Глава 7.
— Завтра турнир, так что я не смогу прилететь. Опираюсь подбородком о согнутое колено, чувствую, как колет в груди от этого «не смогу», но не подаю вида. Слева — тропинка вниз, впереди — обрыв, а выше него и дальше — дневной горизонт над зеленым ковром растительности, что годами липнет к горным конусам. Я просто мычу в ответ. — Ты будешь скучать? — У него голос легкий, скачут буквы по ветру, ищут выгоду, ни о чем не переживают.
— Если только по Вафле.
Она всё слышит. За спиной мне тычется в спину внушительный клюв. — Если хочешь, я пошлю ее за тобой, и ты сможешь лицезреть все мои проигрыши. — Так уж и все? — наконец оборачиваюсь. Мне по щекам бьет ветер, он же в пшеничных волосах, перебирает ласково, влюбленно, не то что мои, из стороны в сторону, да еще и глаза царапает. — Неужели нет никого, кто бы владел мечом хуже тебя? — Разве что Дэлия. — Он повторяет мою позу, опирается на колено. — Дэлия? — а у меня всё как всегда. Внутри стрекочет темное, задиристое, то, что я не первый год скрываю. — Это нимфа моей матери. — И как же так вышло, что личная нимфа твоей матери взяла в руки меч? — Скажем так, — он облизывает губы: знает, что я и так уже догадался, — мы все затеяли небольшой эксперимент. — Ты с кем-то поспорил. — Если только немного. И ладонь в воздух, указательный и большой почти впритык, тонкая щель пространства между ними — мера спора. А взгляд просящий. Он всегда так. Словно я могу что-то ему запретить или за что-то отчитать. — И в чем же суть? — Спирос сказал, что женщина не может быть сильнее и сведущее в военном деле, чем мужчина, — обильная жестикуляция тормошит синий шелк свободной рубашки, — и что даже Афина не равна его отцу, потому что тот покровительствует настоящей мужской войне, жестокой и кровавой, а Афина — тихой, стратегической и мудрой. Я не стерпел такой глупости. — Ты решил доказать Спиросу, что нимфы твоей мамы стоят рядом с ней не для красоты? — Они меня полностью поддержали. — Глаза теперь серьезные, не до игр. — Думаешь, им приятно слушать в свой адрес всякие пренебрежения? — Не думаю. Твоя идея мне нравится. Но как ты намерен учить их бою, если сам так плох в фехтовании? — Я придумаю другое оружие. К черту мечи! — а теперь улыбка. Заведомо победная. Он всегда чего-то хочет и в себе уверен: если желает, если нужно, если уперся, значит, получит. — Они у всех. — А ты как у всех не любишь? — Почему же? В чем-то сходиться с остальными даже приятно. — А в чем неприятно? Немного мычит, падая назад на выставленные за спину руки: — В выборе пары. И глупости. О, и веры, конечно. Я всё услышал, но застревает в ребрах всегда одно и то же. Маскирую сарказмом, иронией, пафосом — когда как: — Кто-то уже навязывает тебе какой-то определённый выбор, о, великая свободолюбивая душа? — Вот именно поэтому они все пытаются меня пристроить и найти пару поудачнее. — Он отворачивается к вершинам гор, вперед — тратить секунды на доступные лишь ему мысли. — Даже просчитывают совместимость и возможности потомства: гадают, какие сильные боги могут получиться от моего семени. Так что о да, там, — указывающий кивок — подбородок вверх, — каждый хочет мне что-нибудь навязать. Все, кроме матери. Она уже знает. — Знает что? Мне боязно слушать. Ему уже двадцать, он может влюбиться, выбрать и передумать сотни раз, отказавшись от яркой эмблемы свободы. Грифоновые души — самые ретивые вольнодумцы. Так всегда говорят. — Что я противоречив, но однозначен. Сделанный выбор не обратить вспять. — И что это значит? — Что мне не нужна жена. И детей не будет тоже. Он говорит так очень часто, а я пью эти слова вместо воды, никак не показывая жажду: — Чем же ты намерен мериться впоследствии с богами? — Не люблю состязаний, ты же знаешь. — Солнце постепенно выползает из-за гор, разливается по ногам, касаясь синего шелка. — Но если придется, то постоянством, пожалуй. — Благородно. Только весьма трудновыполнимо для такого непоседы, как ты. Где тебя только не бывает. Рано или поздно встретится кто-то, из-за кого захочется поступиться принципами, которые ты сейчас озвучил. Он оборачивается, ловя взгляд и запирая его своим на множество секунд. Голова склоняется к плечу, мягкие колосья вплетаются в ресницы: — С таким же успехом ты можешь влюбиться в смертного человека, сбежав с ним или с ней от отца. А еще я могу влюбиться в бога. Так я думаю. А говорю о другом: — Ты всё сводишь к побегу. К чему мне спускаться? — Мир посмотреть? — У меня есть всё, что нужно. — А ещё тебе всего лишь два десятка. — Как и тебе. В который раз мы всё это обсуждаем? — И я уже могу сказать, что на твоём месте сбежал бы вниз. Куда угодно. Такое однообразие погубило бы во мне всё живое. — Знаю. — Давно и наизусть. — Мы с тобой очень разные. Тебе мало всего мира, а мне много даже одного города. Он снова пленит взглядом. Щурится от первых лучей: — Если ты надумаешь бежать, я пойду с тобой. Надеюсь, ты знаешь. Знаю, но понимаю: — Для тебя это будет изгнанием. Уверен, что смог бы на такое пойти? Он пожимает плечами неуклюже из-за позы, но всё понятно по глазам: — А чего проку в небесной гостинице, если оттуда до тебя не долететь за полчаса? — Там целый мир. Твой дом, Тэхён. Твой народ. — И к чему ты это говоришь? Всегда к одному и тому же. Он — яркий вечный огонь интереса, я — безынициативный камень, вросший в свою равнину. Всё очень просто: — Я не стою всего того, что ты мог бы потерять.
Медленно расцветает улыбка. Такая, какие зовут хитрой или загадочной. Что-то он себе думает всегда, разглядывая либо меня, либо горизонт, а спросишь: вот так лукаво улыбнется.
Но сегодня что-то меняется. Сегодня он не молчит: — Надеюсь, когда-нибудь ты, мой непритязательный друг, наконец поймешь, что это все они — от первого города до последней горы — для меня не стоят того, чтобы выбирать между вами.
Первое, что понятно: я отлежал шею. Она воет волчьей стаей, скуля и скалясь, пока переворачиваюсь на спину, упираясь взглядом в нависший полог. Так. Сон на краю пещеры. Очередной. На том обрыве я сидел уже множество раз, и он почти всегда со мной, в разных одеждах, то старше, то младше. Такая странная смена. Жестокая ночь во дворе моего дома, а после — нежное утро на границе мёртвых городов. Такие разноликие сны давно меня не навещали. Сколько же я проспал? Хочу посмотреть время на телефоне, но на тумбочке его нет: приходится сползти с постели в гортанном жалобном мычании. Касаюсь пола — и тут только понимаю: я в кроссовках. Уже после взгляд ползет выше — промаргиваюсь — на коленях пятна крови. Мне такое снилось? Точно, было же. Да? …девушка снаружи, лужа крови под ней, я в нее упал, когда садился рядом… Стоп. Все мои брюки в грязи. Зеленые пятна травы и штрихи земляной гуаши. Еще… тянет кожу на шее...? Я поднимаю руку — машинально снять зуд пальцами. Что-то забивается под ногти. Ох, черт… Резко оттягиваю футболку на себя: весь ворот покрыт засохшей кровью. Хаосом пятен вниз до солнечного сплетения. ...меня лапали чужие руки... Сначала подкатывает страх — пинг-понг от живота к сердцу. Потом, наверное, реагирует кровь — становится омерзительно холодно. Тело поднимает на ноги непроизвольно, где-то периферийно осознаю, что тянет к зеркалу, в коридор, мимо стола, кресел, мимо пазлов… которые… Я стопорюсь, едва не отшатываясь назад от удара несуществующей стены. Варианта два: я еще сплю и я всё-таки сумасшедший окончательно. Первое логичнее, второе вероятнее, но тогда иллюзии у меня что надо, да еще и повторяются в точном соответствии друг другу. Допустим, у женщины из сна тоже было вот такое белоснежное платье. И жемчуг в просто неправдоподобно пылающих огнем волосах. Мираж на меня не смотрит. Склонился над горным пейзажем, одной рукой придерживая длинный мешающий рукав, пока вторая сжимает пазл меж пальцев: ищет, куда вшить. — Кто вы? Она же живая? Или я мертвый? Отчетливо помню, что не умирал. Собирался, но нет. Выходит, я не спа… Вспомнил! Шептун сказал мне найти печать! И я нашел, и я... ...фен, точно! Всё это было, было, было? А потом нож... Я что, правда всё-таки решился прижечь собственную кожу…? А после этого… Ах да… После больно, странно, резко. И… Тэхён... Тэхён был? Приходил?? Всё-таки настоящий?? Он был с луком и в парчовом пальто? Если она здесь, он тоже?? Да? Так ведь?? Был же, я же н… — Тихо-тихо, успокойся, я отсюда чувствую, как подскочил твой пульс. Женщина вскидывает голову. Пространство тонет под фантастическим серебром широких глаз. — Вы, — я шумно сглатываю, обрывочно оглядываюсь по сторонам, — кто? — Немного того, немного сего. — Пазл наконец находит свое место. — А вместе уже что-то. Ноги ведут меня медленными полушагами в сторону, потихоньку, чтобы в обозрение попали все помещения. — Ох, чёрт… Торможу вкопанным столбом, и перелив крови от макушки до пят — водопад рефлексов: у двери, там, где вчера… нет, уже сегодня ночью я стоял у зеркала, сейчас лежит ирбис. Громадный снежный барс с приподнятой головой: смотрит на меня в упор, приглядывается, изучает. Изучает! Он же тоже был во сне… где? Ночью, он был с ним… Голова крутится сама: опять ищет. Не находит. Возвращается к зверю. Он не такой, каким был во сне...? Я запомнил: тогда цвет был словно выткан из ночи. А теперь... теперь барс сливается со всеми предметами в коридоре: пол, дверь, комод, скамейка. Вбирает все оттенки, и, если бы не сразу поднятая в ответ на мое появление морда, я ведь мог бы… совершенно серьезно… мог бы и не заметить развалившегося у меня на пороге хищника. Как так-то? Ну как? Что это? Камуфляжная шерсть!? Разве такое бывает у барсов? Я не с того начал: разве такие барсы вообще бывают? А ветряные мельницы из человеческих ладоней? А защитные поля? А самураи! Там же еще были самураи! И… …Тэхён рассыпался листьями. Он же правда рассыпался… я видел… Да...? — Что вчера… что вчера произошло? Отрываю взгляд от зверя — на меня смотрят серые глаза: — Задай самый главный вопрос, который мучает больше всего. Только сейчас чувствую привкус крови. Она бродила во рту всё время, что я спал, впитавшись в слюну. Теперь тошнит от одного осознания. У меня так много вопросов, я так часто и жутко дышу, отражаясь в собственных ушах, но, что бы я с собой ни делал: — Тот человек, — важнее всего лишь одно: — Он… ещё вернётся? Женщина улыбается. Склоняет голову в легком согласии: сбрасывает с моей груди гири, которые я еще не успел ощутить. Белый подол стелется по полу — хозяйка положения разворачивается, садясь удобнее для разговора: колени под легкой тканью теперь строго на меня, а тонкое миниатюрное плечо упирается в спинку стула. — Когда? — Первое, что вырывается вопреки всему здравомыслию. — С заходом солнца. Это через сколько? А сейчас сколько? А сколько ждать? Господи, стоп, стоп, тихо… Втягиваю воздух, пытаюсь настроиться на дыхании, на осознании, на з-д-р-а-в-о-м-ы-с-л-и-и... Пытаюсь. — Кто он? — но тщетно. — Абсолютный дух и одна из основ мира. — Две изящные ладони складываются на коленях — одна поверх другой. Что? Снова бросаю взгляд к двери: зверь опустил голову, лишь глаза открыты — встречают мои. И глубина у них страшная. Как будто видят насквозь мой испуг, и раскрошившееся оцепенение, и тревогу, забившуюся в кончики пальцев, взирая на всё через стекла ногтей. — Это Раф. — По правую сторону голос спокойный, размеренный, как нечего делать. — Он здесь, чтобы тебя охранять. Не стоит его бояться. — Что это значит? «Абсолютный дух и одна из основ мира»? — я зацепился, я не отстану. — Мне нужны нормальные ответы. — А что определяет нормальность? Оборачиваюсь, едва не забываясь. Она правда задала такой вопрос? Изжёванно философский? Это что, пафос? Да что происходит…?! — Сейчас, — собираюсь по молекулам, возвращая свою натуру, — информативность. Что-то меняется. В ее лице, взгляде, позе. Всё то же самое, но ощущение, будто запах гари выветрился и зааплодировала ликующе вся дыхательная система. — Ты никогда не меняешься. — Уголки бледных губ незримыми нитками вверх, едва заметно, но совершенно точно очевидно. Я спрашиваю: — Что это значит? — но чувство такое, что мне никто ничего не скажет, не объяснит и не расфасует. Наверное, так и есть. Странный гость только тянет через стол изящную руку, покрывая белоснежным одеялом скучные деревянные края: — Меня зовут Эйр. Я смотрю на ровные безупречной формы ногти, лишенные неестественных оттенков, и совершенно неожиданно среди тысячи других мыслей что-то буйно бьет по вискам, какой-то острый импульс, стекающий к затылку словами и изображениями.— Эй! — его голос не скандальный. Не обиженный. Просто настороженный. Я переступаю осторожно, надеясь не шуметь, хоть и знаю заранее, что он уже догадался. — Я слышу тебя. Хочу снова ущипнуть, но меня прерывают: — И чувствую твой запах, Джо. Не могу не цыкнуть, стягивая с себя отцовский капюшон: — Кто бы сомневался, охотничий пёс. Зеленые глаза смотрят пристально, с плохо скрываемой претензией. Он растерян, я вижу, я чувствую, я знаю. Его всего. — Ты украл его шапку. — Это капюшон. — Все зовут шапкой. Унизительное слово для артефакта, подаренного циклопами. — Он накажет тебя и перестанет выпускать. — Новоиспеченный изгнанник хмурит брови, сжимая кулаки. — Я не собираюсь возвращаться. Как легко это говорить. Раньше и представить не мог, что скажу такое. Что вообще спущусь вниз, выбирая тропу среди камней, кустарников и раскосых горных деревьев. Над нами высокий гигант с зеленой шапкой листьев размером с чайную ложку, но тень богатая, насыщенная, растекается неровными пятнами по небольшой равнине, разбавляющей косые переулки покатых гор. Здесь я и нашел его. Одетого совсем по-человечески. В охотничьем плаще, подпоясанной рубахе песочного цвета, высоких сапогах с узкой подошвой и заправленных широких брюках. Он сидел в тени, прислонившись к крупному стволу, и очевидно дремал. Конечно, едва я заметил его еще издали, слух поймал мои бесшумные шаги, разбудил владельца, насторожил, заставив выпрямиться и прислушаться. Пусть я был невидим, ему как всегда не составило труда определить, кто и откуда крадётся. — Это необязательно. — А теперь перечит. Старается опять для меня. — Я смогу приходить к тебе, я всегда буду рядом. — Сколько дней ты уже поднимаешься? — Это неважно. — Ты прав. Больше не придется. Если ты отдохнул, мы можем начать спускаться. Солнце в зените. Юрко протискивается сквозь растительное полотно, мажет кривыми кляксами, делая всё заметнее: — Ты сильно загорел. — Сколько он поднимался? Несколько дней? А ведь это даже не середина пути. — Я же знаю, что ты не хочешь покидать свой дом, не нужно идти на эти жертвы. — Ничего ты не знаешь, — складываю наконец отцовский капюшон, убирая в навесную самодельную сумку. — Как я тебя одного отпущу? Я без тебя десять лет не протяну. Он смотрит глубоко. Куда-то выше ребер: — А я без тебя и недели. — Уверен, ты утрируешь. — Меня изгнали десять дней назад. И недели не прошло, а я уже здесь. Ни о чем не говорит? — Стало скучно? Цыкает и вздыхает: — Испугался, что кто-нибудь другой начнет прилетать к тебе, а ты возмёшь и чего гляди влюбишься еще, совсем забудешь про своего друга, сброшенного смотреть, как люди умирают от чумы. — Удивительное совпадение, — он просто иронизирует, а в меня каждое слово тычется носом, страшно скуля, — я ведь тоже подумал: вдруг ты найдешь себе кого-нибудь и вообще не захочешь сюда возвращаться, когда придет время. — Заревновал? — А нельзя? — Заревновал настолько сильно, что решился наконец покинуть свой дом? Ты хоть понимаешь, что там внизу? — Страшно и больно, — как никто другой. Я вырос среди мертвецов. — Готов десять лет жить среди тех, кому страшно и больно? — Я же буду с тобой. — Не хочу, чтобы ты из-за меня страдал. — И взгляд в сторону, от меня прочь. — Это мое наказание. Не твое. — Может быть. — Больше не могу стоять, тянет ближе. — Но я все равно уже разучился. Взгляд возвращается. Дразнится ветер в волосах и уже не хмурятся брови: — Что именно? — Быть безразличным. — Я это понял, ещё когда ты устроил голодовку. — А я для того и старался. Чтобы ты понял.
Что за черт? Голова сейчас распухнет! — Не представишься? А я должен? Она всё-таки настоящая... — Чонгук. — Чонгук… — рука возвращается на колени. — Хорошее имя. Безусловно. Даже корейское. Бесфамильное, правда, но с кем не бывает. — Я все ещё хочу знать, кто вы. — Постоянство — не порок. Сегодня считай меня своим доктором. Что она говорит? — Зачем мне… Стоп. Резко поворачиваюсь, задирая грязный рукав футболки — ничего. Мне резали щеку? Резали. Пальцы щупают кожу, рыщут — ничего. Мне бы сейчас к зеркалу, туда, в коридор, но зверь смотрит, одними глазами говорит: нельзя. Может, и не надо. Я не чувствую никакой другой боли, кроме головной. Так ведь не должно быть? — Всё, что я видел вчера, происходило в действительности? — А какие факторы определяют реальность? Она серьезно? То, что я живу обособленно и привык самоизолироваться, не означает, будто мне не под силу держать разговор: — Наличие ощутимых последствий. — Тогда да. Всё, что ты видел вчера, происходило в действительности. И, очевидно, имело последствия. — Почему тогда я их не вижу? — Ты про свои раны? Я подлатала тебя немного, пока ты спал. Звучит несложно, да? — Подлатали? — Именно. — И легкий снисходительный кивок. — Вы… не очень похожи на врача. — Что хорошо, потому что иначе я не смогла бы тебе помочь. Ладно, ввергнемся в пучину фантастических допущений, раз уж у меня в коридоре лежит снежный барс: — Вы целитель? Это ваш дар? Мне улыбаются. Сразу понятно, что поощряют: — Можно сказать и так. Так не годится. — Сможете доказать? — Отсутствие вчерашних порезов и царапин тебя не убеждает? — Лучше, если я увижу своими глазами. Женщина с эфемерным именем склоняет голову набок, откровенно рассматривает, совсем этого не скрывая: — Что ж, Чонгук, я не против покрасоваться. Замечательно. Смелее беру один из стульев, тащу ближе к гостье и сажусь напротив: — Сможете избавить от головной боли? Вместо ответа ко мне тянутся тонкие запястья с изящными загорелыми пальцами — шелестят рукава, покрывая мои грязные колени. Ладони раскрываются в ожидании моих — я вкладываю без раздумий. Поначалу ничего удивительного: кожа теплая и приятная на ощупь. Чуть погодя — покалывание в пальцах и легкое постепенное онемение, как если отлежал, забаррикадировав идеальный кровяной поток. Я всегда считал, что открыт новому. Что из двух людей, которым скажут «существуют инопланетяне», я буду тем, кто спросит: «с чего ты взял и какие доказательства?» вместо лаконичного «не неси чушь». Оказывается, пару часов назад мне действительно явились фантастические вещи, которые фантастическими на самом деле и не были? Если так, что я по этому поводу чувствую? Словно так и должно быть. Что это правильно, и это… очевидно. Так же, как собственные вены, меняющие цвет. Я не одёргиваю руки, только слегка поворачиваю, чтобы лучше видеть. Два голубых ветвистых дерева, растущие из запястьев, превращаются в заснеженный пейзаж со снимков рождественского Нью-Йорка — бледная синева корней наряжается в сливочные ленты, и каждая подсвечивается, течет вверх, как молоко через питьевую трубку. Расцветает, разбредается кривыми ветками теперь уже молочного дерева, прячась за рукавами. — В детстве ты считал, что никому не нужен. Это не вопрос. Констатация. С другой стороны, чего сложного? Тоскливая правда жизни: дети часто чувствуют себя ненужными, еще чаще — если они приемные, а худшая часть в том, что в пяти из десяти случаев их ощущения небеспочвенны. — Я не стала исцелять проблему с заложенностью носа. — Такая некрасивая фраза, а лицо передо мной — как тончайшая работа, полная деликатности. — Будет лучше, если ты сам. — Жалко волшебства? Ее глаза закрыты, даже не мечутся в страхе за опущенными веками: — Жалко тратить время на то, что вернётся сразу же, как я прогоню. — Почему она непременно должна вернуться? — Хронические проблемы подобного плана всегда говорят о том, что человек принижает себя, не осознавая собственной ценности. — Мне отвечают медленно, постепенно, словно настойчивее запищал металлоискатель и внимание концентрируется, сбивая фокус со всего остального. — Я тебя исцелю, но причина останется, а значит, болезнь вернется. Нос не удалить, как аденоиды. Причем тут…? — Аденоиды? — У детей проблемы с ними всегда из-за ощущения ненужности. Удачно, что источник можно удалить. — Вы говорите о косвенном влиянии мыслей и эмоций на болезни? — я слышал об этом и даже прочел из любопытства несколько статей. — Я говорю о прямом. Существует такое ощущение: когда холодная рука касается мокрого от пота затылка — как спасение, простейшее блаженство, маленькая награда. Такая же сейчас снует свободно по всему телу. В висках, через лобное поле к макушке и обратно — к затылку. — Обычно частая головная боль — удел тех, кто самокритичен и недооценивает себя. Это слышу за кулисами. Ощущения такие потрясающие, что глаза я тоже прикрыл. Только от удовольствия. Мне за него совершенно не стыдно. К тому же длится оно катастрофически мало. Раз — и всё. Меня отпускают, с коленей пропадает тёплый вес чужих рукавов. Когда снова вижу мир, голова уже не болит. Это далеко не всё. По телу совершенно точно тянется поразительная легкость, а грудь мнёт изнутри неожиданный аномальный покой. И мысли теперь другие. Ирбис у двери? Прекрасно. Уникально же, чудо, тайна, благодать, ну? Я всю жизнь с мертвыми, не выходит у меня удивляться слишком долго. Вот вглядываюсь в идеальные черты удивительного существа передо мной — женщины с жемчужной подвеской в волосах — в густоту ресниц, лианы нежности по подбородку и скулам, и не то чтобы мне не верится, просто сразу думается, будто я нуждаюсь в большем. Заслуживаю большего. Имею право знать больше и видеть тоже — куда больше. Потому и встаю со стула, чтобы снова найти себе оружие. Сколько раз за последние несколько часов? Когда сажусь обратно, нож в руке уже другой — размером поменьше. Лёгкий надрез внутренней части ладони не просит даже поморщиться. Всего-то небольшой портал в меня, как если неудачно листал бумагу. Секундой назад не было, а теперь есть, и ведь, если приглядеться, сколько всяких странностей в самом обыденном? В легкие въезжает с разбега металлический велосипедист — ионы железа покидают гемоглобин. На фоне белоснежного платья алая краска инородна и беспардонно резка. Топ-топ. Он подходит слева. Тяжело и спешно. Даже не дергаюсь, видя камуфляжную морду большого зверя совсем рядом. Всё. У меня полоумное, но совершенно уместное чувство принятия. Как будто вот так я и должен был жить с самого-самого начала. У этого барса неожиданно зеленые глаза. Очень похожи на его. До этого были такие же? Какие вообще у ирбисов должны быть глаза? Какими вообще должны быть ирбисы? А люди? Сколько их таких поразительных в мире? А мир? Как много в нем фрагментов, о которых я ни черта не знаю? Разве это честно? У людей и без того всё в любительской сборке: не доработано и криво расфасовано. Рождаемся в таком непревзойденном мире, на такой удивительной планете, и все говорят: она наша, своя, дом, родина, человеческий очаг, а он, человек, в собственном жилище не может и шагу ступить без монет и купюр. Обычно живет всю жизнь в одном городе, как паук, которого накрыли кружкой, посадив в прозрачный купол смотреть сквозь него на краски, горы, холмы и мучиться на крохотном островке без возможности умастить чью-то руку, подкупить кружку и юркнуть в самолёт без билета. У меня сейчас капает кровь с ладони. И колено совсем уже горячее от дыхания большого хищного зверя. Но мне так чертовски хорошо. Так чертовски повезло. Сколько бы это ни продлилось, я безумно рад знать чуть больше и видеть чуть яснее хоть что-то. Мы этого заслуживаем. Определённая часть точно. — Прости, — женский голос заставляет поднять глаза. Только обращаются не ко мне. Говорят со зверем, — мне некогда бороться с его упрямством. Глаза цвета джунглей глядят прямо в мои, собирая урожай света со всех концов гостиной. В этих двух кругах посреди густой шерсти живет глубокая многогранная аномалия, и, что бы она из себя ни представляла, не почувствовать ее невозможно. Женщина обнимает пальцами мою руку ниже локтя, другой тянется к окровавленной ладони — касается чистого мизинца, избегая алых пятен. И снова сливочные реки по венам. Снова среди арены хиромантов зажигаются серебряные ветки подкожных деревьев. Я много раз видел эффект быстрой перемотки в программах о дикой природе. Рост травы, смена времен года, размножение насекомых. Камера снимает неделями, а потом в ускоренном режиме зритель наблюдает весь процесс роста. Для меня подобное всегда выглядит самую малость пугающе. Вот как сейчас, когда среди блестящего кровяного покрывала разделённые края кожной ткани тянутся друг к другу, стягиваясь и слипаясь, будто кто-то сшивает их петлями прямо в реальном времени. Когда убирают ласковую руку, на моей ладони остаются только остатки крови. Стираю их о ткань брюк и подношу к лицу, присматриваясь к доступным мне аномалиям. Боль от них ощутимая, но юркая и спешная, словно ее перемотали с той же простотой и лёгкостью. Я думаю: вот это да. Думаю: вот это мир. Когда грузная голова опускается на колено и вибрации краткого рыка катятся к щиколоткам, внутри себя я уже не могу нащупать даже тени прежней настороженности. В каком-то смысле меня что-то тянет, примагничивает и ведёт, разлетаясь среди мыслей простыми агитационными флайерами с лаконичным сообщением из пяти слов: «так правильно и так нужно». Правильно и нужно тянуться к большой мохнатой голове, чтобы почувствовать щекочущее тепло холодными пальцами. Когда-то очень давно я долго стоял в зоопарке возле львиного вольера. Там слева от стенда с краткой информацией о породе и семействе висел маленький квадрат, к которому крепился демонстративный клочок шерсти указанного зверя. Он походил на пучок искусственных волос, какие цепляют под коробками краски в отделах бытовой химии. Надпись над ним заверяла, будто фрагмент в точности повторяет структуру львиной шерсти, и предлагала потрогать руками. Страшно увлечённый, я простоял там, наверное, битый час, потому сейчас смело могу утверждать, что мягкий покров именно этого ирбиса очень похож на тот, что отпечатался намертво в памяти. Жестко, но мягко, мягко, но грубо. — Откуда вы? — я не убираю руки, только поднимаю голову и спрашиваю, как чувствую. Мне отвечают сразу же. Слова цепляются за вопросительный знак, как будто только его и ждали: — Пантеон над землями, которые вы зовёте германо-скандинавскими. — Пантеон? Легкий кивок и обе руки снова на колени в башне статности. — То есть... хотите сказать, что вы бог? — А похожа? — Это общая черта всех богов — отвечать вопросом на вопрос? Мне снисходительно улыбаются, продолжая держать спину ровно: — А разве ты, человек, сейчас сделал не то же самое? — Нет смысла пытаться переговорить бога? — Почему же? — протест искренний. — Если хорошо его знать, то может даже получиться. Есть ли бог, которого мне доведется узнать… хорошо? — Тот мужчина, что меня спас, он…? А сказать труднее, чем я думал. Сколько тогда, выходит, между нами расстояния? Сколько пропастей? — Тоже бог. — Почему не знаю, но даже гладить становится тяжело. Ладонь останавливается. Просто покрывает и просто греется. — Как и тот, кто хотел тебя убить. — Почему он ушёл? — хотелось бы звучать не так отчаянно, но, по-моему, я выдаю себя любым звуком и жестом. — Почему вы остались, а он нет? Тонкая филигранной работы голова склоняется к плечу — ласково катится по предплечью рыжая лава. Мне снова улыбаются. Теперь одними лишь глазами: — Это волнует тебя больше, чем смерть, которую тебе удалось избежать? О, на это есть самый банальный, вросшийся в меня ответ: — Все умирают. Я слишком к этому привык. — Понимаю. Мне известно, что ты видишь души мертвых. Кто-то из них рассказал тебе о печати? — Да. — Нет смысла удивляться чужой осведомленности. Если я не сплю, а мы выяснили, что это так, «откуда вы знаете» — к богу вопрос риторический. — И я не вижу души, только слышу. — Смею предположить, уже не только. Что это может означать? Что Шептун был прав и нигде не ошибся? Разберусь потом. Всё на потом. — Что вчера произошло? Точнее, сегодня ночью? — Ничего не могу с собой поделать: — И почему Тэхён ушёл? И кто он? Как я связан со всем этим? И от… — Ты знаешь его имя? Рыжая лава вверх до плеча — теперь тонкая шея выпрямляется. Мягкая грузная голова отрывается от моего колена, выныривая из-под руки. А моя вмиг тяжелеет, гудит, расшифровывает, пытаясь высчитать частоту пируэтов предвкушающих лент у меня в животе: — Его действительно так зовут? — Действительно. Ты вспомнил сам? — Я… думал, что знал его в детстве, поэтому запомнил. — Большой зверь отходит немного назад, садится натуральной грандиозной статуэткой, не сводя с меня глаз. — Это так? Мы были знакомы? — Когда ты родился, он уже был рядом. И четыре года после. Пируэты вертелись, а теперь сжались. Сковали какими-то спиралями мгновенных умозаключений. Выходит, всё правда? Я же действительно видел его когда-то и запомнил детским неокрепшим умом? Да... Но тогда.... Чувство мгновенное. Неприятное. Кислое. Доводы, логика, выводы — все вяжут, как слишком размякшая хурма. Если он — бог, вероятнее всего, долгожитель. Ему много лет. А ещё мы очень похожи. Если он оказался среди людей, с кем он на самом деле был рядом? Может... что, если он был рядом не со мной... что, если он находился рядом с моей настоящей матерью? — Он же… — всё будет объяснимо? Мой дар, мои особенности. И мое пугливое желание услышать «нет». — Не мой отец? Немецкая богиня опять улыбается. И, кажется, любуется моими метаниями. Наверное, я такой понятный, выкроенный по стандарту и безвкусно объяснимый, что все мои мысли отражаются на лице, катаясь по носу как с горки. — Нет. Ее «нет» виснет очевидным поплавком — рябью по моей беспокойной воде, и очень хочется упрекнуть рыбака за плохо скрываемое глумление. Мне видно, что оно вызвано лишь странным безобидным любопытством, но все равно страшно хочется начать брыкаться. И я бы непременно, я бы обязательно, просто есть вещи поважнее: — И не брат? — Как ты сам думаешь? — Это совершенно точно любопытство. По-королевски сдержанное, но все ещё любопытство. — У тебя должна быть интуиция. Мне нечего сказать про интуицию. За меня говорят сны: — Мы не родственники. За нее — тонкие губы и никаких мимических морщин: — Правильно. Только сейчас понимаю, что за эту минуту у меня пересохло в горле. Стыдоба. Неблагодарная свинья. Явился символ моей необъяснимой привязанности — реальный, существующий, живой! — а я сжимаю кулаки и молюсь, лишь бы он не это и не то, а только и единственно вот это — особое, недвусмысленное, оправдывающее хоть немного мои многолетние чувства к его ускользающей тени. Я настолько плох? Я настолько зациклен? Что я вообще такое?? — Тогда кто он и… это как-нибудь связано с моей настоящей семьей? — Совсем не мне надлежит возвращать знания, которых тебя лишили. — А кому, черт возьми? — Скажу лишь то, что тебе, наверное, и так понятно: родился ты не здесь. Твои настоящие родители на другой стороне моря. В Корее. Вовсе нет, данный факт никогда не был безоговорочно мне понятен. В этой части Китая проживает большое количество корейцев. Целыми поколениями. Откуда взяться идее, будто я с другой стороны? Я ни разу не допустил, что мог появиться на свет на родине. А, наверное, следовало? Или я мог бы, но не захотел. Как быстро подобное допущение превратило бы мои субботние поездки на поездах в еще большую бессмыслицу? — Тебе было четыре, когда Кацу забрал тебя у твоей родни, поставил печать, чтобы Тэхён не смог найти, и, как теперь стало понятно, переправил сюда. Подальше от морской границы. Звучит так, будто разговор не обо мне. В смысле... Я всю жизнь провел здесь, на краю леса рядом с мертвецами и сыростью. Кому вообще могло прийти в голову меня... красть? — Кацу — это тот… гоблин, который пытался меня убить? — Верно. Вот как просто. «Верно». — Зачем? — справедливый вопрос? — Какое я имею к нему отношение?
