продолжал возмущаться Шатохин, — когда я рядом с тобой, это какое-то блядское сумасшествие всё время… — А когда, — Глеб нервно сглотнул, — а когда без меня, то что? Артём замер, опустив голову, и горько усмехнулся: — А без тебя — никак. Без тебя — вообще невозможно. — Если так, Тём, — Глеб сделал шаг к нему, положил руку на запястье и легонько сжал, — что ты скажешь насчёт… Начать всё сначала? Артём задумался — Глебу казалось, что тот прикидывает внутри себя все за и против, что он колеблется, поэтому, желая повлиять на решение, Фара сжал его руку сильнее. Но, на самом деле, Артём своё решение уже давно принял, и менять его не собирался, как бы сильно ему не хотелось обратного, просто он не знал, как Глебу об этом сказать — тот смотрел на него с отчаянной надеждой. Зря Голубин его в это всё втянул, надо было продолжать избегать друг друга, а так сделал только себе же больнее. — Нет, — тихо, но твёрдо произнёс Артём, качая головой, — нет, любимый, прости, но нет…