Здесь обитают львы

Семья хоронила отца под легкие моросящие иголки, и под подошвами всех, кто пришёл попрощаться, чванливо хлюпала влажная земля. Я был в грязи по колено, запачкал сапоги и комбинезон, а женщина — вдова — глядела на пятна и не моргала. Взирала на что угодно, кроме тела своего мужа; и, когда все исчезли, постояла немного, смотря сквозь пространство, пока не закончился дождь. Потом ушла. Я забросал яму землей, и вместе с тем небо очистилось, стало неправдоподобно ясным. В нашем городе сегодня больше никто не умер. Поэтому возвращаюсь домой, принимаю душ, ем, собираю горы, изредка поглядывая в окна за посетителями. Окон у меня множество, и света, и желтых пятен на деревянном полу в солнечную погоду, пока не закатится за землю. Как сегодня сразу после церемонии прощания. Прохлада возвращается только после семи — я выхожу, снова одетый, собрать мусор с автомобильной стоянки. После — обхожу территорию, опустошаю корзины, сгружаю все в одну у главного входа: завтра приедет мусоровоз. Когда вечереет и нет работы, я собираю пазлы. Чем сложнее, тем лучше, потом склеиваю, запираю в рамках, складываю в угол, словно написанные картины. Стол у меня большой, на человек шесть, одна половина под завтрак, обед и ужин, вторая — вечное ложе незаконченной мозаики. Сегодня это горы. Высокие, серо-белые, мокрые от дождя и немного заснеженные. А над ними небо, конечно, хмурое, но доброе, в одной терпеливой гамме. Такое же, как было снаружи сегодня днём, пока женщина, потерявшая мужа, не знала, куда смотреть. Я мало сплю. От этого совсем не страдаю. После вечернего обхода вношу новые данные в книгу учета, дополняю схематическую карту новым постояльцем. Это всё, что могу для него сделать. Уже не поговорить. И ни во что не посвятить. И не узнать его историю. Те, кому осточертела жизнь, неосознанно отторгают тела́ ещё при жизни. Души самоубийц никогда здесь не задерживаются. Едва сердца́ останавливаются, они, лишенные к ним привязанности, в ту же секунду покидают средний мир. Им не требуется обычных тридцати дней, чтобы отстегнуться от тела, и в оставшихся десяти после, чтобы навестить тех, кого хотят, нужды они никогда не испытывают. Тот мужчина — отец семейства — повесился в гараже. Я его не чувствовал. Я его не слышал. Пока жена не знала, куда смотреть, мужа здесь уже не было. Так случается. И всё своим чередом. Ночью очередной обход, после — видеоуроки по игре на гитаре. Я в последнее время очень к ним пристрастился. Уже давно привык, что со мной говорят. Потому не вздрагиваю и не удивляюсь. Сквозь прочие звуки слышу шёпот. Даже когда он тонкий, как хрустящая ветвь:       — Получается куда лучше, чем в самом начале. Накрываю струны ладонью, чтобы оборвать остатки вибраций, жму на пробел, останавливая видео.       — Давно за мной наблюдаете?       — Только пока учишься играть, — отвечают совсем тихо. Вполголоса.       — Добрый вечер, мистер Ли. — Узнать его нетрудно. Любой бы в нашем городе справился. — Не думал, что вы захотите поговорить.       — Могу я зайти?       — Конечно. Я их не вижу, зато они меня — хорошо и отчётливо. Это довольно щепетильно: даже если ты умер, не стоит забывать о личном пространстве тех, кто ещё живет.       — Ты быстро учишься, Чонгук, — голос все такой же тихий, только сейчас ощутимо ближе. И вместе с ним ещё одни шаги. Быстрые. Такие не спутаешь. — Но неправильно держишь гитару.       — Знаю, — и улыбаюсь, бросая взгляд напротив, к столу, чувствую, что звук идёт оттуда. — Просто нога затекает. Потом приучу себя.       — Мне нравится мелодия. Я машинально смотрю на экран, еще раз читаю название. Гитарная версия композиции Sagi Rei — L'Amour Toujours.       — Мне тоже, — понимаю вдруг, почему он здесь. — Хотите сыграть? Дедушка Ли сначала молчит. Дедушка Ли мудрый. Слишком мудрые всегда спокойнее переносят смерть. У него не было тех первых десяти дней волнений, отрицаний и страха. Когда он умер, не нуждался в словах и знакомствах. Не удивился ни мне, ни всем остальным разношёрстным голосам. Только сказал: всё в порядке. Не стоит беспокоить меня разговорами. И замолчал на целый месяц. Прежде чем умереть, он был кем-то вроде знахаря или травника. К нему по старой привычке стекались все сторонники альтернативной медицины. В больших городах подобные вещи давно канули в лету, а здесь нет. Здесь — в пригородах и провинциях — всегда найдется целитель-гомеопат, слава о котором просачивается сквозь щели поездов дальнего следования и прыгает по губам, застревая в душных автобусах. Наш гомеопат прожил семьдесят пять лет. По словам остальных, двадцать из них спасал местных и приезжих от алкоголизма, порчи и хвори, делал наговоры, вправлял мозг тем, кто совсем заплутал по жизни, а когда никто не ломился к нему за помощью, сидел на крыльце со своей старой собакой и часами играл на гитаре. Жил он довольно близко отсюда в неплохом месте, ни в чем особенно не нуждался благодаря обеспеченным детям, которые всем казались жутко идеальными, но вот месяц прошел после смерти отца, а они всё ругаются и кричат, не способные поделить оставшийся после него дом.       — Если можно. Чётко, но снова — тихо-тихо. Так он говорил при жизни. За это все и прозвали его Шептуном.       — Я держу, садитесь. — Остаюсь на одном из кресел, принимаю правильную позу.       — Прям так?       — Я не люблю, когда предметы застывают в невесомости. Вы не против потесниться?       — Совсем нет, чего бы и не потесниться. Голос уже надо мной, а после пробирает до самого нутра, зернистыми мурашками по всему телу. Сквозь меня льется вечно живой дух, еще укутанный энергией мертвых телесных футляров. По-прежнему держу гитару, но отпускаю, когда чувствую, что ее цепляют невидимые руки вместо меня. В этом во всём я уже много лет: давно познано и изучено — каждый мертвый, пока ещё здесь, способен взаимодействовать только с неодушевлёнными предметами. Всё, что живо и наделено душой, пройдёт сквозь и не заденется. Гитара, к счастью или сожалению, без души. Наблюдаю за струнами: приминаются на вершине грифа, дрожат над резонаторным отверстием не моими усилиями. Потом просто слушаю. Нечего и сомневаться в способностях этого человека. Как по мне, сначала он гитарист, потом уже гомеопат. Мелодию признаю сразу. Та же, что пытаюсь разучить уже несколько недель. Вероятно, он запомнил, пока сидел за дверью и слушал ее снова и снова вместе со мной. Чисто. Красиво. Безукоризненно. Настолько, насколько могу судить я, человек ещё не развивший тонкий слух. В конце концов, тут не получается даже судить. Я люблю эту песню. В любом виде она для меня хороша. Совсем скоро струны застывают, дедушка ещё долго не выпускает инструмент из рук. Я не мешаю. Не знаю, сколько проходит времени, но, в конце концов, гитара падает лишь в мои объятия, табун подкожных насекомых провожает чужой бесплотный дух.       — Спасибо.       — Вы можете играть, когда захотите. Даже если я сплю.       — Благодарю.       — Скучаете по гитаре? — откладываю свою в сторону, захлопываю ноутбук.       — Скучаю. Хочется спросить по чему ещё, но в случае с ним это неделикатно. Думаю помолчать, подарить тишины — ее не дождёшься на кладбище — а после чувствую, как по левой ноге опять ползут колючие насекомые. От самой щиколотки за тёплой шерстью носков постепенно захватывают всё тело.       — Это Поньо?       — Он. Как ты чувствуешь? Опираюсь локтями о колени, смотрю сквозь пространство в пол, пытаясь начертить облик небольшого вечно лохматого пса с шерстью цвета клёна. Он был дворовый. Красивый и преданный. И умер от тоски вслед за хозяином.       — Сложно сказать. Мурашки. И волна особая по телу. Интуитивно понимаю, от чего она. И потом, я слышал его шаги. Тишина полнится мыслями, резонирует топотом грузных лап. Внутри дома Поньо впервые. Могу проследить его передвижения по звукам, легким откликам вещей, которых он касается своим любопытным носом. Сдвигается едва заметно сине-чёрное покрывало на постели в другом конце комнаты под самодельным пологом цвета индиго. Скулит от толчка дверь в ванную комнату. Шуршат слегка терракотовые шторы окна, приминается ковёр у второго — письменного — стола.       — Как давно ты говоришь с мертвыми? Почти шёпот не толкается, ничего не рушит. Плавно вписывается в былую тишину, будто естественный и задуманный ее результат.       — С восьми, наверное.       — И никогда не видишь, только слышишь? Здесь можно просто кивнуть.       — Это очень странно.       — Может быть. — Удобнее размещаюсь в кресле. — Но так было с самого начала.       — Если слышишь, должен и видеть.       — Почему?       — Слышишь через уши. Человеческий орган. Значит, и видеть должен. Глаза — тоже человеческий орган. Не припоминаю, чтобы было лишь что-то одно. А я не припомню, когда мне в последний раз было до этого дело. Меня перестало волновать даже, есть ли кто-то ещё чем-то на меня похожий. Перестало очень давно. Еще тогда списал нежелание знать на тесную психологическую связь с моими настоящими родителями. Я достаточно вырос и помудрел, чтобы не держать на них зла, но чем дольше о них думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что дар мой непременно связан с ними и родом тоже от них. У меня совсем нет нужды в новых живых людях. А уж тех старых новых, с которыми непонятно, как общаться, подавно. Мне несложно пожертвовать многим ради сохранения того, что у меня есть сейчас. Наверное, странно. Меня перестали называть чудаком примерно в пятнадцать, но это никогда не означало, что я прекратил им быть. В конце концов, обо мне — это про могильщика, собирающего пазлы. Смотрителя, что почти не покидает кладбища, болтает с мёртвыми и, похоже, уже очень давно влюблён в яркий дух своего воображения.       — Бог создал по образу и подобию своему. — Мой нежданный сегодняшний гость продолжает очень серьезно. — Если твой дар от него, он должен быть полноценным. Я не верю во что-то конкретное. Но готов допускать. Наверное, любой, кто хотя бы раз говорил с мёртвыми, согласится со мной в этом.       — А если бог тут ни при чем?       — Если ни при чем, ты наградил себя сам. Себя самих мы, как правило, не обижаем. Вряд ли ты взял лишь половину дара вместо того, чтобы принять целиком.       — А что, если он достался мне от кого-то из родителей? — обо всем об этом я думал уже бесчисленное множество раз. Когда-то разгадки и варианты жутко меня утомили. Потом перестали рождаться. Как и сказал: уже очень давно. — Тогда всё вполне закономерно. Я получил только часть того, что умел отец или мать.       — Если такие способности передаются в роду, с каждым новым поколением они должны только усиливаться. Не слабеть.       — Почему вы так думаете?       — Не думаю. Знаю. — Голос такой же почти шепчущий. Но в остальном размеренный, спокойный. Абсолютно не сбивается и не ищет подолгу слов. — Это точно так же, как с целительством. Сила лишь накапливается от потомка к потомку. Во времена древнее этих так же осмысливалась колдовская и любая другая мистическая сила.       — Откуда вы так много об этом знаете? — машинально вскидываю брови, игнорирую возможную неделикатность.       — У каждого, Чонгук, своя сфера и путь, в котором он изучает все тропы и развилки. Трудно поспорить. К тому же неизвестно, чем ещё этот человек занимался при жизни, кем был и что видел до того, как появиться здесь.       — Значит, вы считаете, что моя способность… не совсем полноценная?       — Очевидно, что так. Лёгкие водовороты надежды слегка тянут за подкожные струны. Словно думают, будто прямо сейчас можно получить какие-то тайные знания и раскрыть наконец в себе нечто большее, чем было до этого. Но они утихают. И волна во мне успокаивается. Да, когда-то мне хотелось уметь видеть тех, с кем говорю. Знать, какую форму принимают души, копируют ли свои оболочки, оставляют ли те особенности тела, какие имелись на момент смерти. Хотел. А потом оставил эту жажду. Унял любопытство. Вполне сжился с тем, что имею. Желаний у меня немного. Я до смешного неприхотливый, адаптивный и смирный. Нет — значит нет. Если интерес нельзя утолить, я остыну, оставлю, отпущу. Так всегда и во всем. С одним только исключением.       — И вы можете предположить, почему так получилось? Спрашиваю, потому что Шептун Ли звучит поразительно решительно. С абсолютным знанием дела. Вот уж неожиданно. Он столько лет был здесь, в паре километров, а мы заговорили только сейчас.       — Либо психологический барьер, который ты невольно выставил сам, — голос отдаляется в сторону: знахарь перемещается. — Либо запирающая печать, которую тебе поставил кто-то другой.       — Чего? — вырывается инстинктивно. Вместе с нахмуренными бровями.       — Люди, которые поклонялись языческим богам, считали, что те иногда ссылают своих детей на землю в наказание за серьезную провинность. — Если бы не ровный голос семидесятипятилетнего человека, я бы подумал, что надо мной смеются. — И чтобы те не могли пользоваться своими способностями, ставили на них запирающие печати, дабы подавить божественное происхождение.       — Звучит как сюжет для кассового фильма. — Отзываюсь честно, расчесывая бровь и стараясь не показаться ироничным. Да, я слышу мертвых, но это не значит, что мне раз плюнуть поверить в существование богов, ссылающих своих детей в мир людей.       — Более всего вероятно, что дело в психологическом барьере, — вещают как ни в чем ни бывало. — Но я бы посоветовал всё же проверить себя на наличие печати.       — За двадцать четыре года я бы заметил что-то такое на своём теле, мистер Ли, разве нет?       — Божественные печати не увидеть просто так, мальчик. Шептун перемещается по комнате, я вожу взглядом по пустому пространству, представляя его силуэт:       — Но вы, конечно, знаете способ?       — Все печати были созданы богами огня, потому выявляются только высокими температурами.       — Иными словами, предлагаете себя поджечь и встать напротив зеркала?       — Есть способы попроще, юный саркастичный ум.       — Простите, — отзываюсь сразу же искренне. Немножко увлёкся юношеским максимализмом.       — Тебе необязательно себя сжигать. Достаточно просто сильно нагреть кожу. Придётся потерпеть, но совсем немного. Звучит, я бы сказал, весело. Примерно как те странные вещи, которые творят подростки, насмотревшись сериалов и желая призвать чей-нибудь дух.       — Допустим, — поддаюсь корпусом вперёд, снова чувствуя Поньо рядом с собой. — И где обычно ставили такие печати?       — Где угодно. Блестяще.       — Хорошо, что ко мне это не имеет никакого отношения.       — Чонгук. Тем же голосом. Так же тихо, спокойно. И следом торопливые шаги мягких невидимых лап.       — Да?       — У тебя не бывает часто повторяющихся снов, похожих на воспоминания? Вопрос задерживает мне дыхание. Сковывает. Те же водовороты надежды на неизвестно что. Целым потоком по венам.       — Если вдруг найдёшь, прижги. — Голос Шептуна глушится, потом выныривает, я вскидываю голову, и кажется, будто упускаю что-то важное.       — Что сделать?       — Прижги. Лиши установленной формы. — Тонкая линия тишины. Как постепенно опустевшая коробка навесу. — Пойдем, Поньо. Доброй ночи, Чонгук.       — Да… Всё, что говорю, пока дом пустеет. Так и остаюсь в кресле. Тону всем телом и падаю в распахнутые двери себя самого: возбужденное сознание, мимолетный шок, ускорившийся сердечный танец. Я забыл дать ответ. Точнее, подтвердить. Да. Да. Может это быть совпадением? Случайностью? Таинственной природой сопричастности? Моя приемная мать нашла меня в последнем вагоне поезда дальнего следования. Достигнув возраста первой самостоятельности, я годами пытался узнать, откуда меня забрали и где я жил. Искал. Пытался. Хотел найти место, узнать, спросить, понять. Думал, может, вижу раскрашенный облик кого-то реального, кого-то, кого знал, будучи совсем маленьким. Но разве возможно ухватиться хоть за что-то при знании лишь точки отбытия и больше полсотни остановок, которые этот поезд делал, прежде чем достигнуть точки назначения? Я никому не говорил о своих снах. Незнакомцам просто неоткуда их зацепить и сбросить передо мной таким веским аргументом! Не ускользающим ни на мгновение образом на роговице! Моим единственным исключением, из-за которого никак не могу угомониться. Я игнорирую то, что другие назвали бы здравомыслием, и трачу единственный выходной на поездки в поездах. Из стороны в сторону. Считая остановки и вглядываясь в лица. Наверное, я уже не жду, что найду того, кого ищу. Наверное, я просто привык и боюсь прекратить. Так будет казаться, что остыл или отпустил. Когда всё иначе. Всё по-другому: сколько бы ни пытался, отпустить никогда не выходит. Сны вплелись и постепенно узурпировали мою реальность. Так плотно и беспринципно, что, поднимая взгляд к небу, почти всегда «вижу». Громадный беркут. Всадник меж пышных величественных крыльев. Спускается откуда-то сверху, с гор, прочь от солнца прямиком в подземные пещеры, к обрыву в мой темный мрак. Так крепко и сильно, что, стоя в центре действительных звуков природы и мира, «слышу» отголоски повторяющихся фраз. Они прорываются через порталы заспанного вымысла, вылезают наружу:

      — Я сегодня пораньше, хочу кое-что показать.       — Запрыгивай, стигийский принц, нарушим пару-тройку правил!       — Ты слышал, сколько детей хотят слинять вниз?       — Как ты сегодня?       — Ты такой зануда, быстрее иди сюда.       — Терпеть не могу мечи!       — Я принес тебе фруктовый сок. Лично выжимал. Да правда сам!

Я «вижу» сны с самого детства почти каждую ночь. Задираю голову, замечая крылатого зверя, «слышу», как всадник кричит еще с самого-самого верха протяжное, разносящееся эхом, имя. Моё имя. Год за годом всё чаще и чаще. Год за годом, когда берет тоска и необъяснимая печаль, продолжаю время от времени смотреть в небо, думать невольно: в такой безлюдной местности на краю леса найдется немало участков для посадки большой птицы и сполна возможностей докричаться до всадника, будь он даже на безымянной высоте. Год за годом я привык. Приучился думать, что это облик запечатленного сознания, психологический трюк, разросшийся целыми садами в городах страны, носящей моё имя. Такое бывает. Просто сны. Для воспоминаний слишком невероятны. Перенасыщены образами, цветами, эмоциями, играми осоловелого воображения. Громадный беркут с внушительным оперением, небесные города, застывшие навесу озёра, животные, что становятся людьми прямо на моих глазах, — картины чрезмерно фантастические для того, чтобы называться фрагментами пережитых обстоятельств. Жаль, что я не соорудил подобный аргумент до ухода Шептуна. Может… он бы нашел, чем мне возразить.