Русский и китаец - братья навек!

      Именно с этого судьбоносного, сокрушающего рамки привычной действительности момента — да, именно с этого момента, в котором начали рушиться опоры того человека, которым я был когда-то, готовясь сломаться под весом стремительного, нового, выжигающего сердце и душу, словно паяльник, чувства — с того момента все и началось. Паяльник этот, как и самый обычный паяльник, имел две стороны — в руках простого, посредственного рабочего он может строить бесконечное количество деталей, каждая из которых встанет в механизмы, которые двигают определенных людей и страну вперёд; но попади он в руки сумасшедшего, который не представляет ни секунды собственной жизни без запаха крови и вечного дыхания смерти на затылке, этот самый инструмент смог бы унести десятки жизней ни в чем ни повинных людей. Все в мире имеет две стороны — ту, что строит, и ту, что рушит — - и в тот самый момент две силы во мне впервые схлестнулись в настолько ожесточенном поединке. Но главным было то, что я и сам не осознавал, где сторона строящая, а где сторона разрушающая, и что, собственно говоря, возводят и ломают эти две стороны. Мою судьбу? Мою душу? Что-то третье, неподвластное человеку, о котором никто никогда догадаться не сможет? Этого я не понимал. Был во мне в тот момент и рабочий, и сумасшедший — только лица их и окончательные роли открыты не были ни мне, ни кому-либо ещё. Красный цвет, в конце концов, является и цветом крови, и цветом флага нашей великой страны. Да даже сама кровь, когда течет внутри по венам и артериям в вечном цикле, несёт жизнь, а вытекая наружу, омывает все вокруг себя смертью и пропитывает запахом металла. Именно появившаяся в моей голове секундная ассоциация с кровью заставила мысль куда более сильную вспыхнуть и погаснуть в голове яркой лампочкой, словно бы у меня появились новые лёгкие, созданные для одного-единственного вдоха: когда чувства внутри, они прекрасны; когда же они выпущены наружу, остается только грустить. Что делать с этой мыслью тогда, я не знал совершенно. Позже я бы возвращался к ней много раз, но тогда подпорки во мне были ещё не полностью сломаны. На падение последней из них потребовалось так много времени, что мир вокруг меня успел измениться не только в моих глазах, а и в глазах некоторых иных людей. Ждать порой приходится крайне долго — слишком долго, и именно после этого несоизмеримо длинного промежутка времени падать больнее всего. Это словно собирать чемоданы на поездку в собственное счастье, а затем в последний момент, когда ты уже стоишь на перроне, с которого отправляется этот поезд в вечность, и ветер перемен треплет тебе волосы — в этот самый счастливый момент докладывают, что поездка отменена. И самое главное то, что более-менее весомых причин для этого, казалось бы, нет вовсе. От этого и больно. Что теперь делать с тысячами надежд, аккуратно упакованными в чемоданы мыслей, словно рубашки из тончайшей, полностью прозрачной ткани? Что делать с оставленным домом, всю привычность и уют которого ты осознаешь только сейчас? Куда теперь идти, имея при себе лишь чемоданы, которые теперь кажутся необычайно громоздкими и неподъемными? Остаются только вопросы, и ответы на них найти необычайно сложно. Но говорить о том, что сейчас непонятно, хоть и захватывает, но на деле абсолютно бесполезно. Жить стоит не грёзами, а настоящим моментом — в конце концов, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Журавля поймать почти невозможно, и всегда стоит помнить о том, что, гоняясь за этим самым журавлем, словно за мифической синей птицей, ты, возможно, навсегда выпускаешь из рук свою личную синицу, что до этого, несмотря на свой малый размер, постоянно грела тебе руки своим теплом, а душу — своим тонким щебетом. Большинство из тех, кто выпускают синицу, журавля не догоняют, а после сидят и печалятся одни-одинешеньки. Самую большую свою ошибку я совершил именно в те дни. Сперва я думал, что я ошибся, погнавшись за журавлем. Нет. Я оступился ровно тогда, когда поднял глаза вверх, потеряв синицу из виду и навсегда очаровавшись красотой журавля. Конечно, невозможно запретить людям видеть, но можно запретить им смотреть. И в мире, где запрещено смотреть, посмотревшим и узревшим доселе неизведанное и невиданное приходится порой хуже всех. После я понял ещё одно: людям говорят не смотреть на что-то. Но как это нечто выглядит, они не знают — в этом и заключается не только вся глупость их положения, а и глупость задумки. Ведь видя вещь, названия которой они не знают, люди вряд ли будут примерять на нее название вещи, о которой они понятия не имеют, и складывать два понятия в единое — по крайней мере, сразу же после того, как они узрели. Они постараются дать вещи название того, что на нее похоже, но в то же время этим не является. Проще говоря, те, кто журавля ни разу не видел, вряд ли сразу назовут его журавлем. Как они назовут его — вопрос иной, и задавать его нужно людям совсем иным. Единственное, что могу сказать я об этом — то, что я тоже сперва не понял, что летит предо мною в небесной вышине. Прежде чем я понял, утекло много времени. Дни текли, словно песок сквозь пальцы, и я видел все совсем с другой стороны. Но было нечто, что придавало картине новых, иных красок.       Об этих красках и пойдет речь.       Сами они были мягкими, тёплыми, в оттенках от мягких, почти что мятного цвета радужек двух сверкающих глаз с озорными пляшущими искорками в них, до переменчивого благодаря дешёвой краске, купленной неизвестно где, блондинисто-русого цвета жёстких волос, уложенных порою в витиеватые прически. Волосы девушки из квартиры под номером тридцать три, что несколько лет подряд стояла тихой и нетронутой, а после в один миг наполнилась всем, что неизменно присутствует в каждом человеческом жилище вне зависимости от того, где оно стоит, сколько в нем людей, что их связывает и как они друг к другу относятся; наполнилась светом, чувствами, следами пребывания в ней людей и вечными разговорами. И, естественно, свет — это не только то, что скупо выдавливают из себя лампочки, словно бы некая корова, которую чуть ли не каждый миг непрестанно доят, дабы добывать молоко почти бесцельно, выпивая лишь половину ведра, истинным светом хоть и является в некотором роде, светом человеческим вовсе не является, хоть и нельзя оспорить то, что без человека не существовало бы лампочек. Человеческий свет — это то, что идёт, прежде всего, из сердца, воплощаясь зримо и незримо в горящих энтузиазмом глазах, искрящихся улыбках, неосторожных, быстрых и рваных жестах, а главное — в действиях, направленных исключительно на то, чтобы творить добро, руководствуясь добрыми намерениями, что засели накрепко в голове. При виде каких-то определенных людей из-за тех или иных признаков порой сразу становится понятно, почему библейские ангелы, вне зависимости от их внешнего вида, были почти всегда описаны, как излучающие некий свет. Конечно, мне неизвестно, кем именно был автор Библии и кем были истинные авторы священных писаний в общем, но сложно опровергнуть изречение о том, что доказывали и описывали они что-то, основываясь во многом на то, что видят в повседневной жизни. И, конечно, действительно сложно сказать с точностью, что не было в окружении авторов тех самых текстов таких точно излучающих свет людей. Возможно, с таких ангелы и были в некоторых чертах списаны. Возможно, нет. Если этого не могут сказать даже многие учёные, то куда уж мне пытаться что-то такого рода доказать? Я могу пытаться догадаться, делать предположения, но по-настоящему доказать что-либо такого рода я, да и порой куда более опытные и мудрые люди с точностью не могут. Очень, очень редко можно с точностью сказать: чёрное — это истинно чёрное, а белое — исключительно белое. Порой можно всю жизнь думать, будто что-то ослепительно свежо и бело, но в один момент, когда скоро незримое, остро наточенное специально для этой цели лезвие уже готово будет перерезать нить твоей жизни, белый предмет вдруг повернется к тебе своим чёрным, словно глаза самой смерти, боком. Случалось ли подобное со мной? Ныне с высоты всего, пережитого мною, я могу ответственно скачать, что подобное со мной происходило, и не раз. Но тогда я, как и сейчас, будущее видеть не умел, и сказать, к лучшему это было или нет, крайне сложно. Тогда я жил лишь тем, что сейчас распростерто перед моими глазами, и, совершенно ничего не предугадывая, ломился в первую увиденную мною дверь, хоть и стояло вокруг много дверей, за которыми меня ожидало нечто куда более радостное и подходящее моим ожиданиям как гражданина и как человека. В тот момент я тоже стоял перед дверью, однако ломиться в нее совершенно не собирался. Единственным чувством, засевшим в моем теле, была усталость. События сегодняшнего дня наваливались на меня сильнее, чем самая сильная ноша мира. Я не мог выбросить из головы ровным счётом ничего из того, что произошло сегодня. Конечно, отработанная мной смена держалась в голове крепко, но ещё крепче в ней засел один определенный человек. Чан. Чаще всего, когда я смотрю на человека, я формирую предложение о том, какой он и что ему нужно. Нет, я отнюдь не вижу людей насквозь — возможно, именно из-за этого меня так легко обмануть, и чаще всего я основываюсь на первом впечатлении, общаясь с человеком в будущем. Однако даже такой банальной вещи, как первое впечатление, я о Чане создать не мог. Ничто в нем не было четким. Он не казался мне спасителем, истинно излучающим свет или странной, покрытой мраком фигурой. Все светлое в его образе плавно перетекало в темное, и я не мог, несмотря ни на что, точно сказать, где находится линия перехода. Это и напрягало, и заставляло меня восторгаться его существом одновременно — а самым главным было то, что я не знал, какой части верить больше. Что-то просматривалось в его взгляде, в том, как солнце отражалось в его несоизмеримо глубоких зрачках, и порой мне начинало казаться, будто я понимал, что это, и вплотную касался этого понимания, словно проворачивал ключ в двери, за которой были все ответы на мои вопросы, но так же стремительно все ощущение пропадало и рассыпалось в прах. Руки бесцельно совершали хаотичные действия в карманах в поисках ключа, и никому не известно, сколько бы я так простоял у собственной двери, если бы не звук, внезапно вырвавший меня из несущегося вперёд потока моих мыслей. Я сразу осознал, что это был голос — тот самый тонкий и мягкий голос, который ещё вчера заставлял меня хотеть провалиться сквозь землю бессчисленное количество раз. Я резко обернулся. В этот же момент пальцы почти невесомо скользнули по нагретому теплом моего тела металлу ключа. — Сергей? Тамара стояла напротив меня, на этот раз в лёгком, повидавшему виды платье, застегнутом сверху на несколько пуговиц, из тонкой синей ткани. Взгляда, брошенного мной на нее за долю секунды, хватило, чтобы понять: что-то не совсем так. Глаза ее, прежде мягко светившиеся, ныне мерцали беспокойно и колко — так порой самый первый иней, только начинающий вырисовывать первые узоры на оконном стекле, мириадами тонких иголочек заслоняет внешний мир от глаз смотрящего в окно. — Да. Добрый вечер? — слегка неуверенно пробормотал я. — Что-то случилось? В воздухе на долю секунды повисло неловкое молчание. Уже во второй раз за этот день я ощутил невероятно сильное желание провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять здесь — у двери собственной квартиры, где есть оно — спасительное пространство, где можно дать волю своим чувствам и не изнывать от смущения, словно все время сгорая на месте только для того, чтобы воскреснуть из пепла, подобно мифическому фениксу, а после вновь взмыть ввысь, одаряя землю под собой светом и теплом огненных крыльев и вновь повторять бессмысленный цикл смерти и воскрешения, пока последняя секунда бесконечности не пробежит вниз в небытие, словно крошечная песчинка в песочных часах. Однако Тамара, как я уже понял задолго до этого, не могла молчать слишком долго. Это напоминало некие древние инстинкты пещерных людей — бросаться в атаку с копьём, едва завидев не особо опасного и пригодного в пищу зверя. Для нее этим зверем, который в итоге должен быть убит и разорван, была сама тишина. Ее слова, порой неумышленно слишком острые, а порой специально заточенные, словно наконечники искусно выкованных стрел, слова постоянно разрезали плотно висящую в воздухе тишину, как нагретый нож режет масло. Разница между Тамарой и первобытными охотниками была в том, что охотники атаковали, дабы получить пропитание или защититься. Тамара же не видела в тишине того врага, от которого стоит защищаться или чью поверженную тушку можно использовать для собственной выгоды — она делала это не то в качестве весьма странного развлечения, не то совершенно неумышленно, словно по-другому не умела. Уже в тот момент мне начало казаться, что если бы у нас хоть что-то получилось, мне пришлось бы довольно нелегко. Я никогда не принадлежал к тем людям, которые заполняют пустоту внутри разговорами. Мне всегда казалось, что одно прикосновение может сказать и дать куда больше, чем тысяча бессмысленных слов. Все эти мысли пронеслись в моей голове за мгновение тишины, которая проникала своими липкими отростками в самые потаённые глубины моего подсознания, не предвещая ничего хорошего. Усилием воли Тамара вернула себе ровное выражение лица, и, словно бы с видимым усилием шевеля непослушной челюстью, фальшиво-спокойным тоном спросила: — Где вы… Ты был? Фраза сошла с ее губ незаконченной — ясно было, что она хотела добавить что-то ещё, но передумала на середине предложения, и оно получилось именно таким. Возможно, она хотела выругаться, но в последний момент ей пришло в голову, что делать этого не стоит. Возможно, ей хотелось сказать что-то вроде «все это время», но некая внутренняя преграда ей помешала. По правде говоря, я бы предпочел услышать от нее именно такой конец. Его хотя бы можно было понять, как и ее намерения. Что же сейчас? Вот где мог бы пропадать взрослый человек большую часть дня, если не на работе? Есть ли ещё хоть какие-то варианты? Тогда я не мог придумать ни одной достойной замены работе. — Работал, — слово вырвалось из моего рта почти против моей воли, словно что-то само собой разумеющееся из разряда ответов на вопросы вроде «какое сегодня число». — Что мне ещё делать? — добавил я уже чуть менее уверенно, но даже этой лёгкой неуверенности Тамаре хватило, чтобы выхватить её из моего тона, словно бы вытаскивая это изменение в звучании моего голоса клещами из фразы. Казалось, она над чем-то задумалась. Ее глаза пробежались по моему лицу, не задерживаясь, однако, на моих глазах. Может, это было к лучшему. Я чуть было не вздрогнул невольно, вспоминая, с каким рвением, возможно, даже упоением заглядывал мне в глаза Чан. Тамара же вновь задержала взгляд на моем лице, умудряясь не смотреть мне в глаза. Порой многие могут так смотреть в лицо собеседнику, не желая устанавливать прямой контакт глазами, вместо этого внимательно наблюдая за движениями губ, изучая глубокие морщины на лбу или вообще перестать всматриваться в лицо, чтобы оно расплылось перед глазами, превратившись в одно огромное пятно. Казалось, Тамаре требовались немалые усилия, дабы разомкнуть губы ещё раз и протянуть так же неуверенно, как и я до этого: — Ну… Мало ли… — она замолкла, осекшись на полуслове, но потом более уверенно продолжила: — Вдруг ты, ну, не знаю, выпить ходишь… — Я за здоровый образ жизни, — передо мной появилась возможность аккуратно перевести разговор в другое, более безопасное русло, хотя что-то мне подсказывало мне, что Тома волнуется совсем не из-за того, что я, возможно, употребляю спиртное время от времени. — Пью редко, не курю вообще, как и должен порядочный гражданин. — Похвально, — ещё более неуверенно проговорила Тамара. — А зачем вам обо мне беспокоиться? — казалось бы, вполне обыденный мой вопрос застал Тамару врасплох. — Мы же даже толком не знаем друг друга. На лице Тамары мигом проступило не то удивлённое, не то разгневанное выражение. Похоже, я попал в точку. В тот же момент я начал чувствовать, как в мою душу закрадываются смутные подозрения. В воздухе вновь воцарилась тишина на долю секунды, хоть из соседних квартир и доносились приглушённые звуки — можно было различить разговоры, какой-то стук и лёгкое поскрипывание. Но дело, в конце концов, было отнюдь не в отсутствии звуков как таковых, а именно отсутствии слов, произнесенным кем-то из нас. Невольно захотелось начать продумывать некую фразу, которой можно было бы нанести что-то вроде последнего удара, после которого разговор пришел бы к своему логическому завершению, и я смог бы вернуться в ставшую почти родной квартиру. Стоило ли намекнуть на мысль, которая уже начала невольно формироваться в моей голове, несмотря на недостаточное количество доказательств, которые бы подкрепили? Может, нужно было сказать что-то, что подкрепило бы мои слова насчёт работы — например, то, что я неимоверно устал и все, чего я хочу сейчас — это зайти в квартиру и просто полежать? Что бы больше подошло к такой ситуации? Все, чего мне отчаянно хотелось — уйти от этого разговора как можно быстрее. Однако все мои логические цепочки, которые начали уже строиться в моей голове, вмиг оказались совершенно ненужными. Причиной тому была Тамара собственной персоной — она вновь начала говорить. Разговаривала она, как и всегда, быстро. Сложно было выделить момент между полной, всепоглощающей тишиной и началом слов Тамары. — Неужто не нормально интересоваться жизнью соседа? — уже более естественным тоном ответила она, невольно начиная накручивать один из своих локонов на палец. Я невольно перевел взгляд на ее пальцы, сжимающие слегка поблескивающие волосы. У них был слегка странный оттенок — не то платиновый, переходящий в золотистый и попутно с ним смешивающийся, не то один из оттенков русого. Однако первого варианта я придерживался куда больше, и дело тут было не только в самом цвете — волосы ее всем естеством напоминали некий металл. И свет они отражали в этот момент, подобно ему, и причёска, в которую они были сложены, давала впечатление того, что они не состоят из тысяч отдельных волосин, а словно бы аккуратно выкованы из цельного куска металла с учётом малейших деталей и возложены на человеческую голову. Мысли упорно не желали складываться в что-то нормальное. — А вы что, думаете, что я закон нарушаю все время? Кошельки краду у людей на остановках, как будто мне зарплаты не хватает? — внезапно выдал я. Тут же меня словно молнией ударило волнение: и какого черта я это вообще сказал? Неужели обо мне подобное можно подумать? Да ещё и может ли это сделать такой человек, как Тамара? Однако было уже поздно что-либо говорить, дабы исправить ситуацию. Брови Тамары слегка взметнулись вверх. — Да у меня… У меня и в мыслях такого не было! — кое-как проговорила она. — Я просто… Просто… — Вы уж извините, — ничего лучше у меня придумать не получилось. Да и стоило ли придумывать что-то получше? — Так что вы «просто»? — Да что уж таить, просто волнуюсь за вас, — одним духом выпалила Тамара, слегка начиная краснеть. — Вы же не так и давно здесь живёте. Мало ли, что могло произойти? — быстро начала добавлять она. — Ну… Вот скажите, у вас за все время, пока вы тут живёте, хотя бы один друг появился? Внезапно сердце накрепко сжало тисками волнения. Я почувствовал, как оно начинало ускорять свое биение, как только его словно бы ударило неведомой молнией, которая оставила неприятное щекочущее ощущение. Теперь мне куда легче было понять, что именно чувствовала Тамара, когда я словно бросил дротик слов, попав в самый центр ее тайных помыслов, только вот радоваться тут было нечему. Что с того? И отчего же я так волнуюсь от простого вопроса? Сразу вспомнилось, что настоящих друзей я никогда и не имел — так, товарищей. Или всё же… Перед глазами вновь встали глаза Чана. Мне хотелось просто-напросто выбросить их из головы. Неужели от простого проявления хоть какой-то доброты к себе я настолько сильно волнуюсь? Неужели я так долго был практически один, что так сильно привязываюсь к тому, кто обо мне, скорее всего, легко и быстро забудет? Он же сам говорил, мол, будем товарищами. Сознание вновь запутывалось. Но нужно было хоть что-то отвечать. На секунду я почувствовал себя школьником, который не выучил урок и теперь стоит у доски, не зная ответа на простой вопрос. — Ну… Я пытаюсь, — под пристальным взглядом Тамары наконец выдавил из себя я. — Что пытаетесь? — стараясь придать своему голосу тон недоумения, но делая это с явным трудом, вновь спросила Тамара. Конечно, мне было не понять, о чём она думает. Но хотя бы эти постоянные перескакивания с «ты» на «вы» и обратно, мягко говоря, напрягали меня. Словно бы она не до конца определилась к своим отношением ко мне. — Ну, найти себе товарища, — ответил я, делая некое ударение на последнем слове, даже не понимая, делаю я это для того, чтобы в чём-то убедить Тому, или для того, чтобы окончательно поставить точку в собственных размышлениях. Как мне показалось, лицо Тамары приняло выражение небольшого облегчения. — Могу только пожелать удачи, — быстро проговорила она. Внезапно она встрепенулась, будто вспомнив или осознав что-то. — Ох, что же я вас напрягаю… Вы же, наверное, устали, а я даже не даю вам по-человечески отдохнуть перед выходным днём. Извините. — Да ничего, — с моей души словно свалился некий камень. — Все же странный разговор у нас получается. — Все разговоры по-своему странные, — пожала плечами Тамара. — Что правда, то правда, — вздохнул я. — До свидания? — До свидания. И лишь когда Тома развернулась ко мне спиной, ускоренным шагом уходя к двери своей квартиры, лишь когда я, наконец, нащупал в кармане чёртов ключ, который до этого от волнения найти не мог и лишь когда дверь квартиры захлопнулась за мной, я осознал, насколько правдивыми были её слова. Ведь ни один разговор в мире не всегда вписывается в чёткие рамки некой «нормы». Всегда проскользнет в голосе собеседника излишняя уверенность, или, наоборот — своим поведением либо стилем речи он выдаст волнение. Даже в политических переговорах, где действительно серьёзно обсуждаются крайне важные темы, порой нечто будет сказано не к месту или несколько неправильно. И тогда — все, пиши пропало. Не странно ли это? А не странно ли то, что люди с такой уверенностью и на настолько серьёзных основаниях могут обсуждать обыденные вещи? Конечно, это имеет смысл, но не кажется ли сам факт этого странным? А имел ли смысл мой диалог с Тамарой? А с Чаном? Каждый из нас в те моменты хотел расколоть другого, словно скорлупу ореха, дабы добраться до вкусного ядра — информации. Получилось ли это хоть у кого-то? Да и вообще… Отчего я стал так тщательно размышлять о том, о чем ранее редко задумывался? Неужели подобие одиночества, когда я не мог ни перед кем раскрыть сердце, дал некий толчок моим мыслям? А вдруг это лишь время такое? Десятилетие, во время которого весь мир сотрясла страшная война, сильнее и разрушительнее которой не было никогда, хоть и все время незримо с нами, уже словно начинает отступать. Нет в живых даже двух вождей огромных государств, одно из которых войну начало и проиграло, а другое достойно выиграло, хоть и с огромными потерями. Где Сталин? Несправедливо умер… или убит? Во всяком случае, лучше об этом не думать — время покажет, как все было на самом деле. Где Гитлер? Пустил пулю себе в висок, как последний трус. Мерзко даже думать о нем. Это значит лишь одно: время все время течёт, необратимо меняя все вокруг себя, и ничто не выстоит под его натиском. А вдруг однажды страна потеряет веру в коммунизм? Чем мы тогда станем? Кем мы тогда станем? Страшно, люди, страшно.       А город все дышал, дышал огромной, всепоглощающей весной. Весна в селе совсем другая. Больше видишь, как она отражается на природе, как на место старых и отмерших листьев встаёт новая зелёная листва. В городе, конечно, природа меньше вступает в свои влияния. Грунт медленно, но верно вытесняется асфальтом, деревья — громадами многоэтажек, а пустое пространство заполняется людьми, которые каждый день копошатся в нём, словно муравьи в гигантском муравейнике, беспрестанно трудясь во имя продолжения дела всего народа. Но весна не обходит и его стороной. Несмотря на то, что весна все меньше становится похожа на ту красоту, что описывается в учебниках для первого класса и все больше превращается в то время, когда ты думаешь о том, какую одежду надеть, если один твой сосед ходит в пуховике, а другой уже одет так, словно на дворе не начало марта, а середина июня, она все равно вселяет и будет вселять в человеческие сердца радость. Ведь, в конце концов, то, как мы видим вещи, зависит от нас самих. Как бы все ни было бессмысленно, как бы ни было странно и непонятно, все в итоге изменится, как меняется все вокруг. Весенний вечер… О, как много в этих словах — весенний вечер. Это — та самая пора, когда хочется открыть окно и, подобно большому городу, в котором ты живёшь, вдыхать воздух, что переносится ветром перемен, и то, что ты можешь простудиться ненароком, кажется таким глупым, далёким и незначительным. Звёзды висят в вечернем небе, словно блестящие ордена на парадном пиджаке — смотришь на них и никак не можешь налюбоваться. Так и хочется разделить эту красоту с кем-то, когда вспоминаешь, что ныне люди вечно заняты и вечно куда-то спешат. Ненароком думается: неужели так сложно остановиться на минуту и восхищённо посмотреть на то, какая же красотища вокруг нас — наполовину возведённая природой, наполовину созданная нашими общими усилиями? А ведь многие забывают. А ведь все человеческие проблемы решаемы и конечны. Лишь природа вечная. Природа… И любовь, наверное. И смотря в свое небольшое окно, что отгораживало маленького и незначительного меня от настолько большого и захватывающего дух мира, я думал лишь об одном:       Безумно хочется любить кого-то, чтобы разделять свою безграничную радость с ним.