Другая сторона

— Можно я попробую? — Мицуки, сидящий по левую от отца руку, перегибаясь через стол, чтобы наблюдать ближе, звучит немного неуверенно, как будто очень долго решался попросить. Орочимару уважал осторожность и воспитанность своего ребёнка, но такого робкого подхода не жаловал, хоть и находил это, в некоторой степени, милым. — Скажи: я хочу. Тебе всё можно, не нужно спрашивать это таким тоном, Мицу, я тебе хоть в чём-то отказываю? — Есть много конфет. — Что ж, — выдыхает Орочимару побеждённо, но Мицуки не думает останавливаться. — И долго сидеть на солнце. И ещё гулять самому. И ещё… — Довольно, — перебивает его Саннин, садясь к сыну в пол-оборота. — Да, но это тебе же во благо. У тебя бледная кожа, ты можешь сгореть, по поводу сладкого, ты знаешь, я хочу, чтобы твои внутренние органы развивались правильно, ты ещё ребёнок, в конце концов. А о прогулках я и вовсе говорить устал, ты… — Довольно, — теперь очередь Мицуки его перебить: он повторяет за старшим, выставляет ладошку вперёд и выглядит подчёркнуто уверенно. Опешивший Орочимару несколько секунд борется с чувством гордости за то, как внушительно сейчас выглядит его ребёнок и как он быстро учится, но умиление и смех быстро берут верх над ситуацией. Он еле-еле вдыхает, не сумев подавить шипящий смешок. Мицуки это не нравится, он хмурит брови, складывая ладони на коленях. — Ладно, ты прав, малыш, ты прав. Иногда я слишком требовательный, — он треплет светлые волосы, на секунду вплетая в них пальцы и убирая чёлку со лба. — Всегда. — Не всегда. — Чаще всего. — Возможно. Орочимару не может сдержать улыбки, когда Мицуки такой. Обычно сын спокойный и мягкий, что не удивительно, учитывая, в какой любви и внимании он растёт, но вот эти пока несмелые попытки отвоёвывать своё личное пространство и убеждения, не могли не покорять Орочимару в первую очередь как родителя, всегда стремившегося взрастить в ребёнке самостоятельную личность. Порядки, которые Мицу самостоятельно устанавливал для них двоих и для их семьи, яростно защищались, без страха разбаловать его. С Мицуки этого как-то не получалось, он удивительным образом умел чувствовать ситуацию и подстраиваться под неё. Орочимару этим фактом, как поводом для гордости, просто болел. — Давай, иди сюда. Мицуки оказывается сидящим на столе, в то время как он сам остаётся сидеть на месте, разве что немного наклоняется вперёд. Молчит, прикрывает глаза, давая полную свободу действий. Слышит возбуждённое сопение, чувствует, как участилось сердцебиение. Мицуки и правда очень давно наблюдал. Изучил ритуал досконально, всегда помогал, четко знал, когда и за чем брать какую баночку, куда вернуть её на место. — Почему ты красишься, а другие нет? Ну, не всегда, то есть… Карин только иногда, по праздникам. — Потому что часть из этого помогает сохранить мне молодость. — А ты старый? — Мицу высовывает кончик языка, сосредоточенно растирая содержимое красного флакона по лицу родителя, до тех пор, пока оно совсем не исчезает. Тереть и давить при этом нельзя, отец объяснял ему, что такие манипуляции сделают только хуже, а ещё, «всё, что касалось тела — требовало аккуратности безо всякой спешки». Орочимару недовольно морщит нос. — В перспективе — я сейчас ещё молодой. Движение руки на секунду прекращается, Мицуки, видимо, обдумывает услышанное, но переспрашивать не торопится. Закручивает стеклянный сосуд, берёт керамическую плошку, принимаясь делать, казалось бы, тоже самое и с тем же продуктом. Но нет — он знает, что это другое. — А если ты не будешь это делать, то будешь некрасивый? — Уже да. — Но ты красивый. Я же вижу тебя сейчас, ты красивый, — Орочимару перехватывает руку, целует мягко запястье, прижимаясь к нему щекой. Смотрит в янтарные глаза, едва улыбаясь. Такая у него любовь. — Ты даже красивее, чем Карин, — сообщает ему ребёнок заговорщическим шепотом, заставляя Орочимару подавиться смешком, — а она очень красивая. — Только ей не говори, — отпускает руку. — Что она красивая? — Что я красивее. Женщины не любят сравнений не в их пользу. Никто не любит. Мицуки понимающе кивает, продолжая заниматься доверенным ему делом. Орочимару теперь не закрывает глаза, наблюдая, отмечая отсутствие всякого смущения у ребёнка. Это ему тоже нравится. Факт их душевной близости уже не раз заставлял убедиться в том, что все его старания и многолетние попытки, давшие в итоге такой замечательный результат — стоили того и полностью окупились. — Меня научили подводить глаза, чтобы защитить их от болезней. Это не просто краска, сын. Я провожу много времени за работой с самыми разными веществами, мне нельзя допустить загноения глаз, воспаления роговицы. Опять же, я уже говорил тебе об опасности фотостарения… — Да, будут морщины. — Верно. Ты всё знаешь. — Но тебе нравится, как это выглядит? Тебе же, может, хочется просто накраситься… Как Карин. Она не думает про фотостарение. — А зря, — прикрывает глаза Саннин, когда те самые чернила начинают наносить ему на веки. — Хотя ты прав, мне это нравится, я давно привык воспринимать собственную красоту именно так. Орочимару, к слову, не переживает о том, каким будет его макияж в итоге. Его тактика — хвалить в любом случае, поощрять, чтобы не отбить охоту. Это касается многих аспектов их жизни, а также обучения Мицуки. Всё, чему бы он хотел научиться у него, Саннин с радостью предоставлял. Если не передавать ему свои знания и умения, то зачем вообще было становиться родителем? Это совсем не так, как было со всеми детьми, с которыми приходилось иметь дело до него. Мицуки не нужно было ничего, не было никакой скрытой выгоды, потому что именно так это и работает, когда ты ребёнок своего родителя: любишь, учишься, перенимаешь и становишься в итоге лучшей версией. Касательно Мицуки, Орочимару не переживал о такой конкуренции, он любил мысль о ней и о своём дальнейшем проигрыше. — Готово. Мицуки вырывает его из размышлений, выглядя слегка неуверенно, но в тоже время взволнованно и почти довольно. Он всё ещё сжимает кисточку в руке, напоминая Орочимару о том, как он любил проводить время за рисованием, когда был ещё младше. Что ж, особых успехов он тогда не делал, но сейчас у него был шанс показать себя. — Ну, что я тебе скажу, — он затихает, внимательно рассматривая отражение в зеркале с резной белой рамой, вертя головой и так, и сяк, чтобы посмотреть под разным углом и светом. — Мне нравится. А для первого раза, так вообще превосходно, малыш. У тебя твёрдая рука, почти не дрогнула. — Почти? — Да, только во внешнем углу, вот здесь, у ресниц. — Будешь исправлять? Орочимару смотрит на взволнованного (Мицуки редко чем-то действительно взволнован) ребёнка и впервые за долгое время чувствует, как внутри что-то сжимается. Следом за этим и сам Мицуки оказывается прижат к его груди. — Нет, это мелочи. У тебя будет ещё много времени тренироваться. Мицуки хочет заикнуться о том, что мелочи важны, но перспектива повторить макияж на отце ещё несколько раз его так утешает, что он просто обхватывает родительскую шею и молчит, прижимаясь щекой к плечу. Кусает губы, молчит немного, после резко выдыхая: — А теперь ты меня, я тоже хочу быть красивым, как ты.