Русский и китаец - братья навек!

Мы с приятелем вдвоем Работали на дизеле. Он мудак и я мудак — У нас теплушку спиздили. Частушка Сидят два кума, пьют горилку. Думают, какой бы ещё торчит сказать — выпили уже и за семью, и за Бандеру, даже Гитлера упомянули. Тут один смотрит на другого и предлагает: — А давай за китайців-геїв! — Чого? — Вони ж жовті, та ще й блакитні! Из народного       А все-таки весна — воистину прекрасное время. Она всегда несёт радость. Радость на лицах и в глазах людей, радость в сердце нации. Солнце растапливает толстые корки льда, и через миг вода струится по тротуару, смывает горесть и стужу зимы, блестит, отражая яркий свет лучей звезды. Растения несмело пробивают сырую землю, с деревьев падают капли воды, а после и нежные лепестки цветов. Весна — это, скажу вам, свобода. Самая настоящая, во много раз сильнее той, к которой мы, советские граждане, стремимся всем сердцем, к которой мы медленно, но верно, толкаем свою страну. Я люблю весну. Само это слово дает ощущение незримого тепла и вечного счастья, что разливается по всему телу. Кажется, лучше этого чувства ничего нет. Позже я понял, что есть, но мне следует начать всю эту историю с самого начала — с того судьбоносного дня, когда моя жизнь свернула не туда. В начале был один из прекрасных весенних дней. Моя душа ликовала, хотелось бежать по мокрому тротуару вприпрыжку, напевая какую-то из песен, которые время от времени крутят по старенькому радио, что стоит у меня в квартире. Заливаться смехом, смотря в свои отражения в лужах, нестись быстрее ветра на завод — помогать строить светлое коммунистическое будущее. Но, несмотря на всю радость внутри, я не бежал, лишь шел с основным потоком людей, изо всех сил пытаясь не улыбаться и не наступать другим на ноги. Одежда, которую надевают в самом начале весны, всегда разная — некоторым удобно ходить в нескольких куртках, надетых друг на друга, кто-то обходится легким пальтишком, надетом прямо на майку, и этот раз был не исключением. Все же насчет этого я не особо волновался — главным было успеть вовремя. Постоянно хотелось легонько хлопнуть прохожего по плечу и спросить «Простите, время не подскажете?», вот только природная стеснительность не позволяла. Так я и шел, порой останавливаясь в паре сантиметров от чьего-то каблука, за что получал дружеский толчок в спину от человека сзади, но каждый раз я невероятным образом удерживался на ногах. Внезапно я, разогнавшись, не заметил, как чуть было не налетел на кого-то. Остановился, еле удерживаясь на ногах, но тут почувствовал боль в спине — недостаточно сильную, чтобы подумать, что меня толкнули специально, но не слишком и слабую — и упал, рефлекторно цепляясь за ткань чужой куртки.       Люди расступились, какая-то женщина бросилась ко мне в надежде предотвратить падение, а я, уже чуть ли не полностью вжимаясь лицом в спину незнакомца, сам того не желая, закричал. Думать ни о чем не хотелось, я пытался лишь сделать что-то, дабы не упасть, но в итоге лишь сильнее держался за чужую одежду. Все закончилось так же резко, как и началось — незнакомец упал, я — за ним, ударившись ладонями и коленями об асфальт. Ладонь правой руки прошила боль — похоже, содрал кожу, но проверять это я пока что не решался. Мое лицо теперь было вплотную прижато к волосам незнакомца. Человеку подо мной, похоже, было все же хуже, чем мне — сверху на него наваливалось несколько десятков килограммов, прижимая лицом к холодному, слегка заледеневшему асфальту. То, что происходило в следующие пять минут, казалось каким-то слишком странным сном. Я торопливо вставал, помогал подняться ему, отряхивая налипшую грязь со своей куртки… Наконец я поднял глаза, и мой взгляд встретился с чужим. Тот, на кого я упал, был азиатом — короткие черные волосы, которые мне уже довелось ощущать, узкие раскосые глаза почти черного цвета. Я стоял и смотрел ему в глаза, не зная, что еще можно сказать в такой ситуации. Наконец выдавил из себя фразу: — Простите, вам куда? Могу отвести туда, если нужно… — Нет, не нужно. Мне недалеко, — он махнул рукой в неопределенном направлении. Я вгляделся в место, на которое он указывал, и чуть не рассмеялся от нелепости ситуации, увидев тот самый завод, где работал уже месяц. — Мне как раз по пути, — ответил я.        — Как вас зовут? — Почему вас? Можно на «ты», — ответил он с едва заметным акцентом. — Ну… Как тебя зовут? — Вонг Чан. — Вонг… Так тебя называть? — Нет, Вонг — это фамилия. Зови меня Чаном, если хочешь. — Простите… То есть прости. — Ничего, — он снова улыбнулся. Очень редко можно встретить тех, кто улыбался бы так искренне, без каких-либо задних мыслей. Но это у нас. Может, оттуда, откуда он родом, все по-другому. — А ты откуда родом? — спросил я, слегка замедлив шаг. — Из Китая? — Ну… — Чан замялся. — Мои родители — китайцы, но они эмигрировали в Союз во второй половине двадцатых годов. Я родился здесь. Кстати, какое твое имя? — Сергей. Я почему-то раньше не видел тебя на заводе. — Так я только начинаю работать. Сегодня первый день. Я вздохнул, спрятав руки в карманы. Продолжать разговор было сложно, но Чан, казалось, и не обязывал меня к этому — его вполне устраивало то, что мы идём рядом, направляясь в одно и то же место, чтобы заниматься одной и той же работой… А может, и не одной и той же — кто знает? В любом случае, Чану известно, что он будет делать. Может, этой случайной встречей все не закончится — кому это известно? — Знаешь, Сергей… Вот я смотрю на тебя и думаю: хороший ты человек… — внезапно протянул Чан со вздохом, снова посмотрев на меня. Я вздрогнул от неожиданности, поежился: — Может, и хороший. Ты же меня почти не знаешь. — Узнаю, — он улыбнулся уже в который раз. Ну вот могут ли люди так часто улыбаться? Я бы не смог. Но я — это я, а он — это он. — А знаешь, — потупив взгляд, проговорил я, — не к чему эту официальность. Называй меня Серёгой. С этими словами я протянул ему руку. Чан, все так же улыбаясь, пожал ее. Пальцы его были тонкими, а кожа сухой и теплой. Мы простояли так несколько секунд. Вдруг мой мозг прошила мысль, и я, не смысле, что делаю, крикнул: — Мы опаздываем! На Чана тоже словно снизошло озарение, и он, даже не до конца выпустив ладонь из моей хватки, ускорил шаг, еле сдерживаясь, чтобы не побежать в сторону завода. Люди удивлённо оглядывались, но, похоже, не придавали этому значения — все всегда опаздывают куда-то — особенно в это время и в эту эпоху. Но тогда мне в голову не приходили подобные мысли. Скоро должна была начаться новая смена и новая глава в книге моей жизни.       Вот оно, столь знакомое мне здание. Я поторопился к входу, проходя мимо немногочисленных людей, находившихся тут в это время, затем встал в очередь. Чан, видимо был сзади — я чувствовал тяжёлое дыхание в районе затылка. А может, это был и не он — оборачиваться и смотреть было лень. Наконец я вошёл. Женщина с лицом, не выражавшим абсолютно никаких эмоций, стоявшая у маленького застекленного окошка, сказала привычную фразу. Затем странно на меня покосилась, мол, никогда не приходил так поздно, а сейчас… — Сейчас, подождите, — пробормотал я, шарясь по карманам. Меня не волновало, какая именно это вахтерша — всегда их путал, слишком уж они были похожи. Наконец достал все, что было нужно, и женщина с тем же недовольным взглядом махнула рукой в сторону входа. Я прислонился к стене, то и дело посматривая в сторону очереди и ловля недовольные взгляды работников. — Сергей? — послышался тихий голос откуда-то слева. Это был Чан. — Я здесь! — громко сказал я, поднимая руку вверх. В общем шуме услышал звук шагов, направлявшихся ко мне, а вскоре и их источник. — Теперь что? В цех? — негромко спросил он, остановившись возле меня. — Тебе прямо по коридору, потом поворачиваешь направо и снова направо, поднимаешься наверх, третий поворот слева. — Стой, я сбился. Прямо, направо, потом снова направо… — Слушай, давай я лучше сам тебя проведу, — вздохнул я. — И опоздаешь? — Товарищи должны помогать друг другу, — отрезал я и схватил его за руку. Чану оставалось лишь пойти за мной. Подошвы нашей обуви стучали по полу, отдаваясь едва слышным эхом в стенах завода. Несмотря на месяц, проведенный здесь, я не очень хорошо знал всех. Из общей массы выделялись лишь некоторые люди, у остальных же я помнил только лица, да и то лишь в общих чертах. С Чаном было же что-то другое. Чувствовалось, будто я запомню его на всю оставшуюся жизнь, и дело тут было совсем не в том, что утром того дня я так некстати упал прямо на него. Было в нем что-то, что присуще не всем. Его жизнерадостность? Улыбка, которая словно освещала его лицо лучше тысячи лампочек? А может, вообще его акцент, который практически не резал слух, но все равно придавал его речи какой-то особый оттенок? Я не знал, и, наверное, не узнаю уже никогда.