Русский и китаец - братья навек!

      Время всё шло и шло, словно я плыл в бесконечном тумане. Дни превратились в однообразный цикл, который практически никогда не прерывался чем-то из ряда вон выходящим — с утра я, едва способный двигаться и кое-как мыслить, плёлся на завод, пытаясь подступиться к Чану поближе, в конце дня же, совершенно уставший, но всё же с неугасающей радостью в сердце ехал домой, где, как обычно, перебрасывался парой слов с Тамарой. Чан всё так же оставался для меня жизнерадостным, открытым для всего человеком — основы работы он схватывал чуть ли не на лету, пользуясь неким уважением у работников постарше. Ещё бы, иностранец — а так хорошо разговаривает по-русски, да и работать есть огромное желание. Казалось, что в коллектив он вливается получше меня, но большую часть времени он всё же держался рядом со мной. Словно бы я был для него некой опорой, которую он потом оттолкнет, чтобы полностью смешаться с основной массой людей и стать эталоном счастливого советского работника. Ночью, глядя в потолок, я часто просыпался, прокручивая в голове подобные мысли. Отчего-то они не давали мне покоя. Я только сейчас нашёл себе товарища — а теперь могу так же легко его потерять. Да ещё и эти выбивающиеся из общего дружеского чувства, словно непослушные волосы из девичьей косы, редкие ощущения. С чем было это связывать? От того ли это, что я так давно не подпускал кого-то так близко к себе, что теперь на каждую улыбку в свой адрес слишком бурно реагирую? Или дело в чём-то другом? От этого становилось тяжело дышать — да и, что уж таить, попросту безбедно существовать. Тамара же никак не заполняла созданную неведомо чем пустоту в сердце. Я должен был радоваться, каждый раз видя её лицо, встречавшее меня после тяжёлого трудового дня, должен был хотеть взять её тонкие, изящные, слегка смуглые руки в свои расцарапанные и мозолистые ладони с шершавой кожей, но этого чувства не было. Наверное, я слишком торопил время — оно, как говорится, лучший врач. Я надеялся на это, каждый день думая о том, что, скорее всего, стоит ограничиться покупкой снотворного в аптеке по рецепту, который у меня завалялся ещё с моего приезда в большой город, но постоянно забывал, прикрывая самого себя отговорками о том, что времени никогда не хватит. Даже в субботу — в чуть ли не священный день перед единственным выходным, в который обычно положено радоваться, а в некоторых случаях ещё и покупать бутылку водки, дабы отпраздновать это знаменательное событие — я, наплевав на то, что будет завтра, бессильно упал в кровать и заснул беспокойным сном. Сновидения, как и обычно в последние дни, были обрывочными и абсолютно бессвязными — нужно было куда-то бежать, что-то брать, тревожиться и ложиться на землю, смотря, как перед глазами рассыпается на осколки и опилки выстроенный заранее для этого мир. Это напоминало помехи на экране телевизора, сквозь которые изредка пробивалось едва различимое изображение, которое было совершенно не связано с другими изображениями, увиденными ранее. Помнил из вчерашнего при пробуждении я лишь одно: светящиеся каким-то тусклым таинственным светом глаза Чана, который трясущимися от волнениями руками записывал на клочке бумаги огрызком карандаша номер своей квартиры и адрес, говоря что-то о том, что, если вдруг я из-за похмелья не смогу вспомнить, ориентировался на эту записку — он будто и не помнил, что я сказал ему до этого о своём отношении к спиртному. Я помнил, как, выходя из здания, он передавал сложенную бумажку мне, клал мне руку на плечо, заставляя меня беспричинно волноваться и слегка краснеть, словно бы кто-то коснулся кистью с красной краской на кончике моих щёк. Помнил, как, в конце концов, чётко выговаривал моё имя, прощаясь и стуча ботинками по асфальту, вновь оставляя меня совершенно одного в этом мире и бросая напоследок, чтобы я зашёл к нему завтра с утра. Из-за этого во время моей обратной поездки в голове теплилась радостно лишь одна мысль: он попросил прийти только меня. Не привлекательную и трудолюбивую комсомолку, не сильного и умного товарища по бригаде, а меня — серого и невзрачного, словно один из сотен воробьев, купающихся в грязной луже с талой, ледяной весенней водой. Почему именно меня? Потому, что именно меня встретил первого на пути к работе в первый рабочий день? Неужели только из-за этого? Почему увидел именно во мне того, кто станет хорошим другом? Я не знал, но думал лишь об одном: я точно этого не заслуживаю. Я не ударник, не эрудит, не талантливый человек. Я просто есть, и дело с концом. Сны словно отражали эти мысли, загоняя тонкое сознание в клетку из чего-то необъяснимого и пронизывающе серого, как цвета на самых чётких фотографиях. Это и есть настоящее гниение. Казалось, даже сам Ленин смотрит на меня с неодобрением, грозно нахмурив величественные брови. Когда-то я восхищался им так сильно, что часами мог думать лишь о нём; теперь же это прошло — растворилось, словно пылинка в весеннем ветру. И как только железным молотом ударилась об мое тонкое, ломкое сознание фраза «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!», падая куда-то глубоко в мутные воды бездонного подсознания, я резко распахнул глаза, чувствуя, как неизвестное чувство крепко сдавило мне горло. Сердце колотилось бешено, словно бы я одним махом выпил несколько кружек до невозможности крепкого кофе. Ладони сразу схватились за сердце, крепко сжав кожу на груди. Несильная боль въелась в тело, заставляя меня торопливо отдернуть ладони, схватившись теперь за голову. Пальцы впились в волосы, крепко давя на череп. Я начал тяжело дышать, пытаясь успокоиться. Наконец тело начало приходить в норму спустя несколько мучительных секунд. Я медленно перевёл взгляд на тумбочку, где стоял будильник, на этот раз не заведённый. Тонкие чёрные стрелки за толстым стеклом показывали половину восьмого. Вот так абсолютно всегда. В обычный рабочий день наполовину живой стоишь за станком, думая о том, как бы было прекрасно, если бы сейчас можно было отправиться домой и погрузиться в сон хотя бы на десять быстротечных минут, а в выходной — единственный, между прочим — просыпаешься лишь на малую долю позже положенного времени и совсем никак не можешь погрузиться обратно в обволакивающие тёплые воды сна. Но чёрт с ним, со временем. Во-первых, хорошо, что я хотя бы проснулся. Во-вторых, в моей памяти чётко горели, словно подсвеченные невесть чем, слова Чана, сказанные им вчера. Я вновь устремил взгляд на тумбочку, но на этот раз не для того, чтобы узнать время. Я вглянулся в невероятно чёткий, и в сравнение с моим не идущий почерк, оставленный микроскопическими частицами графита на бумаге. Однако мысли мои были далеко от адреса. Я вновь вспоминал голос товарища.        — Серёг, тут дело такое… Мне нужно будет с семьёй кое-что уладить, а с тобой легче будет, что ли. Понимаешь? Заодно и с родственниками познакомлю. Может, заходить будешь когда-то просто так, — торопливо бормотал он, пока карандаш в его руках скрипел по разложенном на ближайшей ровной поверхности клочке бумаги. Я внимательно следил за каждым движением его тонких рук, стараясь изо всех сил не отвести взгляд. Щёлочки его глаз были устремлены на лист. Внезапно он резким движением сунул карандаш обратно в карман куртки, поворачиваясь ко мне с ещё более искренней улыбкой: — Такого хорошего человека, как ты, нельзя не представить другим. Казалось, что меня сейчас бросит в дрожь. Словно во сне или галлюцинации, я одеревеневшими пальцами кое-как схватился за бумажку и опустил её в свой карман. — Да ты это, брось… Я обычный, не особо хороший, — едва вымолвил я. В горле резко пересохло. Казалось, на его стенках невесть откуда взялось огромное количество сухого песка, который намертво прилип к мягким тканям и затруднял каждый вдох. — Эх, Серёг… — Чан отстранённо выдохнул. — Ты же сам знаешь, что ты не хуже других. Знаешь же? Я тебе каждый день это говорю, ты товарищ мой, в конце концов. — Я… Да. Ну… — нужные слова не хотели выходить из моего рта, как бы я ни хотел их оттуда вытолкнуть. — Ты… Прости, если что. Я, того, в последнее время сам не свой, это… — Ничего, я понимаю, — я вновь почувствовал его руку на своём плече. Это было уже ставшее родным тепло, хотелось чувствовать его хоть целую вечность, лишь бы не возвращаться обратно — в свою оболочку, в обширный мир, где мне места нет. — Такое время. Всем тяжело. — Я приду утром, — выдохнул я, пытаясь задержать взгляд на его лице хоть на миг. — Это, спасибо, в общем, что пригласил. Прокручивая эти мгновения в своей голове, я медленно оперся на кровать, пытаясь привстать. Пришлось отвести взгляд от записки, чтобы раз и навсегда попытаться собрать себя в плотный комок и наконец начать то, к чему я пытался готовиться мысленно перед сном. Хотелось лишь одного: успеть. Он не говорил, когда именно зайти, но я чувствовал, что нужно это сделать как можно раньше. Одним движением я схватил записку, сжав её в кулаке, словно счастливый билет. В каком-то смысле это так и было — если бы Чан не написал мне её, я бы сейчас просто спал или шарился бесцельно по улицам, пытаясь найти хоть что-то, что привлекло бы моё внимание. А так я хоть краем глаза увижу чужую жизнь. Даже если я не заслуживаю этого, отказываться глупо. Я не помнил, как ноги привели меня на кухне, где я вновь встал у окна, на этот раз со стаканом воды в левой руке. Стекло приятно холодило пальцы. Природа расстилалась предо мной, гармонично сплетаясь с городом. Город всё же, как подумалось мне, живой в каком-то смысле. Он ведь тоже дышит своими лёгкими-заводами, люди двигаются по его улицам, словно нескончаемые потоки крови, идущие по венам и артериям, да и сердце у него есть. Я в этом великолепии — лишь маленькая, незначительная клетка. Если бы меня вдруг не стало, никто бы не волновался. Кроме матери, конечно. Нужно бы ей хотя бы письмо отправить, в конце концов. Ну… И Чана. Сердце вновь дрогнуло. Стакан с водой, из которого я ещё и глотка не отпил, был торопливо опущен на подоконник. Нужно собираться, и как можно быстрее. Тут ещё и задача на логику прибавляется к общей нити спешки: на такой случай простую рабочую одежду надевать нельзя. Завтракать я не стал: в последнее время, несмотря на усталость, есть хотелось меньше и меньше, да и времени, как казалось мне, было совсем немного. Переходя в прихожую, я быстро скользнул взглядом по своему скромному гардеробу. Мысленно поблагодарил мать, выхватив глазами то, что мне было нужно. Время словно подгоняло меня щелчками невидимого кнута — тиканьем стрелок моих часов, помогая быстрее одеваться. Опустив в карман лист бумаги, я торопливо зашнуровал ботинки. Теперь деньги за проезд. Хватало на проезд и туда, и обратно — вот и славно. После я вытащил ключи из кармана пальто, бросив их в карман к монетам. Металл стукнулся об металл в замкнутом пространстве со звоном. Что теперь? Вперёд. Всё выше и выше и выше, как поётся в гимне советских авиаторов, который так часто пел отец. Чёрт с ним. Не хотелось о нём вспоминать — по крайней мере сейчас. В этот миг ничто не могло меня остановить — ни Тамара, если бы она внезапно вышла из-за двери по неведомой причине, ни соседи, которых пока не было на лестничных клетках, ни какие-либо другие обстоятельства. Я бежал вниз по ступенькам сломя голову, ловя воздух пересохшим ртом. Опять я спешу вниз, едва продрав глаза, но на этот раз я не хочу добраться до завода как можно скорее. Бежать. Бежать. Лишь оказавшись перед подъездом, я остановился на секунду, чтобы перевести дух. Скупое мартовское солнце било мне в глаза, лучи его скользили по земле, словно невидимая метла несуществующего дворника. Но чёрт с ним, с солнцем. Я должен успеть. Ботинки рождали тучи брызг, люди удивлённо оборачивались мне вслед, но я не обращал на них ни малейшего внимания. Воробьи взвились неспокойной серо-бурой стаей из-под моих ног. Воробьи. Такие же, как я — серые, невзрачные и незаметные. И вновь вспомнился Чан. Ведь на его родине воробьев истребляют. Нарушитель правил? Не думаю. Он ведь гражданин Советского Союза, вырос в Советском Союзе и, следовательно, только его национальность может указывать на то, что ему этих самых воробьев нужно уничтожать. А вообще, стоит ли уничтожать кого-то только из-за того, что ты какой-то национальности, и именно в твоей стране установлено такое отношение к кому-то? Сразу вспомнилось слово, от которого хотелось сжать руки в кулаки и даже спустя десять лет направить всю ярость на вражескую силу: немцы. Они же делали именно это. Миллионы людей не заслуживали мучительной смерти, которую им принесли эти… Нет, в русском языке нет слова, которое точно передало бы моё отношение к ним. А если и есть, то оно настолько нецензурное, что его стыдно вписывать куда-то или употреблять в речи. Скоты. Нужно было двигаться. Наконец я был на месте. Старая, давно знакомая до последней трещинки в дереве остановка. Душа трепетала и ликовала: успел. Теперь, наоборот, нужно ждать. Ведь именно так дробится жизнь: мы всегда либо спешим, либо ждём. Другого не дано, только вот отчего? Живём ли мы неправильно или неправильно устроен сам мир вокруг нас? Может, дело совсем не в нас — простых людях? Неизвестно, и эта неизвестность грызёт сердце тупыми зубами, не причиняя сильной боли, но, тем не менее, задевая жизненно важные его части, без которых самый главный орган тела не сможет биться, разгоняя теплую кровь по всему телу. Это, наверное, и есть самое ужасное чувствo — не чувствовать боль, когда чувствовать её нужно. С одной стороны, если ты на поле боя и умираешь от ран, но не чувствуешь боли от слова «совсем», это, несомненно, полезно, но, с другой стороны, можно ли в таком случае здраво оценивать весь вред, что нанесен тебе? Что, если и царапина, и распоротый живот будут приносить абсолютно одинаковые ощущения? Хорошо это или плохо? Станут ли люди более мужественными от этого — или, наоборот, ещё больше, чем ранее, ослабеют? Неизвестно. Ничего не известно. То же самое и с болью душевное. Конечно, есть люди невероятно хладнокровные, которые никогда не испытывают угрызений совести, не грустят и не волнуются. Ими одновременно и восхищаются, и сочувствуют. Ведь часто, невероятно часто было доказано, что без тьмы не может быть света, без падений не бывает взлетов, а добро и зло идут вместе, словно две неразрывные нитки, сплетённые в одну толстую нить. Если оставить лишь одну из этих двух опор в чём угодно, мир вокруг этого предмета рухнет. Это и приводило меня к размышлениям о том, что что-то или кто-то не может быть один. Для этого и строят коммунизм — для того, чтобы такие разрозненные, рушащие мир вокруг себя элементы и люди соединились, столкнувшись со своей противоположностью и в этом соединении родив нечто совершенное. Это как тысячи мелких фрагмента одного пазла, которые в одиночку не представляют из себя ничего, кроме странного кусочка картона, но вместе складываются в одну большую картину. И сейчас мы идём к тому, чтобы эту картину собрать — все вместе, одной большой страной. Подумалось внезапно, будто бы я всё равно туда не впишусь. Ну и черт с ним пока что — может, всё ещё не нашли тот фрагмент, к которому я смогу беспрепятственно присоединиться. Но что, если будут идти месяца, годы и даже десятилетия, а я всё равно буду лежать в углу, покрытый пылью и никуда не вставленный? Не хотелось о подобном думать. У других же получается. Чем же я хуже? Мир проносился перед глазами пёстрой движущейся лентой, и лишь я один стоял в стороне и ждал. Чего именно? Прямо сейчас — транспорта. Потом стану ждать встречи с Чаном, после — с его семьёй, потом — возвращения домой, после — хоть какого-то более-менее различимого и интересующего меня пятна на жизненной ленте. Но ведь так у всех, правда? Хотелось вглядеться в чужие лица, рассмотреть там ответ на вопрос: что у вас на уме, граждане? Чего ждёте? На что надеетесь? Что толкает вас вперёд? Но пока что я думал, что лишь один взгляд не решит всё и ничего не изменит. Наконец мозаика, разломанная перед моими глазами, сложилась в ещё одну обозримую фигуру — фигурально, конечно. В действительности я все видел и слышал так же, как обычно. Все движения выглядели и были восприняты мной совершенно одинаково. Это ведь не ядерная бомба, которая со скоростью, неподвластной человеческому взгляду, движется в пространстве вниз, чтобы принести лишь смерть и разрушения. Это — противоположность смерти; это жизнь во всей своей многогранности. Прекрасно чувствуя каждую мышцу в своём теле, но, тем не менее, отстранённый от мира вокруг, я протиснулся сквозь плотную реальность, продвинулся вперёд в пространстве. Как же это, однако, странно. Тело слушалось и работало, но словно жило своей жизнью одновременно. Словно я поручил кому-то другому им управлять, оставив подробную инструкцию о том, что требуется сделать, а сам лишь смотрел сквозь глазницы и не понимал ничего вокруг. Удивительно, как порой меняется человеческое настроение в считанные минуты. Пока я шёл, я готовился и радовался; остановившись же, застыл и мысленно. Не обращая почти никакого внимания на мир вокруг и выжидая, я размышлял о том, что так всегда. Как только ты перестаешь двигаться и останавливаешься, думая, что система продолжит работать без тебя, ты ошибаешься настолько сильно, что иногда это может перевернуть мир навсегда. Причём не только твой, но и мир людей вокруг. Пока что мысленно я не двигался по улицам города, который не стал мне родным и, скорее всего, не стал бы таким никогда. Мыслями я стоял перед домом, пожимал руку товарища, смотрел в его глаза и думал о том, что смысла в жизни всё же больше, чем я думал до этого. А мир всё кружился вокруг. Нет, подумал я, я всё же опоздал на автобус. Но не на тот, который проносил меня сквозь пространство к единственному человеку, которому почему-то не было плевать на меня. Я опоздал на автобус настоящей жизни, которая была у всех людей вокруг.       Ноги сами несли меня, как только я вышел на приложенной остановке. Я едва ощущал что-либо вокруг себя. Внезапно осознание, явившееся мне среди других людей, вместо того, чтобы просто хлестнуть меня по душе и уйти, оставив неприятный осадок, похожий на царапину на руке, проникло в самые глубины меня, оплетая всё внутри своими холодными тонкими пальцами. Меня словно вообще не существовало. И, самое главное — я не должен был существовать. Стало легко и тяжело одновременно — словно бы я был воздушным шаром, который наполнили водой вместо гелия и бросили со всего размаху на землю, чтобы я разорвался. В сердце что-то встрепенулось. Если бы я не был на обозрении других людей, я бы рассмеялся. Но не от радости, отнюдь нет — от безысходности и полного её осознания. Стоило ли мне вообще идти? Впрочем, мои ноги, ступавшие без моей воли, уже решили всё за меня. На секунду я остановился, позволив себе посмотреть вокруг и наконец понять, где же я. Взгляд выхватил знакомый фасад. Я был у дома Чана. Путь назад, конечно, был, но это заставило меня задуматься: неужели для этого я преодолел все расстояние, разделявшее нас? Неужели только для того, чтобы сдаться? Если жизнь чему-то меня и научила, то только тому, что сдаваться, особенно если для цели было потрачено много усилий, попросту нельзя. Пришлось двигаться к двери подъезда. И лишь оказавшись у неё, я позволил себе выпустить короткий, истерический смешок, надеясь, что я не привлеку внимание прохожих. Глупец. Какой же я глупец. Ведь я не попросил у него запасной ключ. Если попытаюсь открыть дверь чем-то другим, привлеку чьё-то внимание. И как тут объяснить им, что я всего лишь пришел к товарищу? Да и чёрт с ним. Я не знал, что делать. Возвращаться назад — глупо. Пытаться идти вперёд — тоже. Оставалось одно решение — стоять на месте. Стоять и сжимать руки в кулаки, обращая свой взгляд то на слепящее и выжигающее глаза солнце, то на дверь, покрытую старой — по крайней мере, на вид — краской. На миг показалось, что я смогу стоять так вечность. Ведь если я всё равно как будто не существую почти для всех, зачем мне что-то делать? Всё равно найдется кто-то другой. Не такой, как я. Такой, как… Чан. Имя, пронесшееся в сознании, обожгло. Он мог бы помочь мне стать таким, как он. Мог бы помочь мне обрести землю под ногами, чтобы идти по ней вместе со мной. Сердце вновь стукнуло, разогнав кровь по телу. Пусть я не нужен большинству. Есть те, кому я всё же нужен. И как только я готов был начать обдумывать, как попасть внутрь, не привлекая внимания чужих, моих ушей коснулся щелчок. Я мог бы не обратить на него внимания, но всё же, несмотря на растущее внутри сомнение, я не смог бы его ни с чем спутать. Это был мягкий щелчок открывающегося замка на двери. Инстинктивно я отшатнулся в сторону и назад одновременно, стараясь не удариться затылком. Дверь, явно не готовая для такого резкого открытия, распахнулась, отлетая в сторону. И вновь я поразился деяниям судьбы, которая играет с нами такие закрученные сюжеты, что режиссёр любого фильма расплачется, грустя о том, что не сможет достигнуть такого же уровня. Чан, на этот раз с более аккуратно уложенными волосами, чем обычно, чуть ли не скорбным наполовину растерянным выражением на лице и бегающими из стороны в сторону глазами стоял прямо передо мной. Вновь я подумал, что даже в такой момент, когда его застали врасплох, он выглядит куда лучше меня, который готовился к этой встрече заранее. Осознание никуда не ушло — лишь затаилось на несколько мгновений, скрутившись холодной змеёй где-то под сердцем. Чан внезапно начал говорить, чуть ли не задыхаясь: — Серёг… Прости меня, прости меня… Я дурак… — Ты чего? — я приблизился к нему. Казалось, сейчас мне нужно было его успокоить, только как? — Я же тебе не сказал… Всё сказал: время, квартиру, дом, хотя ты сам знал, где я живу, а о самом главном забыл! — всё время он заламывал тонкие руки, то прижимая их к сердцу, то совершая некие замысловатые движения в воздухе. — Сколько ты уже тут стоишь? Долго? — Да это… Я только что пришел. — А если бы… Ладно, ладно. Пока просто подожди, ладно? — он вновь положил руку мне на плечо — не то намеренно, не то полностью неосмысленно. Я не стал просить его убрать её. Она успокаивала. Словно бы я действительно поверил в минутную уверенность в том, что я настолько сильно кому-то нужен. — А… Для чего ты меня просил прийти? — внезапно спросил я. С одной стороны, нелепо, с другой — вполне нормальный и важный вопрос. Чан сделал глубокий вдох, затем, поводив глазами по сторонам и зачем-то убрав руку, начал отвечать: — Навещаем отца. Понимание резко обожгло меня, словно раскаленное железо. Вот почему он взволнован. Вот почему именно сейчас винит себя. Ведь отца он в разговорах почти не упоминал. Я понимал его, как никто. Дрожащим голосом я спросил ещё раз: — Идёте… Вам на кладбище? Чан резко отшатнулся от меня с таким удивлением, как будто я объявил на всю улицу, что убил человека. Я рвано выдохнул. И зачем я это сказал, в конце концов? Однако сразу же после этого лицо моего товарища разгладилось. — Какое кладбище? Точно, я же всегда забываю сказать самое важное… Нет, он живой. Просто… Просто… — его изящные пальцы вновь сплелись друг с другом. И ещё раз я сделал нечеловеческое усилие, чтобы не следить за этим приковывающим взгляд движением, вместо этого концентрируясь на его ежесекундно изменяющемся лице. — Просто ещё давно кое-что произошло, и мы поняли, что он окончательно сошёл с ума. — Окончательно? — перебил его я. В груди что-то похолодело. — Забудь… — с лёгкой грустью в голосе сказал он. Что-то внутри толкнулось в мою грудную клетку, и я, лишь частично повинуясь самому себе, протянул руку вперёд, накрыв его худое плечо. Он слегка вздрогнул, словно ему стало неприятно, но, как и я до этого, убрать не попросил. И лишь когда я, не обращая особое внимание на то, что могут подумать люди, решил придвинуться к нему поближе, чтобы посмотреть в его узкие, тёмные и чем-то притягивающие взгляд глаза, так же, как он смотрел в мои не так уж и давно, устанавливая понятный лишь нам контакт, он проговорил на одном дыхании, резко отводя взгляд, как будто делал что-то непристойное: — Потом расскажу. Но… Сегодня, как раз в этот день, нам требуется его посетить. Ты же знаешь, где тут психбольница? Нет? Ну, ты вообще можешь отказаться, я же понимаю, мы едва друг друга знаем, а я уже тебе подобное предлагаю… Что-то шевельнулось в моём сердце. Он явно не хотел говорить об этом, но всё же говорил, причём мне. В его голосе чувствовалось прямо: Чану не хотелось идти к отцу от слова «совсем», но он всё же собирался пойти. Со мной. Я одновременно понимал и не понимал его. Он словно потерял отца, как и я — но мне даже спустя столько лет глодала сердце тоска, хоть и не так сильно, как когда-то, и если бы я мог воскресить его хоть на миг, я бы без лишних раздумий сделал это. У Чана же отец ушёл не из жизни, а прямо из его души и сердца. И это, как мне казалось, намного страшнее, чем то, что случилось со мной. Человек живёт, пока живёт память о нём — чаще всего светлая. Хуже всего жить, зная, что тебя почти все забыли, а те, кто всё ещё помнят, ненавидят тебя самой лютой ненавистью. Но, с другой стороны, у него должна была быть причина. И если он даже не хотел говорить мне о ней, хотя настолько доверял, что почти сразу знакомил с семьёй — лишь намного позже я узнал, что китайцы почти никогда не раскрываются перед почти незнакомыми так сильно (хотя рос он всё же как обычный советский ребёнок — скорее всего, это и расшатывало привычную картинку китайца в глазах людей) — то эта причина должна была быть действительно значительной. Но всё же мы были в чём-то похожи. Поэтому я всё же решился. Словно находясь во сне, я полушёпотом проговорил: — Можешь… Посмотреть мне в глаза? Он встрепенулся, внезапно вперив взгляд в меня. Я не ожидал, что это произойдет настолько резко, но всё же настолько успокаивающе и спокойно, как только мог в этой ситуации, сказал, чеканя каждое слово: — Я тебя понимаю. Не совсем, но понимаю всё-таки. И… В общем, я пойду. Если откажусь, не человек я. Не по-человечески это. Лицо Чана словно кто-то осветил ещё ярче, чем с этим справилось яркое весеннее солнце. Его лицо не разрезала та самая искренняя улыбка, которую я иногда видел в самых спокойных снах, но оно стало куда спокойнее. Он подошёл ещё ближе ко мне, заставляя меня внезапно покраснеть и выхватить глазами совершенно небольшую разницу в росте, на которую раньше мне было абсолютно наплевать. Его рука опустилась вниз, обхватив мою и заставляя меня чувствовать сухую, слегка шероховатую и тёплую, теплее, чем любая печка, кожу. Его лицо оказалось ещё ближе, и он, даже не озираясь по сторонам, прошептал: — Ты лучший товарищ, который у меня мог быть. Он полуприкрыл свои тёмные, но бесконечно ясные глаза, слегка опустив голову. Я вновь засмотрелся на него. Это всё же слишком странно. Но всё же не хотелось убирать руки. И что это? Внезапно тот самый звук, который совсем недавно отрезвил меня, прозвучал вновь, опять рядом — и на этот раз он словно окатил холодной водой нас обоих. Я торопливо убрал руку с плеча Чана, чувствуя, как его ладонь разжимает мою. Я невольно отшатнулся от него, стараясь встать в максимально непринужденную позу, дабы сделать вид, что мы с ним говорили о чём-то совершенно отвлечённом — о работе, чайных сервизах, ценах на продукты, литературе; о любой теме, которая, в конце концов, была интересна советской молодёжи. Чан тоже словно что-то понял, облокотившись о стену. Тем временем из-за повидавшей виды двери медленно вышли двое — женщина, примерно одного возраста с моей матерью, напоминавшая моего товарища лицом, что шла решительно, чеканя каждый шаг; и девчонка лет четырнадцати с короткой чёрной, отблескивающей на солнце косой. Мать и сестра, догадался я, не решаясь пока раскрыть рта. Не решался и Чан.       Я явно видел в них новое начало. Только начало чего — новой череды проблем или, наоборот, белой полосы в моей жизни? Во всяком случае, ответ на этот вопрос не смог бы дать мне никто.