4.
4 марта 2022 г., 12:35
Теперь, когда Оля знает, что Игорь существует и, после нескольких сбриваний Артёма её попыток заставить его их познакомить, жить становится, вроде бы, чуть легче. Никаких лишних вопросов про Игоря, из которых не знаешь как выкрутиться — друзья они и друзья, ну ночует он у него с завидным постоянством, но то, что он чуть ли не переехал жить туда, к удивлению Тёмыча, не вызывает дома никаких вопросов. Поэтому он выдыхает и снова просто плывёт по течению, стараясь не загоняться из-за время от времени возникающего желания всё-таки поделиться с семьёй тем, что Игорь не просто друг, особенно, когда Оля опять заводит свою шарманку с «познакомь-познакомь-познакомь».
Только Артём зря расслабляется, очередной пиздец подкрадывается к нему в тот момент, когда он меньше всего ожидает.
— Кто такой Игорь? — неожиданно спрашивает Андрюха, заставляя Артёма невольно вздрогнуть и замолчать на полуслове. Зря он это делает, потому что у него в руках андрюхин сын, мог и уронить так-то. Не зная, что делать, он прижимает Дениску к себе, ну да, прячется за ребёнком, как за живым щитом, но отчаянные времена требуют отчаянных мер, — Да отпусти ты его, — вздыхает Дрон, вытягивая сына из рук Артёма и опуская его на пол, — Так кто такой Игорь?
— Игорь… эээ, я же говорил тебе уже, ну, сосед… тётьмашин. Мы просто как-то пересеклись, разговорились… это… ну… да. Скорешились вот. Нормальный чел, кароч, — лепечет Тёмыч, и пытаясь скрыть нервную дрожь в пальцах, прячет ладони в карманах спортивок. Дрон смотрит на него, прямо смотрит, внимательно, как ёбанный рентген, и Артёму хуёво, а внутри всё свербит, как бывает после флюорографии, — Ты чё пялишься?
— Можешь прийти с нормальным челом ко мне на днюху, — наконец говорит он, — Всё равно большинство будут парами.
— Ты не… нет… ты не понял, мы… нет, — Тёмыч сам не знает, что хочет сказать.
— Дзю. Я понял, приходи, — и хлопает его по плечу, а затем наклоняется и поднимает Дениску на руки, начиная что-то ему втирать этими дурацкими агуканьями, за которые обычно получает от Дианы, потому что «с ребёнком надо нормально разговаривать, чтобы он учился». Артём же так и зависает, уставившись в одну точку. Охуеть.
***
— Что ты делаешь в следующую субботу? — как бы мимоходом интересуется Артём после того, как последние десять минут неотрывно следил за тем, как Игорь быстро набирает какое-то сопроводительное письмо в открытом вордовском документе. — Ммм, секунду, — он допечатывает строку, с удовлетворённым выдохом ставит точку и поворачивается к Тёмычу, — Планировал делать ничего и наслаждаться этим, а что? Есть предложения? — Угу, — тянет Артём, внезапно неуверенный в себе, а вдруг его сейчас нахуй пошлют, — У Дрона днюха, пойдёшь со мной? — Он не против? — Он предложил. — Окей, тогда, — пожав плечами отвечает Игорь и снова начинает что-то быстро строчить в ноутбуке. И всё? Так просто? Тёмыч дольше морозился, не зная, как спросить, чем Игорь раздумывал идти с ним на день рождения или нет. Артём снова залипает на то, как быстро бегают пальцы Игоря по клавиатуре, когда он нарушает повисшую между ними ненапряжённую тишину. — У тебя красивая сестра, — говорит Игорь, и Артём сначала бездумно угукает в знак согласия, а затем до него всё-таки доходит. — В смысле? — Говорю, сестра у тебя красивая, — усмехнувшись, повторяет Игорь. — Это я услышал, откуда ты знаешь? — Лучше ты мне скажи, это у вас семейное, караулить людей возле подъезда? — Чего?.. — Тёмыч не понимает, откуда она могла узнать, где живёт Игорь, он точно не рассказывал, мог разболтать Дрон, но это вряд ли, конечно, есть ещё вариант с бабульками, но и это маловероятно. — Ладно, шучу, мы просто случайно встретились в пятёрке, и она тут же попыталась меня склеить, — хмыкает Игорь, — Вот это точно у вас семейное, только у неё получается явно лучше. У Артёма внутри всё обрывается, и как-то мерзотненько давит в груди от обиды. — А ты что? — спрашивает он нарочито равнодушным голосом, не уверенный, хочет ли слышать ответ. — А я что? — максимально спокойно переспрашивает Игорь, но в его глазах пляшут бесенята, правда от Тёмыча, наверное, на километры фонит его обидой, что он нарочно их игнорирует, вместо этого спрашивая: — Склеился? — и этот его вопрос настолько прошит натянутым, лживым весельем, что от него горчит на кончике языка. — Ну естественно, через месяц свадьба, будешь моим свидетелем? — фыркает Игорь. — Чего? — ошарашено спрашивает Артём, потому что… что? Какая свадьба? Через какой месяц?.. Что? — Что? — Тём, ну ты придурок или прикидываешься? Какой, нахуй, склеился? Гей, помнишь? — и на этих словах тыкает себя в грудь пальцем, — Это когда девушки не интересуют. — Ну ты же сказал, что она красивая, — разобидевшись окончательно, сопит Артём, действительно чувствуя себя полным придурком. Игорь же откровенно над ним смеётся, но потом всё-таки сжаливается, подсаживается ближе и мягко поглаживает волосы на затылке, запуская в них пальцы и царапая кожу. — Девушки меня не интересуют, но глаза у меня есть, так что увидеть, что человек передо мной красивый, я могу. А ты можешь не тратить нервы на ревность. — Это ещё почему? — спрашивает Артём, хотя на самом деле хотел сказать, что не ревнует, делать ему больше нечего, но его речевой аппарат плюёт на желания Тёмыча. — Потому что. — Это не ответ. — Ну не знаю, нормальный ответ. — Игорь… — закончить ему не дают, Игорь затыкает его поцелуем, и Тёмыч радостно отвлекается на него, но это не значит, что он забыл.***
Двадцать пять — это всё-таки какой-никакой, но юбилей, Артём знает, ему самому двадцать пять, и в свой день рождения он нажрался так, что даже три месяца спустя едва ли мог вспомнить, что да как там было. Дрон, судя по тому, как он хлещет шампанское прямо из горла, планирует заняться тем же. Не, по началу у них всё было чинно и благородно, как в лучших домах Лондóна и Парижа, разговаривали, немного выпивали, Артём познакомил Игоря со всеми своими друзьями, время от времени косясь на Андрюху, тот, спасибо большое, вот реально, совершенно никак не показывает того, что прекрасно знает, что они спят вместе, что они вместе, что Игорь нихуя не просто друг, как Тёмыч говорит остальным. Вот в таком состоянии они все держатся час-полтора, потом кто-то включает колонку, по ушам даёт ремиксами попсовых песен, рэпчиком, чем-то электронным и, конечно же, хитами нулевых и девяностых, на которых они все тут выросли, алкоголь начинает литься рекой, посреди комнаты образуется импровизированный танцпол, где десятки тел дёргаются и извиваются под музыку. Артём не хочет напиваться, но раз за разом ему подсовывают рюмку и говорят, что если он не выпьет за счастье и здоровье Дрона, значит он хуёвый друг, поэтому он пьёт. В итоге часа через два таких тостов, счёт которым Артём потерял уже очень и очень давно, у него в голове туман, и нет никаких тормозов. Он танцует с Игорем, который ненамного, но трезвее него, потому что тоже пил за компанию с Тёмычем за здоровье Дрона и за знакомство с остальными, Артём, пользуясь столпотворением, позволяет себе время от времени бесстыдно скользнуть рукой вниз по спине Игоря, который в свою очередь иногда так прижимается к нему, что обрати на них кто внимание, миф о крепкой мужской дружбе будет разрушен чем-то с пометкой 18+. А ещё так хочется целоваться, что просто пиздец, так что Артём долго не раздумывает и, сложив губы уточкой, тянется к Игорю. Но, наверное, последняя искра благоразумности подсказывает Игорю, что делать это в битком набитой народом комнате — так себе идея, пускай на них не сильно обращают внимание, но два целующихся мужика — это явление новое для здешнего контингента, поэтому он тянет Тёмыча за собой прочь из душной комнаты. На кухне нет никого, только в воздухе плавает сизый дым и пахнет примесью сигаретного табака и вонючего айкоса, но Артёму честно поебать, вообще на всё, как его может что-то волновать, когда он опирается на кухонную тумбу, между его разведённых ног стоит Игорь, обвивая руками шею, и они целуются так, как он хотел, так, как мечтал, так, как любит — жадно, влажно, с проскальзывающим в чужой рот языком, пошловатыми причмокиваниями и тихими постанываниями, заглушаемыми громкой музыкой из соседней комнаты. Желание утащить Игоря отсюда на три этажа ниже, в его квартиру, слишком заманчиво, но Дрон сто процентов не простит ему этого, хотя не факт, что вспомнит, Артём вообще не имеет ни малейшего понятия, чем последний час занимался его друг, потому что сам сначала пил за его здоровье, а потом был слишком сосредоточен на Игоре, чтобы замечать хоть что-то вокруг себя. Тёмыч честно как-то пропускает тот момент, когда они в кухне больше не одни, осознаёт он это только почувствовав, как вздрагивает Игорь в его руках. Алкоголь сильно замедляет его мыслительные процессы и реакцию, поэтому, к тому времени, как Игорь успел отстраниться и встать рядом, Артём только открывает глаза и, наконец, слышит, что происходит вокруг. — …Уроды, блять, гомосеки, вы ненормальные, ненавижу. Схуяли вы вообще решили, что вам, двум уёбкам, будут здесь рады? Ты мало получал? Так я добавлю! Артём всё ещё не до конца осознаёт то, что происходит, но скулу обжигает от проехавшегося по ней кулака, затем складывает пополам от удара в живот, и кровь из разбитой губы заливается в рот, а потом он видит, как Вован натыкается спиной на противоположную стену, держась за несомненно сломанный нос, его глаза полны слёз и ненависти, поэтому для Тёмыча не удивительно, что он тут же с рыком дёргается в обратную сторону, только и для Игоря это не оказывается сюрпризом, он неожиданно куда более ловкий, чем Вован, поэтому его кулак лишь смазано проезжается ему по челюсти, а затем впечатывается в шкафчик кухонного гарнитура, оставляя на дешёвом ДСП вмятину с мелкими трещинами, не отклонись Игорь на пару сантиметров, ему бы сломали челюсть. В этот момент, Артём, наконец, приходит в себя и кидается на Вована в ответ, сыпля десятки резких ударов во все места, до которых может достать, в ответ получая такие же. В ушах звенит, сквозь этот звон раздаётся визг какой-то девчонки, маты Игоря и кого-то ещё, а потом их оттаскивают друг от друга, но Тёмыч всё равно продолжает пытаться вырваться из чужой хватки, этот урод ещё недостаточно получил за то, что посмел тронуть Игоря, пока сквозь пелену на глазах он не видит перед собой как раз Игоря, у которого под левым глазом почему-то расцветает синяк, Артём пропустил тот момент, когда он получил удар туда, но если бы взглядом можно было убивать, то Вован бы уже трупом валялся в руках, держащих его чуваков с дроновой работы. — Тём, успокойся, — твёрдо говорит Игорь, ловя его взгляд, но Артём упрямится, вертя головой, чтобы заглянуть за Игоря, перекрывшего собой обзор на этого урода. — Нет, блять, отпустите меня, я ещё ему въебу, — шипит он, чувствуя, как на разбитой губе выступает ещё больше крови. — Не въебёшь, потому что мы уходим, — отвечает Игорь, и кивает кому-то за спиной у Тёмыча, он оглядывается и видит Андрея, держащего его за предплечье, и нахлынувший стыд заставляет его перестать вырываться и замереть. — Прости, Андрюх, я… он… — лепечет Артём, он не хотел портить праздник Дрону, не то, чтобы он сильно в этом виноват, но всё равно стыдно до пиздеца. — Забей, — пожимает плечами Андрей, и Артём искренне надеется, что он не злится на него, — И идите уже, у тебя вся рожа в кровище, смотреть стрёмно. Тёмычу между лопаток опускается рука Игоря. — Спасибо за приглашение, и извини, что так вышло, — говорит он Андрюхе и подталкивает Артёма к выходу сначала из кухни, а затем и из квартиры. Пока они едут на несколько этажей ниже, Тёмыч оценивает масштабы трагедии в заляпанном зеркале лифта: разбитая губа, подбородок весь в крови, на щеке и под носом тоже кровь, которую он, судя по всему, размазал по лицу сам, наливающийся синяк на скуле и у виска — красавчик пиздец, ничего не скажешь, удивительно даже, что в этот раз ничего не сломано. Затем он переводит взгляд на Игоря, синяк под глазом уже достаточно виден, как и на челюсти, которой попало по касательной, в остальном он выглядит вполне себе ничего, особенно в сравнении с расквашенным лицом Артёма, до которого медленно, как всё последние полчаса, доходит, что Игорь надавал Вовану по мордасам за него, он, блять, чё принцесса, сука? Хотя, если он скажет, что это неприятно, то в пору будет менять имя на Пиздабола Сергеевича, потому что ему вряд ли вообще кто-то поверит. Разбитую губу щиплет от широкой улыбки, выставляющей на показ зубы, измазанные в крови. — Чё лыбишься? — спрашивает Игорь, оглянувшись на него, перед тем, как выйти из лифта на своём этаже. — Просто, — отвечает Артём, пытаясь улыбнуться ещё шире, но губе слишком больно, он шипит и чувствует новые горячие капельки крови, выступающие на ней. — Идиот, — фыркает Игорь, но всё-таки тоже улыбается, хоть и старается не показывать этого. За закрытой дверью квартиры, Артём вжимает его в стену и целует, пачкая его в своей крови, и если честно, он ожидал, что Игорь тут же оттолкнёт его, но он отвечает, и это охуенно, не мешает даже металлический привкус во рту и боль в губах. И внутри всё так пузырится, и эти долбанные бабочки разрывают живот от того, как они носятся там. Тёмыч определённо, стопроцентно, вне всяких сомнений влюблён до розовых соплей.***
Полную картину произошедшего он осознаёт только на следующий день, когда продирает глаза уже во второй половине дня с раскалывающейся башкой от того, что перебрал вчера, хотя после драки он чувствовал себя очень даже протрезвевшим, и болью во всём теле от этой же самой драки. Отражение в зеркале неожиданно выглядит ещё хуже того, что было вчера в лифте, кровь-то Артём смыл, но распухшую разбитую губу и наливающиеся синевой скулу и висок водой не оттереть, как и сбитые костяшки пальцев. Когда в ванную заглядывает Игорь, явно уже давно не спящий, но такой растрёпанный и взъерошенный, словно тоже проснулся пару минут назад, Тёмыч хмурится, потому что он-то ладно, привыкший уже, а вот припухший глаз Игоря и синяк на челюсти его совершенно не устраивают, и с этим приходит очередное осознание, что больше у него нет друга, после вчерашнего он не то что дружить, он видеть Вована больше не хочет. — Не загоняйся, — говорит Игорь, словно прочитав его мысли, — Хуёвый он друг, если так поступил, тебе, конечно, решать насколько сильно, но хуёвый, — и после этих слов целует его в плечо и снова скрывается в неизвестном направлении, оставляя Артёма ошарашено пялиться ему вслед, с растущей уверенностью, что он конкретно увяз в Игоре, и с новым поводом для мозгоёбства, зарождающимся в голове: а может ли он рассчитывать на взаимность?***
Несмотря на недовольное ворчание Игоря, Тёмыч сваливает домой в тот же день, пару часов спустя, после того, как проснулся, чтобы переварить все свои чувства подальше от причины этих сложных дум. Он настолько погружается в себя и попытки разложить всё по полочкам, что даже забывает о своей расквашенной физиономии, поэтому вскрик ужаса мамы застаёт его врасплох. Артём удивлённо смотрит на неё, не сразу понимая в чём дело. — Да чего ты так реагируешь? И хуже ведь бывало, — действительно бывало, когда ему ломали нос, оба раза, он приходил не к Игорю, о существовании которого тогда даже не догадывался, а домой, и мама хлопотала над непутёвым сыночкой, который ни в какую не хотел рассказывать за что получил по роже. — Тебя избили? — взволновано спрашивает она, аккуратно, словно он сделан из фарфора, беря его за щёки, чтобы лучше рассмотреть этот пиздец, который красуется у него на морде. — Ну, мам, — ворчит Артём, выворачиваясь из её хватки, — Нет, нормально всё, ну подрался просто. В этот момент хлопает входная дверь, и через несколько мгновений на кухне появляется отец с пакетами из супермаркета и очень сложным выражением на лице. И Артём знает. Он просто знает. Но что делать, не имеет ни малейшего понятия, наверное, бежать бессмысленно, да и неизвестно ещё как пойдёт разговор, может, обойдётся, в принципе, остаётся только нервно сглотнуть, в ожидании своей участи. — Я встретил Васька, — начинает он, даже не глядя в сторону Тёмыча, который в свою очередь наоборот не сводит взгляда с лица отца, следя за каждым движением мускула, — Вчера его Вовка заявился домой избитый и со сломанным носом. В этот момент мама охает. — Тёмочка, вас побил кто-то? — Подожди, — прерывает её отец, — Это не всё. Ещё он сказал, что нам вообще повезло, что он его… — кивок головы в сторону Артёма, -…Не убил, но сейчас я вижу, что этот ещё ничего, по сравнению с Вовкой, поэтому очень надеюсь, что и про причину этого мордобоя он тоже наплёл, — теперь отец всё-таки поворачивается к Тёмычу и выжидательно смотрит на него, — Ну, что молчишь? — Ну ты же не озвучил, что именно сказал этот уё… Вовка, — буркает Артём, словно это чем-то ему поможет. — Он сказал, что на дне рождения Андрея, ты… — отец морщится, и Артём понимает, рассчитывать на хорошее завершение этой истории смысла нет, — …Лобызался с этим… как его… — Игорем, — подсказывает Тёмыч, и всё ощущается как сквозь плотный туман, словно он под анестезией, когда осознаёшь окружающую обстановку, но ничего не чувствуешь. — Лобызался в смысле?.. — начинает мама, с непониманием переводя взгляд с мужа на сына и обратно. — Целовался, — снова уточняет Артём. — То есть, ты не отрицаешь этого? — каким-то совершенно чужим и безэмоциональным голос спрашивает отец. — Нет, — пожав плечами, отвечает он, всё глубже стараясь провалиться в этот спасительный туман без чувств, но он как назло становится всё реже и реже, и сердце начинает колотиться как припадочное. — Тогда убирайся отсюда, и чтобы я никогда тебя больше не видел, — цедит отец. — В принципе, я так и думал, — безжизненным голосом произносит Артём и, дёргано кивнув, выходит из кухни, под тихий оклик матери, проходит в комнату, на автомате сгребает кое-какие вещи в спортивную сумку, а затем выходит из квартиры, которая, кажется, перестала быть его домом. На пороге он чуть не сталкивается с вернувшейся откуда-то Олей. — Тём, ты куда? — удивляется она, пытаясь ухватить его за рукав куртки. — Не знаю, — отвечает он, уворачиваясь от её рук, и идёт прямо к лестничной клетке, не пытаясь даже вызвать лифт. — Тём! — окликает Ольга, но он и на это не обращает никакого внимания, сбегая вниз. На улице, холодный, уже какой-то совсем зимний, воздух разгоняет остатки этого спасительного тумана, и на Артёма обрушивается вся волна чувств. В какой-то степени он только что совершил каминг-аут перед родителями, и, когда он представлял этот момент у себя в голове, всё было совершенно не так. Нет, он не надеялся на полное и безоговорочное принятие, и уж тем более не на одобрение, но и того, что отец выгонит его из дома, а мать даже не предпримет попытку остановить хоть кого-то из них, он тоже никак не ожидал. И Артём явно не рисовал себе такой сценарий, в котором он будет мёрзнуть, сидя на лавке на детской площадке, в обнимку со спортивной сумкой, набитой вещами, и не знать куда деваться. Что вообще делают люди, внезапно оставшиеся без семьи и крыши над головой? Вариантов, куда ему податься, чтобы не превратиться в ледышку, не много, а точнее только три. Идею двинуть к Вано, он, немного поразмыслив, отбрасывает, тот, как и Тёмыч до недавнего времени, живёт с родаками, а кому ещё про его ситуёвину мог растрепать отец Вована, неизвестно, поэтому лучше не соваться к нему. Дрона Артём тоже отбрасывает, даже, наверное, быстрее Вано, ему всё ещё стыдно за устроенную вчера потасовку, нормально извиниться шанса пока не было, а сейчас он вообще не соображает, что и как говорить, так что велик шанс сделать всё только хуёвее. Поэтому остаётся только один вариант — двинуть к Игорю. И Тёмыч, в принципе, понимает, что он не выставит его за дверь, но и вот эти чувства, с которыми Артём собирался разобраться в тишине собственной комнаты, не дают ему покоя. Хуй его знает, в таком подвешенном состоянии он может наломать таких дров, что как бы потом не было хуже…***
Слишком погружённый в свои мысли, Артём не сразу замечает, что очень долго давит на звонок, и одёргивает руку лишь тогда, когда щёлкает замок и открывается дверь. — Ты оху… — Игорь не договаривает, его, и без того хмурое и явно заспанное, лицо темнеет совсем, и он тут же шире распахивает дверь и отходит в сторону, давая переступить порог в квартиру Артёму, которого тут же начинает трясти, то ли из-за тёплого воздуха, хлынувшего на него после неизвестно какого количества времени, проведённого на улице, пока им взвешивались все «за», «против», «нахуя» и «за что», то ли в голове что-то щёлкнуло, оповещая весь остальной организм, что всё, пора развалиться на части. — Я это… можно… у тебя поживу? — робко интересуется Артём, снова прижимая к себе эту чёртову спортивную сумку, словно какой-то спасательный круг, — Я недолго, пару дней… Может, чуть больше, пока буду искать хату, — тут же частит он, потому что оставаться ночевать — это одно, а жить — совсем другое, это уже огромный шаг в серьёзность, и если у Тёмыча с этим проблем, вроде как, и нет, с Игорем всё непонятно. — Ты несёшь херню, что случилось? — вместо ответа на его просьбу Игорь задаёт свой вопрос, всё ещё хмурясь. Артём не понимает его выражения лица, как и не понимает, какую херню лично он несёт, но вместо того, чтобы попросить уточнить, он набирает побольше воздуха в лёгкие, а затем слишком громко выдыхает. — Отец Вована рассказал всё моему отцу, он спросил, я не стал отрицать, — совсем коротко и сухо, словно отчитывается, говорит Тёмыч. — И, я так понимаю, воспринято это было не очень хорошо, — и каким-то образом, у него получается ещё сильнее нахмуриться, Артём, в свою очередь, лишь пожимает плечами, не зная, что ещё сказать, говорить в принципе не хочется, вообще ничего не хочется, ему хуёво, не физически, а морально, и единственное оставшееся желание, забиться куда-нибудь, уснуть, и чтобы в тот момент, как он откроет глаза, всё было как раньше, — Да оставь ты уже в покое эту сумку! — вздыхает Игорь, и Артём переводит взгляд вниз, на свои руки, только сейчас осознавая, что дёргает собачку на молнии взад и вперёд с бешеной скоростью. В этот же момент пальцы Игоря накрывают его собственные, и он шипит, — Ты где, блять, был? На северном полюсе? Ты чё такой ледяной? — Думал, — отвечает Тёмыч, безвольно повесив руки, из которых была чуть ли не силой вырвана эта разнесчастная спортивная сумка. — А по-моему, нихуя ты не думал, — огрызается Игорь, стягивая с него куртку, и подталкивает в сторону ванной, — Вали в горячий душ, полудурок, опять свалиться с температурой хочешь? Артём не хочет, поэтому послушно идёт и делает то, о чём просит Игорь — как сомнамбула минут пятнадцать стоит под обжигающими струями воды, колко распространяющими тепло по всему заледеневшему телу, пока не чувствует, как кружится голова от духоты, а перед глазами не мелькают белые пятна. Решив, что достаточно, а то ещё немного и ему станет хуёво ещё и физически, он выключает воду и отодвигает занавеску, на стиральной машинке лежат его вещи: мягкие спортивки и дурацкая растянутая футболка с застиранным принтом какой-то фирмы, возможно, уже давно не существующей, и Артём готов поклясться, что не брал с собой вещи, когда заходил в ванную, неужели он настолько отключился и ушёл в себя, что не заметил, как Игорь открывал дверь? Он рукой протирает запотевшее зеркало и смотрит на себя: раскрасневшееся лицо, под глазами тени, а запёкшаяся болячка на разбитой губе размякла из-за воды и стала выглядеть ещё кошмарнее, чем раньше. Тёмыч морщится и отворачивается от своего отражения, натягивая одежду на всё ещё влажное тело, она неприятно липнет, но апатия окончательно накрывает с головой, поэтому ему плевать. В коридоре, естественно, нет ни Игоря, ни его несчастной сумки, зато горит свет на кухне, поэтому Артём плетётся туда, в ожидании дальнейших распоряжений, думать самому нет ни сил, ни желания. Стоит только ему показаться на пороге, Игорь, очевидно, до этого гипнотизировавший цифры на чайнике, снимает его с подставки, наливает воду в большую кружку, которая как-то само с собой превратилась в артёмову за то время, что они вместе, и опускает её перед Тёмычем, севшим на самый край кухонного диванчика, а не привычно развалившись на нём. Вместо ожидаемого чая в кружке обнаруживается светлая жидкость, пахнущая химозным лимоном. — Так, для профилактики, — отвечает Игорь, на немой вопрос и садится на стул напротив, внимательно смотря на Артёма, который сначала долго мешает ложкой воду, время от времени дуя на неё, развевая пар, который упрямо поднимается вновь и вновь, а затем пьёт эту кислятину, всё равно обжигая язык ничуть не желающим стынуть кипятком. Когда он вливает в себя последние капли и порывается вымыть кружку, Игорь останавливает его. — Не надо, я сам ополосну, иди ложись. — Игорь, я… — он сам не знает, что хочет сказать, но чувство того, что сказать всё-таки что-то нужно, плотно осело внутри, — Спасибо, — выдавливает Артём, решив, что это самый подходящий вариант. Игорь кивает. — Не за что, Тём, иди. И Артём снова исполняет то, чего от него хотят — послушно плетётся в спальню и заворачивается в часть одеяла, как в кокон. И минуты не проходит, как в комнате появляется Игорь и укладывается на другой половине кровати, оставляя между ними непривычно большое расстояние. Артём мало, что сейчас понимает, но то, что такое положение дел его не устраивает — очевидно, поэтому он пододвигается ближе, утыкаясь лицом в плечо Игоря. — Хочешь поговорить? — предлагает он, чуть разворачиваясь, чтобы Артёму было удобнее спрятаться у него в объятиях, единственное понятное сейчас чувство — чувство благодарности, захлёстывает его, и становится даже как-то проще. — Не думаю, — хрипит Артём, — Нет, — и для наглядности ещё и мотает головой, лбом чувствуя влажное пятно, расплывающееся на футболке Игоря, но он ничего не говорит по этому поводу, просто опускает ладонь Артёму на затылок и перебирает пальцами всё ещё влажные волосы.***
Просыпается Артём без сил, словно не спал всю ночь, а грузил вагоны, и одна только мысль о том, что сейчас придётся вставать и пилить на работу, отнимает вообще всё желание жить, поэтому он звонит Толичу, просит либо отпуск, либо несколько отгулов за свой счёт, честно? Вообще поебать, что там нарисует Толич в своей отчётности, Артём планирует спать, потому что во сне не чувствуется, что его привычная жизнь пошла по пизде. Игорь, к сожалению, не может позволить себе такой роскоши в виде депрессухи и, попросив его хотя бы встать и поесть, уходит на работу. Несмотря на то, что есть ему не сильно хочется, он, как и обещал утвердительным угуканьем, встаёт и плетётся на кухню, где полчаса жуёт один несчастный бутерброд с колбасой, запивая его давно остывшем чаем, и пялится в окно на взъерошенных воробьёв, скачущих по веткам уже безлиственной берёзы, растущей прямо напротив. Исполнив обещание, данное Игорю, Артём с чувством выполненного долга возвращается в спальню и снова заворачивается в одеяло да так, что доступ к поверхности остаётся только у носа и то, лишь потому, что Игорь не оценит хладный труп в своей кровати, когда вернётся с работы. По-хорошему, конечно, надо бы начать заниматься поиском квартиры или комнаты на съём, но вместо этого он закрывает глаза и буквально через пару мгновений проваливается в спасительный сон без сновидений. Проспав так до полудня, Артём распахивает глаза. Голова гудит от того, что переспал, иголками колет бок, на котором он пролежал всё это время, очевидно, едва ли двигаясь. И если не обращать внимания на дерьмовое состояние, анестезия в виде сна возымела какой-никакой эффект и таким прибитым жизнью он себя больше не чувствует, а после душа ещё и возникает ощущение, что вместе с остатками сна смылись и самые давящие мысли, оставив внутри только горечь непринятия и уже не такую смертельную обиду, какая мучила его прошлым вечером. Чтобы не позволять себе самокопания, которые явно не приведут ни к чему хорошему, Тёмыч погружается в дивный мир сайтов недвижимости в поисках квартиры, или на крайний случай комнаты, но до этого самого мгновения, не замечавший в себе особой привередливости, Артём неожиданному для себя отметает каждый первый вариант: то его не устраивает отделка, то ремонт, то местоположение, то рожа у сдающего какая-то мерзкая, а то, что ему нравится, естественно, стоит баснословных бабок, и его это бесит. Поэтому психанув и закрыв сайт, он идёт на кухню и пытается готовить — единственное блюдо, которое он уверен не провалит, помимо яичницы — макароны с сосисками. Вторые, конечно же, в игоревом холодильнике не обнаруживаются, но Артёму просто-напросто надо приготовить сегодня этот чёртов ужин, жёнушка-блять-домохозяйка, поэтому он тащится в магазин. В магазин в соседних домах, куда, как он знает, не заглядывают ни его родаки, ни кто-то из их или его друзей и знакомых. В итоге, помимо сосисок он сваливает в тележку килограмм яблок, похожих на те, что обычно притаскивают с дачи ящиками — не слишком сладких, не слишком кислых, немного рассыпчатых и при этом сочных, упаковку сельдерея, который он на дух не переносит, но Игорь хрустит им под взглядом полного омерзения со стороны Артёма, йогурты разных видов и вкусов, зачем-то кефир, колбасу и пару пачек кислых червячков, которые в прошлый раз Игорь я не ем сладкое, а сладко-кислое тем более Акинфеев стрескал в однно лицо, не моргнув даже глазом, пока Тёмыч разговаривал с кем-то по телефону. Когда он возвращается в квартиру с пакетом продуктов наперевес, чувствуя себя совсем уж хранителем домашнего очага, Игорь, к его удивлению, уже дома и, судя по лишней паре обуви на коврике в прихожей, не один. Внутри поднимается волна паники и ревности — кто это, блять? Вдруг вернулся этот бедолага Эдик, который перестал светить на горизонте ещё даже до того, как Артём набрался мужества подвалить к Игорю со своими неумелыми подкатами? Или это вообще кто-то другой? Он внутренне истерит до того момента, пока не понимает, что это женские ботинки, но выдохнуть всё ещё не получается, несмотря на заверения Игоря о том, что женский пол его совершенно не привлекает. Артём оставляет пакет на кухне неразобранным и тащится в сторону гостиной, в которой горит свет, но зайти туда он не успевает — на пороге перед прикрытой дверью его встречает Игорь, зачем-то в знак приветствия, хотя раньше так никогда не делал, целует его в уголок губ, избегая разбитого места, бормочет что-то похожее на «Прости», а затем заталкивает его в комнату и захлопывает дверь. Артём сначала просто удивляется подобному развитию событий, а потом вообще охуевает, когда понимает, кто сидит на диване. Оля, прекращая теребить низ своей кофты, поднимает на него взгляд и как-то совсем не весело улыбается, а потом встаёт и бросается к нему, заключая в объятия. Он тут же утыкается носом ей плечо, согнувшись в три погибели, вдыхает запах дома и чувствует, как расклеивается всё то, что косо-криво, но склеилось в течение дня. И снова колет в груди, и снова жжёт уголки глаз, но ему так стыдно разреветься перед младшей сестрой, что приходится кусать изнутри щёку до металлического привкуса во рту и глубоко дышать через нос, отгоняя давящие слёзы. В итоге, не выдерживает Оля и начинает рыдать, прямо как в детстве, не красиво, по-голливудски, а вот так с распухшим, покрасневшим носом, громкими всхлипываниями, задушенными вдохами и иканием. — Ну чего ты, не реви, — просит Артём, вытирая её мокрое лицо рукавом своей толстовки, — Ты же знаешь, я не знаю, как вот это вот… — он неопределённо ведёт рукой, и стоит признать, её слёзы отвлекают от его собственных, потому что Тёмыч среднестатистический представитель мужского пола, из тех, кто теряется при виде женских слёз и не знает, что сделать, чтобы их остановить, — Не реви, Оль. Это мне надо реветь. — Ну и реви, — громко шмыгает она носом, в этот момент открывается дверь, и в гостиной появляется Игорь, и Артём с такой надеждой смотрит на него, но он, очевидно, здесь не для того, чтобы успокоить ревущую Олю, а для того, чтобы сунуть Артёму в руки упаковку одноразовых салфеток. — Сам разбирайся, — буркает он и тут же сваливает туда, откуда пришёл, то есть за дверь, под артёмово обиженное: «Мудак!», летящее ему вслед. — Ну всё, Оль, не реви, — пытается Тёмыч ещё раз, протягивая ей салфетку, которую она мнёт в кулаке, вместо того, чтобы вытереть слёзы и шмыгающий нос. — Я не реву, — всхлипывает Ольга. — Ревёшь. — Я просто… — она вздыхает, — Мне жалко тебя, — на это Артём морщится, он не хочет, чтобы его жалели, нахуй ему сдалась эта жалость? Он похож на умирающего, на какого-то немощного, которому осталось два дня до могилы? Нихуя подобного, он жив, здоров, орёл и всё такое прочее. Наверное, у него жизнь бы была зашибись, если бы собственные родители не отвернулись от него лишь потому, что он не по девочкам. Так ещё до кучи и эта жалость от сестры. Тёмыча так это выбешивает, что он даже отходит от неё на несколько шагов назад. — Не надо меня жалеть, — буквально шипит он, заставляя Олю резко вскинуть голову. — Тём? — осторожно окликает она его, протягивая к нему руку, но Артём дёргается от прикосновения, как от огня. — Со мной всё нормально, и в жалости я не нуждаюсь, — отрезает он. — Хорошо, прости, извини, я не так выразилась, прости, — Ольга снова предпринимает попытку подойти к нему, и в этот раз Тёмыч не отходит, позволяя погладить себя по предплечью, хоть и это прикосновение чувствуется как жалость, — Я просто переживаю, папа не должен был такого говорить, он не хотел, — Артём фыркает и возводит взгляд к потолку, как-то верится в это с трудом, — Наверное, — чуть тише добавляет Оля, — Он перебесится, и всё снова будет хорошо, честно, Тём, — Тёмыч хочет в это верить, несмотря на обиду, которая сжимает всё изнутри, он действительно хочет ей поверить, — А мама просто переживает, она не ожидала, веришь? Ты же знаешь маму, она любит тебя, правда-правда, — Ольга снова обнимает его и тыкается лицом в грудь, прямо как в детстве, когда ей попадало за что-то, и она тут же бежала к Тёмочке, чтобы пожаловаться. И нынешний Тёмыч тут же растекается от этого и прощает её за жалость, и искреннее верит её словам, — И я тоже, — шепчет она, снова шмыгая носом, и тут Артём уже не выдерживает, чувствуя, как обжигает глаза, которые он тут же вытирает, снова рукавом толстовки. — Если вы тут наревелись, я там ужин приготовил, — он даже вздрагивает от неожиданности, когда слышит за спиной смущённый голос Игоря. Артём оглядывается на него, и Игорь так непривычно мнётся на пороге, причём на пороге своей собственной гостиной, — У вас просто стало так тихо, я подумал… — Ты ещё ножкой пошаркай, — фыркает Тёмыч, и на это глаза Игоря уже знакомо сужаются, и он зыркает на него, одним взглядом показывая, что Артём прихуел. — Заебали, жрать готово, — бросает он, резко разворачивается и уходит в сторону кухни, оставляя дверь в комнату широко раскрытой, намекая тем самым, что возражения не принимаются. — О господи! — неожиданно восклицает Оля в сопровождении шокированного вдоха. — Что? — удивляется Тёмыч. — Это получается, я пыталась подкатить к твоему парню? — Артём на инстинктах хочет уйти в отрицаловку, но вовремя понимает, как же тупо это будет, поэтому утвердительно мычит, — Охренеть… Теперь понятно, что ты на меня смотрел, как на врага народа, когда я просила нас познакомить… Ох-ре-неть, — по слогам повторяет Оля, и Артём согласен с ней как никогда.***
После олиного внезапного визита, Артём немного выдыхает, чувствуя её поддержку, плюс её заверения о том, что всё наладится вселили уверенность, что это действительно будет так. И в башке у него больше не депрессивная каша, а снова нормально крутятся винтики, он тут же срывается обратно на работу, и хотя сначала Толич посылает его куда подальше очень живописным маршрутом, потому что «ты, ёб, определись, нет? У тебя семь пятниц на неделе», потом всё-таки смягчается, потому что провести Тёмычу отпуск у него ещё не дошли руки, потому что в сервисе завал, и Артём там лишним явно не будет. Пока он копается под капотом очередной малышки, доведённой до состояния полнейшей развалюхи, о пиздеце в семье не думается, поэтому работает он до упора, пока Толич не выгоняет его взашей, а дома ещё прилетает и от Игоря, который терпел его трудоголизм целую неделю, но всё-таки дошёл до точки кипения, так что Тёмычу ничего не остаётся, кроме как прижать разобидевшегося Игоря к дивану и отвлекать его от недовольного бурчания руками, губами, языком, чем придётся, и клятвенно обещать завтра съебнуть даже пораньше. Игорь тоже отлично отвлекает его от пиздостраданий, Артём сам не знает, почему нырнул с головой в работу, чтобы сбежать от проблем, наверное, это просто привычнее, да и страх, что он навязывается никуда не исчезает, лишь немного притупляется, хотя Игорь и не настаивает, чтобы он собирал манатки и сваливал уже, наконец, особенно в свете того, что Тёмыч конкретно подзабил на поиски жилья после первых двух попыток, да и их выяснение отношений на тему того, что Артём слишком мало уделяет времени этим самым отношениям, очень не тонко намекают, что Игоря, вроде как, тоже вполне устраивает их совместное проживание. Так что на следующий день, как и обещал, Тёмыч сматывается из мастерской, как только на радио, которое постоянно включено, чтобы тишина и стук инструментов не давили на мозги, объявляют, что точное время в Москве восемнадцать часов. Игорь должен быть дома минут через сорок, так что он даже успеет сварганить что-нибудь к ужину, раз в прошлый раз его наполеоновские планы порушила Оля своим внезапным визитом. Артём пытается воспроизвести в голове содержимое холодильника, но получается откровенно херово, так что идея забежать в магаз и прихватить там каких-нибудь полуфабрикатных котлеток не кажется такой уж дурацкой, поэтому он резко сворачивает с дорожки, по которой шёл до этого, настолько резко, что врезается в кого-то. Он открывает рот, чтобы извиниться, потому что ну да, виноват, не смотрит по сторонам, соррян и все дела, но слова застревают в горле из-за знакомого взгляда, полного чего-то, похожего на презрение. Отец оглядывает его с ног до головы, его ноздри трепещут, словно он видит перед собой что-то мерзкое, а не своего собственного сына, затем разворачивается и уходит, не сказав ни слова. У Артёма внутри всё обрывается, он так и стоит, глядя вслед удаляющейся фигуре, не зная, что делать: окликнуть? догнать? тоже уйти с высоко поднятой головой? Пальцы дрожат так, что он сжимает их в кулак, чувствуя, как в кожу ладоней впиваются короткостриженые ногти. Жаль, нельзя сделать то же самое, с дрожащей губой. Артём всё-таки доходит до магазина, но вместо котлет покупает пачку сигарет, он не то чтобы курит, так балуется раз в полгода, но сейчас почему-то хочется почувствовать сухой дым в горле, и пару бутылок пива, самого крепкого из тех, что стоят на полках, наверное, по канонам было бы правильнее прихватить чекушку, но его воротит от одного только вида водки, её он тоже не выносит, ни в каком виде, ну разве только смешать с апельсиновым соком, но на такие заёбы сил нет.***
Когда Артём всё-таки заваливается в квартиру, маленькая стрелка на часах уже давно перевалила за цифру девять, от него разит сигаретным дымом и пивом, хотя пьяным, к огромному сожалению, он себя не чувствует, возможно, чуть подвыпившим, но это не даёт того отключения от реальности, ради которого всё и затевалось. Захлопнув дверь, он тяжело приваливается к ней и жмурится, пока перед закрытыми веками не начинают танцевать белые мошки. Тёмыч не открывает глаза, даже когда слышит тихие шаги в прихожей — Игорь выходит навстречу, наверное, он недоволен, возможно, даже зол, Артём не хочет проверять. — Ты обещал, — говорит Игорь, и есть что-то такое в его голосе, что-то незнакомое, похожее на обиду, но это не она, на разочарование тоже не тянет. Возможно, не будь Артём так погружён в свои собственные страдания, он бы догадался, но его самого так разрывает от злости и обиды, что чувств на то, чтобы подумать о другом человеке, просто-напросто не хватает. Дзюба чувствует, не видит, что Игорь подходит ближе и делает глубокий вдох, — Ты курил, — это не вопрос, поэтому он не планирует на это отвечать, тем более то, чем наполнен его голос сейчас, Артём понимает сразу — недовольство. Все-то им теперь недовольны. Волна злости просто захлёстывает, удивительно, правда, то, что когда он открывает рот, слова из него льются совершенно спокойным тоном: — Знаешь, словно от того, что я… гей, — Артём краем сознания отмечает, что впервые назвал так себя, но внутри всё так бушует, что он даже не успевает подумать об этом больше секунды или двух, — Я изменился настолько, что люди, которые меня любят, или любили, перестали меня понимать и принимать, перестали видеть меня, словно я стал пустым местом, — здесь Артём всё-таки срывается на дрожащий вздох, он чувствует как Игорь делает ещё один крошечный шаг, оказываясь ещё ближе, чувствует, как его рука тревожит воздух, когда тянется в сторону Артёма, но коснуться не успевает, — Но тебе не понять, — ядовито отмечает Дзюба, наконец, открывая глаза, и тут же натыкается на моментально сужающийся взгляд, он не успевает уловить предыдущую эмоцию Игоря, но сейчас он не просто зол, он в ярости, Артём до этого не видел на его лице похожих эмоций. Это красиво. — Конечно, блять, куда уж мне, — цедит Игорь сквозь плотно сжатые зубы, а затем совсем близко пододвигается к нему, что между их лицами остаётся пара миллиметров, — Я знаю, что тебе сейчас хуёво, но прими тот факт, что мир не вертится вокруг тебя, — и это как пощёчина, которую он совершенно не ожидал. Артём вздрагивает, злость больше не одинока, теперь ей составляет компанию острая боль, из-за которой хочется упасть на колени прямо здесь и сейчас, свернуться в клубок и спрятаться от всего мира, но он этого не делает, вместо этого нащупывая ручку двери, открывает её и вылетает на лестничную клетку, бросив на прощание, наверняка, это было прощание, громкое и злое: — Да пошёл ты нахуй! И сбегает подальше от этой квартиры, этого подъезда, этого дома. Подальше от Игоря.***
Правда, после нескольких часов бесцельного скитания по району, бесконечного прокручивания в голове этого их скандала и уничтожения оставшихся ещё в пачке сигарет, Тёмыч понимает насколько сильно проебался, поэтому в надежде попытаться исправить хоть что-то, потому что, внезапно, одна только мысль о том, что Игоря может больше не быть в его жизни, так сдавливает сердце, что приходится остановиться и продышаться, оттягивая ворот куртки и толстовки от горла, словно это не одежда, а затягивающаяся на шее удавка. Он робко скребётся в квартиру с букетом роз, таких же, которые Игорь покупал сам, когда ехал на день рождения одногруппницы, под мышкой. Артём вообще не знает, зачем купил их, и каковы шансы того, что Игорь не отхлещет его этим самым букетом по роже, расцарапав более-менее зажившее лицо острыми шипами? Но так или иначе, букет в его руках, и чувство того, что это правильно, появившееся у него у дверей цветочного, всё ещё никуда не делось. — Пустишь? — состроив свою самую жалостливую физиономию при виде нахмуренного Игоря, стоящего на пороге со скрещенными на груди руками, говорит Артём голосом полным раскаяния. — Что податься некуда? — презрительно прищурившись, спрашивает Игорь. — Ну почему, мог к Вано, но он не оценит, если я запрусь к нему с этим веником, — с этими словами он суёт Игорю под нос букет ярко пахнущих роз, готовясь закрывать руками лицо, потому что Игорь забирает их, даря какую-никакую надежду, — Или к Дрону, но там такая же ситуёвина. Так что остался только ты. Артём знает, что порет хуйню, знает, что нужно просто извиниться, но язык — враг его. Правда, к его неожиданности, это срабатывает, и Игорь, возведя взгляд к потолку, тяжело вздохнув и покачав головой, открывает дверь шире и пропускает Артёма внутрь. — Ты мудак, — бормочет он Тёмычу куда-то в плечо, обнимая его и коля острыми шипами роз в шею. Артём хватает его за талию, прижимая ещё ближе к себе, чтобы никуда не мог от него слинять. — От мудака слышу, — вырывается у него, вместо извинений, — Прости, я не хотел, психанул просто, — всё-таки поправляется Дзюба, прикрывая глаза и облегчённо выдыхая. — Я знаю, ты тоже прости, — шепчет Игорь и трётся об его шею носом, — Мог бы пойти к Андрею, отдал бы веник Диане. — Получил бы по роже от него, — отвечает Артём, уже привычно запуская руки в задние карманы игоревых домашних штанов. — От него бы не получил. — Тихо, сейчас умничать необязательно. Игорь заглушено смеётся ему в шею и прикусывает её, пуская мурашки вниз по артёмовому позвоночнику. — Я, кстати, больше пионы люблю, — признаётся он, всё ещё не выпуская его из объятий не то, чтобы Артём сильно против, он сам старается теснее прижаться к Игорю, просто становится жарко в куртке. — Понял, принял.***
Артём приходит к выводу, что его окончательно одомашнили, когда обнаруживает себя бродящим вместе с Игорем между полок с макаронами и переругиваясь на тему того, брать ли «бантики»: Артём против, его бесит, что они плохо провариваются по середине, и он не хочет грызть тесто, Игорь же говорит, что в этом и есть вся соль, «аль денте» называется. — Это ваше аль денте, блять, — бурчит Тёмыч, закатывая глаза, — То же, небось, насмотрелся «Кухни» и теперь разбрасываешься умными словами, как Олька. — Я не смотрел «Кухню», — отвечает Игорь, всё-таки укладывая в тележку эти чёртовы «бантики». — Чё? Реально? — Нет, конечно, — усмехается он, — Её слишком часто крутили везде и отовсюду, чтобы я мог избежать участи посмотреть. — Так и знал, — фыркает Артём, подталкивая его в плечо, — А то «аль денте, аль денье», бешамель тебе не сварганить? — Какой бешамель, у тебя даже яичница подгорает. — Зато ты сам хвалил мои успехи в искусстве омлета, — понизив голос и практически прижавшись губами к уху Игоря, произносит Тёмыч, и если сначала до него не сразу доходит смысл сказанных слов, то потом, когда всё же понимает, он с шипением: «вот ты сука!», отпихивает его от себя. Да, его определённо окончательно и хотелось бы, чтобы и бесповоротно, одомашнили. Артём не жалуется, он в восторге. Они идут домой, продолжая свои шутливые пререкания, пока Тёмыч не замирает посреди дороги, потому что практически на том же самом месте, где он с неделю назад столкнулся с отцом, стоит его мама и смотрит прямо на него. Согласится ли Игорь сбежать с ним в обратную сторону? Потому что без него Дзюба не побежит. — Тём, ты чего? — обеспокоено интересуется Игорь, оглянувшись на него. — Я… — Артём неожиданно чувствует маленьким мальчиком, словно он залез туда, куда ему запретили лазить и сломал там что-то очень важное, и теперь его собираются наругать за это. Это тупо, он знает, он не сделал ничего плохого, наоборот, это ему следует злиться на родителей за то, что отвернулись от него, — Там мама моя. — Ну и чё ты тогда встал как столб посреди дороги, иди, — Игорь мягко подталкивает его в спину, а сам остаётся стоять на месте. Увидев, что он всё-таки идёт к ней, его мать тоже двигается навстречу, и они встречаются примерно по середине. — Привет, — буркает Артём и, не зная, что ещё сказать, встаёт, понурив голову и нахмурившись. — Привет, — он чувствует, как по его лицу скользит внимательный и, наверное, немного обеспокоенный взгляд, но больше, конечно, внимательный, словно она ищет в нём какие-то кардинальные изменения, — Я звонила, но ты не брал трубку, — говорит мама с обидой в голосе, и Артём невольно начинает сопеть, потому что да, он игнорировал её звонки просто из гордости, — Я хочу поговорить. — Что прямо здесь? — бормочет Тёмыч, если быть честным с собой, предполагаемый разговор его пугает — не хочется выслушивать очередные упрёки или жалость, а ещё на горизонте маячит перспектива с «а ты точно уверен? может фаза?», про которую говорил Игорь. — Мы можем пойти к нам, — вставляет свои пять копеек сидящий на низком заборчике в обнимку с пакетом из магазина Игорь, и хоть Артём и зыркает злобным взглядом на этого предателя, но внутри всё равно растекается приятное тепло от этого его «к нам». — Пойдём, — со вздохом соглашается Тёмыч. Всю дорогу до дома они проводят в режущим уши неловком молчании, Артёму безумно хочется сморозить какую-нибудь хуйню, за которую потом будет стыдно и неловко, либо он вообще в крах разругается с мамой, а Игорь может обидеться, поэтому он прикусывает язык и упорно молчит. — Вы, наверное, идите в гостиную, — говорит Игорь, когда они переступают порог квартиры, мягко поглаживает Тёмыча между лопаток и ободряюще улыбается, он в свою очередь корчит ему обиженную рожицу. — О чём ты хотела поговорить? — со вздохом спрашивает Артём, когда они оказываются в комнате, он замечает, как она с любопытством осматривает окружающую обстановку — сейчас здесь не такая педантичная идеальность, которая была в его первый визит, просто позже выяснилось, что в тот день у Игоря было плановое отдраивание квартиры, но и особого беспорядка нет, просто несложенный плед на диване, стопка игоревых книг для научной статьи, с которой он мучается уже месяц, какие-то договора по работе, спутанные наушники Тёмыча и другое их барахло, которое они не удосужились разложить по местам. — Поговорить?.. Больше даже извиниться, я не ожидала чего-то подобного, поэтому… поэтому не вмешалась, — с грустью в голосе говорит она, — Тёмочка, — Артём, не замечавший до этого, что напряжён, натянут как струна, тут же расслабляется, у него тут же опускаются плечи и пропадает давящее чувство в груди, так называет его только мама, и вряд ли бы она обращалась так к нему, если бы злилась или ненавидела, — Да, я не понимаю чего-то, мне сложно, но я буду учиться, хорошо? Надеюсь, мне придёт это со временем, но одно, в чём я уверена, ты мой сын, я люблю тебя, любым. И не хочу терять. Веришь мне? — Тёмыч только сейчас замечает, что у неё из глаз катятся слёзы, и Артём не знает из-за чего хлюпает носом сам — из-за маминых слов или слёз. Но в груди снова образуется давящий комок, не плохой как было с момента их встречи, а наполненный этим непонятным чувством, которое не описать никак, кроме как грустная радость. Тёмыч не доверяет голосу, поэтому просто кивает в ответ на вопрос и утирает мокрый нос рукавом своей толстовки. Ему кажется, он в детстве столько не ревел, сколько делает это в последние дни, пиздец какой-то, но ему не то, чтобы стыдно, как и не стыдно от того, что мама обнимает его, гладит по голове, и сама льёт слёзы ему в плечо. — И, Тёмочка, поговори с папой, ему тоже сложно, честно. Артём снова напрягается и отходит в сторону. — Не думаю, что это хорошая идея, — отвечает он, скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Два барана, — вздыхает мама, — В него ты такой упёртый. — Мам, — Тёмыч невольно начинает злиться, — Я не хочу говорить об этом. И с ним не хочу говорить. — Артём… — Закрыли тему, — отрезает он, — Если хочешь, могу познакомить тебя с Игорем, если нет… — он разводит руками, показывая, что на нет и суда нет. Она кивает.***
Знакомство проходит хорошо, несмотря на некую скованность всех троих. Но Артём не понимает насколько хорошо, потому что как-то так вышло, что он совсем упустил в какой момент Игорь у его мамы превратился в Игорёшу, но факт оставался фактом — мама, Оля и Игорёша, сукин сын, предатель настоящий, скооперировались и теперь капают Тёмычу на мозги о том, что решать, конечно, ему (нет), но было бы неплохо сделать первый шаг в этом конфликте (ха!) с отцом. Артём рычит на них и плюётся ядом целую неделю, пока не смиряется с тем фактом, что проще действительно поговорить, чем страдать от этого бубнежа с трёх сторон, поэтому он собирает всю свою силу воли в кулак, наступает на горло гордости и упрямству и тащится домой, зная, что в это время отец стопроцентно будет дома, и оказывается прав. Минут десять, не меньше, они просто сидят на кухне, не говоря ни слова и не глядя друг на друга, осталось только руки на груди сложить, и иллюстрация про двух упёртых баранов, которыми называет их мама, готова. Артём усаживается чуть иначе, перенося вес с одной стороны на другую, и от этого кухонный диванчик издаёт негромкий шорох, и отец, словно вспомнив о нём, действительно скрещивает руки, и Тёмыч непроизвольно фыркает, за что в него стреляют суровым взглядом, в детстве его хватало, чтобы непослушный маленький Тёмочка тут же становился шёлковым мальчиком-зайчиком, но Артёму больше не три года и даже не семь, его это не особенно пронимает. — Мама хочет, чтобы я с тобой поговорил, — всё-таки начинает он, потому что так сидеть можно до посинения, рано или поздно кому-нибудь из них всё равно пришлось бы переступить через себя и начать, так что пусть это будет Артём, — И Оля тоже, — он решает не упоминать Игоря, прекрасно понимая, что этим может сделать всё только хуже, — Я тоже хочу, пап… — признаёт он, потому что да, несмотря на обиду, Артём хочет, чтобы всё в его жизни стало как раньше. — Зато я не хочу иметь с тобой ничего общего, — огрызается отец, и Тёмыч бы солгал, если бы сказал, что эти слова не колют в правой стороне груди, и нижняя губа предательски дёргается, возможно, маленький Тёмочка никуда не делся, он всё ещё внутри и хочет разреветься, чтобы папа как в детстве перестал злиться и простил. Только вот, чтобы там не думал отец, Артём не сделал ничего плохого, не разбил вазу, не сломал чужую игрушку, не обидел Олю, он просто встретил Игоря. И это не плохо, это лучшее, что случалось с ним за очень, очень долгое время, и Артём просто хочет, чтобы его поняли. — Почему? — стараясь не дать обиде проявиться в голосе, спрашивает он. — Потому что ты… пи… — отец даже не договаривает, словно ему противно даже от мысли, что это слово вылетит из его рта. Артём морщится. — Пап, ты же понимаешь, что я был таким всегда, и детстве, и в двенадцать лет, и год назад, даже месяц назад, просто ты не знал этого. Теперь знаешь, и это что, повод вычеркнуть меня из существования? — в ответ только тишина, поэтому он продолжает, — Я как-то кардинально изменился или что? Я не понимаю, объясни мне. Вроде бы всё как и раньше, радуга из всех щелей не лезет, — но и здесь никакого ответа, и Артём невольно начинает закипать, это, блять, как со стеной разговаривать, да и она, наверное, будет более общительной собеседницей, — Может ты уже чего-то скажешь? Чё я здесь распинаюсь? — Ты не был таким, пока не встретил этого… — Лучше не продолжай, — цедит Артём, — Я и до Игоря был таким, поверь. Он когда появился, я только перестал чувствовать себя как дерьмо, а так тоже ничего особо не поменялось. — Ну вот и вали к этому, и больше здесь не появляйся! — и это как удар поддых, у Артёма перехватывает дыхание и жжёт глаза, зачем он только дал им себя убедить, что разговор с отцом будет хорошей идеей. — Ты так сильно меня ненавидишь, что не хочешь, чтобы я был счастлив? — хрипит Артём, пытаясь проморгаться, чтобы загнать идиотские слёзы куда подальше, — Представь, если бы дедушка выгнал тебя из дома из-за мамы, как бы ты себя чувствовал? — Даже не смей сравнивать, это совершенно разные вещи. — Чем? Чем они разные? — То, что у тебя, это ненормально! — выплёвывает он. — Любить ненормально? — у Артёма предательски срывается голос на слове «любить», потому что блять, да, он любит Игоря, никаких сомнений, это не желание, не симпатия, не привязанность и даже не влюблённость, это любовь. — Любить, — морщится отец, — Не неси чепухи, что у вас, таких, может быть за любовь? — Такая же как у всех? Вот скажи, ты ведь любишь маму? — Не сравнивай. — Ответь. — Ну, — кивает отец, у них, наконец, получается что-то похожее на адекватный диалог. — И ведь любишь ты её потому, что она — это она, не за… — Артём запинается, — не за набор половых признаков, а просто из-за того, какой она человек, вот и я люблю Игоря потому, что он просто Игорь, потому что он понимает меня и, веришь или нет, делает меня счастливее, — он затуманенными глазами смотрит в потолок, не в силах поверить, что первым о его таких серьёзных чувствах к Игорю услышал отец, с которым у него в данный момент вот такие непонятные отношения именно из-за того, что он посмел полюбить Игоря, а не какую-нибудь Машу, Дашу или Василису, — Я ведь правда остался таким, какой есть, и тот, кого я люблю, никак не влияет ни на что, кроме того, что я счастлив, — Артём встаёт и направляется к выходу с кухни, но на пороге оборачивается, — Подумай и позвони мне, напиши, не знаю, надеюсь, ты поймёшь меня, и всё, что я тут сказал. Если же нет, то я пойму… — он замолкает, задумавшись, — нет, я не пойму и не приму этого, и просто знай, что от этого мне будет больно, если тебе не всё равно. После этого он выходит из квартиры и, захлопнув за собой дверь, Артём чувствует, что дышать стало немного, но всё же легче, словно один из булыжников, давящих на грудь последние недели, раскололся и укатился.***
— И как всё прошло? — спрашивает Игорь, наваливаясь на растянувшегося на кровати Тёмыча и выбивая из него воздух. — Хуёво, — вздыхает он. — Что, прям настолько всё плохо? — Не, норм на самом деле, ну, вроде, — Артём обхватывает Игоря за талию и прижимает к себе, он не может решить, что волнует его больше — разговор с отцом или же признание, которое теперь жжёт язык ещё больше, чем было до этого. Стоит ли говорить Игорю? Не слишком ли рано? Не спугнёт ли он его? — Что он сказал? — интересуется Игорь, зачёсывая его волосы со лба назад, от этого у Тёмыча начинает колотиться сердце как припадочное, и скорее всего это чувствуется, учитывая то, что они лежат, прижавшись грудью к груди, но Игорь никак это не комментирует. — Да особо ничего, в основном говорил я, но по крайней мере, он слушал, и вроде что-то отвечал. Не знаю, мне хочется забить на это, я сделал всё, что мог, теперь его очередь. — И что ты ему говорил? — Да ничего такого, что я каким был, таким и остался… что я тебя люблю, — Артём говорит всё это настолько будничным тоном, что, наверное, и не понять со стороны, что внутри у него всё истерично верещит и одна половина мозга говорит, что он всё сделал правильно, другая же орёт о том, что он полный придурок, думать надо, а потом уже рот открывать. Игорь же замирает в его руках и пялится на него этими своими омутами цвета виски, Тёмыч пялится в ответ, но ничего не может прочитать за совершенно ошалевшим взглядом, а потом Игорь целует его. Это, конечно, не ответное признание, но хотя бы он не убегает от него с криками, уже неплохо. Как и то, что они начинают лишаться одежды, кто такой Артём, чтобы отказаться от секса? Это было бы очень глупо с его стороны. Он тяжело дышит, пялясь в потолок и наслаждаясь дрожью в руках, ногах, всём теле, когда Игорь поднимает голову с его груди и смотрит на него совершенно осознанным, а не затуманенным возбуждением взглядом. — Я тоже, — выдыхает он. А два дня спустя ему приходит сообщение: «Мама приглашает вас на ужин». Артём улыбается.
