Сокрушённое сердце

      Ханджи открыла глаза, проснувшись от монотонной мелодии крупных капель дождя, разбивающихся об оконное стекло. В комнате было холодно, отчего абсолютно не хотелось вылезать из-под тяжелого одеяла и начинать день. Если бы она не находилась в чужом доме, уйти из которого нужно через пару часов, позволила себе ещё понежиться в теплой постели. Обычно, она не любила валяться в кровати и в принципе оставаться на одном месте долгое время (только если она не поглощена чем-то крайне увлекательным, тогда и базовые человеческие потребности испарялись из системы ценностей), но сегодняшний день отчего-то был исключением. Может погода, может еще что.       Нехотя, словно на каторгу, она направилась в ванную комнату. Посмотрела на растрепанную помятую девушку в отражении зеркала и слегла улыбнулась. Да, сейчас ей предстоит тяжелая работа, которую она выполняла скорее из-за социальных норм, нежели из-за собственных убеждений.       Ханджи намочила зубную щетку, выдавила сомнительного происхождения зубную пасту, которую Ривай «позаимствовал» черт знает когда, тускло-зеленую, похожую на сок из сельдерея. Круговыми движениями проходилась ей по зубам туда-сюда, старалась выделить этому пять минут, но терпения хватило только на половину рекомендуемого времени. Снова намочила щетку, чтобы смыть остатки пасты, а затем убрала ее на место. Набрала в рот воды, прополоскала, сплюнула, заметила в зеркале силуэт мужчины, сполоснула лицо водой, протерла глаза пальцами, замерла. В отражении зеркала стоял мужчина. И это не Ривай. Совсем не Ривай. — Доброе утро, красавица! — ржавым голосом сказал он. На его лице, как трещинами по разбитому стеклу, расползлась улыбка, широкая, от уха до уха. Черты лица резкие, сухие, от которых веяло леденящим холодом. Яркие серые глаза пристально наблюдали за ней, но сам он не двигался.       От него пахло табаком и отголосками дешевого парфюма, нижние ноты которого — смерть. Одет был небрежно: в затертый кожаный плащ некогда черного цвета, от солнца выгоревшего в практически серый. Ветхая шляпа, силуэт которой знал каждый ребенок, слышавший ночью у костра от старших легенду о Потрошителе. Легенду, которое знало не одно поколение, легенду, которую Ханджи надеялась никогда в живую не встретить. Крайне наивно, учитывая, что она делила постель с её прямым продолжением. У них даже взгляд одинаковый — разрезающий на кусочки.       Внутри всё сжалось огромным комком ужаса. По спине холодком прошлись мысли о причинах его присутствия здесь. Она знала, что он не собирался ее убивать. Из тех ничтожных отрывистых рассказов Ривая о любимом дядюшке, не вытекало следствие, что в его характере заявиться одним судным днем и изощренно убить зазнобу своего племянника, с которым он не общался несколько лет. Но покалечить кто запретит? Оставить яркий запоминающийся след на теле? Мерзкий рубец на лице, так чтобы она больше никогда не захотела видеть своё отражение. Отрезать палец? Для Потрошителя сущий пустяк, слишком мелко. Выколоть глаз? Уже поинтереснее. Казалось, она буквально слышала эти мысли в его голове. Казалось, он здесь именно по ее душу, да, и Ривай с ним заодно, и никогда они не прекращали общение. Вот она, чудесно отработанная схема успешного семейного сотрудничества, она-то глупая не понимала, почему Ривай так настаивал, что им необходимо найти арендное жилье на выходные. Вот он сейчас выйдет, и они начнут ее убивать. Медленно, смакуя каждый кусочек.       Так, стоп. Нельзя позволить страху взять верх. Неважно, зачем он здесь. Важно, что ей в данный момент нужно сделать, чтобы остаться в живых. Если она начнет истерить, истошно вопить в призыве о помощи или попытается напасть на Кенни, тогда шансы ее смерти от рук серийного убийцы возрастут многократно. Всегда есть вариант притвориться ментально больной и начать изображать кошку, но Кенни очевидно сам не здоров, поэтому исход плана непредсказуем. Поэтому все ее жизненные силы уходили на то, чтобы изображать спокойствие. И, боже, как это было нелегко.       — Думаете доброе? Льет, как из ведра, — и голос не дрогнул. Лишь звучал чуть выше обычного, но ему-то откуда знать. А ведь под ним действительно образовалась маленькая лужица дождевой воды, хотя воспаленное сознание отчетливо видело в этой воде красные оттенки.       Он засмеялся от ее ответа, как смеются, услышав нечто очень остроумное. Даже слегка запрокинул голову. Затем резко замолчал, оставив на лице лишь небольшую ухмылку.       — Как тебя зовут? — никогда бы не подумала, что такой вопрос поставит ее в тупик. Она не знала, как правильнее себя вести с ним. Подыгрывать, молчать, кинуться в ноги моля о пощаде, сейчас выбор стратегии мог стоить ей жизни. Или хотя бы того образа, который она привыкла видеть в зеркале по утрам. Где, черт возьми, носит этого Ривая?       Открывая глаза Ханджи знала, что его не будет рядом. Наутро он никогда не оставался с ней. Возможно, во сне он отхватывал пару пинков. Иногда она даже надеялась на это. Ривай неизменно жаловался то на локоть, прилетевший ему в глазницу, то на отобранное одеяло, на жар, на волосы, разговоры, хотя ночью он никогда не сбрасывал с себя ее руки и ноги (она проверяла). Однажды она припомнила, как проснулась от того, что он перевернулся, не выпустив ее из рук, и она перелетела вместе с ним на другую сторону кровати, испытав нечто невообразимое. После этого жаловаться он стал меньше.       — Ханджи.       — Будь здорова — и снова смех, на этот раз глубокий и раскатистый, как гром в дремучем лесу, — ты не против моей компании, Ханджи? Обещаю, я тебя практически не потревожу, — с этими словами он сделал пару шагов ей навстречу. Она неосознанно вжалась в раковину, однако быстро выпрямилась, стараясь сделать это незаметно. Но, конечно же, он заметил. И ухмыльнулся вновь, довольный, как тигр, практически загнавший свою добычу в угол. Он любил тех, кто пытался с ним разговаривать на равных. Тех, кто казался спокойными, а внутри у них вопила сирена и мигали красные лампочки тревоги. Он питался страхом, но кому интересно, когда жертва не боролась за жизнь? Таких и убивать-то не хотелось. Как сухой черствый хлеб, вместо мягкого и теплого. Съесть-то ты съешь, но без удовольствия.       Его глаза светились безумством, пульсацией передающийся ей через взгляд сквозь зеркало. Она продолжала смотреть на него, не в силах развернуться. Он подходил всё ближе, а она смотрела на это отрешенно-безразлично, как будто не боялась. И нет, она не боялась, совершенно не боялась. Повторит себе это еще двести раз и окончательно поверит. Как раз, в тот самый момент, когда он продырявит ей спину, приставленным к ней пистолетом.       Что делать в такой ситуации? Учебник по обж никогда не расскажет. Может, у него спросить?       — Расскажу тебе принцип работы, — голос его проскрипел, как метал по стеклу. — Я говорю — ты делаешь. Если ты не делаешь, пытаешься сбежать, зовёшь на помощь, просто меня раздражаешь, или наш малыш не торопится возвращаться — ты умираешь. Ясно?       — Предельно.       — Вот и умница. Тут как-то тесновато, не находишь?       — Провести вам экскурсию?       «Играешь с огнем, Зоэ», — голосом Ривая пронеслось в голове.       Он взорвался фанатичным смехом, обнажая широкую улыбку. Ему то ли очень она понравилась, то ли он просто не контролировал эмоции. Его мимика была неестественной, искусственной, но в тоже время очень красочной, дикой, живой и неукротимой. Смех забивал гвозди в ушные раковины. Вот он, сейчас запрокинет голову и высунет язык, как дьявол. Хотя тот дьявол, про которого она знала, уже явно претендовал на звание жалкой пародии. А у нее места в первом ряду на знакомство с настоящим. Если выживет, обязательно заведет внуков, чтобы рассказывать им эту историю.       — Покажи мне комнату, в которой тебе будет комфортнее, — его глаза сверкнули, став практически белыми. Хотелось спросить, но, наверное, уже не стоило шутить с сатаной. Они медленно, скрепленные узами огнестрельного оружия, двинулись в спальню, туда, где еще несколько минут назад она сладко спала и даже не подозревала, что скоро уснет окончательно.       Войдя в комнату, он взвизгнул, как ребенок, поражаясь:       — Вооу, ну и бардак, а я точно адресом не ошибся? — он рассуждал сам с собой. — Нет, он, конечно, вырос, но я почти уверен, что его травма маленькой помойной крыски еще заставляет его вычищать все до блеска. И он еще считает меня сумасшедшим, представляешь? — ему бы в певцы с таким диапазоном. Смеялся казалось почти ультразвуком. Любезничал бархатно и тягуче, как старый очень алкогольный отцовский ликер. Угрожал хрипло, резко, что аж уши сворачивались. И все это за несколько минут. А это, наверняка, только верхушка айсберга.       — Ну-с, с чего начнем? — он похлопал ее по плечу длинными худыми пальцами. Ханджи указала пальцем в сторону, — Могу взять? Я очень плохо вас вижу, а возможно в последний раз.       — Позволь мне поухаживать, — переложил пистолет в левую руку, а правой надел на нее очки, лежавшие на прикроватной тумбочке, — ну, что скажешь? Хорош? — и снова демонический смех. Какой жизнерадостный.       Она плавно повернула голову, чтобы посмотреть на него вживую. Рассмеялась, как смеяться умели только девочки-принцессы, колокольчики звенели в утренней росе. Так ласково и нежно, будто бежала она по полю цветочному, а не стояла напуганная до чертей.       — Сочту это за комплимент, — он надавил на плечо, заставляя ее сесть на кровать. Небрежно приподнял за подбородок, чтобы она смотрела на него. Взгляд из-под очков отрешенный, и ему это не понравилось.       — Нууу же, мы же так хорошо играли, что случилось? — разочарованно протянул, скорчив скорбную гримасу.       Ханджи не видела ничего, не чувствовала ничего. Сердце билось настолько сильно, что Кенни мог начать плясать под его ритм. Горло сдавило, её душили, пихали в рот пистолет, а может и не только пистолет, отрезали пальцы, выдергивали зубы, грубо насиловали, даже не раздев, и пустили пулю в затылок, нарисовавшую кровавую абстракцию на стене. Белыми простынями воздвигнута могила, и прямо на спине ржавым ножом вырезана эпитафия: «Покойся с миром, наивная дурочка Ханджи Зоэ».       — Ауу, прием, — два щелчка между глаз.       — Мне кажется, тебе не нравится пистолет. Что ж, понимаю, — он отошёл, встал возле комода, пристально наблюдая, как изменялось её поведение. Ханджи смотрела в пол, но взгляд прибавил осознанности.       — Я сам не люблю огнестрельное оружие. Да, удобно, но ведь никакого удовольствия. Люди умирают так быстро, тогда уж зачем их убивать вовсе? — он засмеялся, затем остановился, проверяя слушали ли его. У него, у Кенни Потрошителя, как и у всех истинных безумцев, была только одна слабость: он хотел, чтобы его слушали. Он терпеть не мог тех, кто, чуть его завидев, начинали вопить, как резаные (хотя вообще-то ещё пока ни черта не резанные!), и ты им даже слово сказать не можешь, они все равно не услышат. Или тех, у кого, как будто язык отрезали (хотя вообще-то пока никто не отрезал!), и они, как рыба, таращатся на тебя тупорылыми глазами, и ничего сделать не могут, как парализованные (уже молчу, что опять же-таки, никто их пока не парализовал). А вот с теми, которые, как и Ханджи, подавали признаки жизни, он хотел провести как можно больше времени. Пока смерть-злодейка не разлучит их. И, иногда, он чересчур заигрывался, оставляя слишком много времени ему помешать. Или слишком мало времени для его настоящей трапезы. Но сегодня, сегодня он не торопился. Сегодня он, прости господи, даже не собирается никого убивать. И сегодня, он мог насладиться разговором. Поэтому, мисс, давайте вы сконцентрируетесь на словах, чтобы они не стали последними, которые вы слышите?       — Видишь ли, я старовер, и ножи мне нравятся горааздо больше, — он положил пистолет на комод, возле которого стоял, и достал нож, — Смотри какой, — гордо произнёс, и Ханджи посмотрела. Посмотрела, и улыбнулась уголками губ.       — Красивый, — спокойно ответила, взглянув исподлобья слишком приторно и сладко.       Ну вот теперь, кажется, они на одной волне. Нож и в правду был красивым. Длинный, расширяющийся к основанию, клинок, был украшен замысловатыми узорами, что, поблескивая, будто оживали и начинали танцевать. Рукоять темная, рельефная, идеально служащая своему хозяину, словно являлась продолжением его кисти. Он вертел его в руках, рассматривая восхищенными глазами, явно убежденный, что держит по меньшей мере произведение древнего искусства, хранившее в себе память храбрых воинов. И она смотрела, как смотрят на что-то совершенно особенное.       — Он, наверное, очень острый? — едва шепотом произнесла одними губами и протянула Потрошителю запястье. Она не шелохнулась, даже когда покрылась мурашками от холодной стали, плотно прилегавшей к ее руке. Казалось, что все это игра, а нож — хороший реквизит, и так и должно быть.       — Очень, — мягко, с такой нежностью, сказал он и надавил на лезвие, из-под которого тут же побежала темно-бордовая густая кровь.       Кенни медленно, с благоговейным трепетом, поднял лезвие. Он повертел его перед её глазами, зачарованно наблюдая, как алая струйка ползёт по стали. Капли, тяжёлые и густые, свисали с лезвия, готовые упасть. Его безумные глаза блестели, отражая багровые блики. Он видел не кровь, не боль, не ужас. Он видел шедевр.       Ханджи плавно смотрела на него, на его преображённое экстазом лицо, на нож, на свою кровь. И в её глазах что-то щёлкнуло. Не страх. Не отвращение. Нечто иное, тёмное и соразмерное его безумию.       Она медленно, не отрывая от него взгляда, наклонила голову. Её губы, бледные секунду назад, приоткрылись. И прежде чем Кенни успел что-либо понять, она провела языком по лезвию, слизывая собственную кровь. Движение было мягким, почти ласковым, но в нём была дикая, первобытная дерзость. Язык скользнул по острой кромке, оставляя после себя чистый, блестящий металл.       Она выпрямилась, не моргнув, сглатывая тёплый, медный вкус своей жизни.       — Испачкался, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни паники. Лишь странное, леденящее спокойствие.       Кенни замер. Его ухмылка сползла с лица, уступив место настоящему, неподдельному изумлению. Он смотрел на неё, на этот алый мазок на её губах, на чистый клинок в своей руке.       — Ну ты даёшь, девочка, — выдохнул он. — Ну ты даёшь…       Ее глаза потемнели, словно налились ее же кровью, и больше он не мог предугадывать ее поведение. Он улыбнулся, медленно расплываясь, и очень хотелось завопить от счастья, да только бы не спугнуть что-то, что он только что разбудил. А что-то он определенно разбудил. Что-то, что только при повороте глаз, где-то сверкало, таинственно интригуя. Семя безумия превратилось в росток, и вот уже она видит в себе его отражение, и губы ползут в кривой усмешке. Она выхватит нож, и сама полоснет себе по лицу, а потом даст ему облизать кровь. В знак вечной дружбы. Она почувствует сумасшедший приток сил, словно пройдя этот ритуал обретет демоническую сущность. Разум теплыми тонами уже рисует картины совместных убийств. Это же сколько всего интересного можно узнать об устройстве человеческих внутренностей! Сговориться сейчас, сделать вид, что они никогда не встречались, а потом ночью всадить Риваю нож в спину. Ривай…       Оба слегка развернулись в сторону дверного проема, услышав звук поворота ключа в замочной скважине. Кенни расстроенно чертыхнулся, тихо шепнув:       — Прости, милая, но нам придется прерваться.       Нож тут же перекочевал к горлу, филигранно располагаясь в миллиметре от кожи, пробуждая ее от оцепенения. Кенни поднес палец к губам, жестом приказывая молчать. Его теперь разрывало от радости. Он никогда такого не испытывал с жертвой. Где Ривай ее нашел, в раю?       — Ханджи? — донесся голос Ривая.       Она перевела взгляд на Кенни, ожидая инструкции. Тот кивнул, мол, можешь ответить.       — Я в спальне, Леви.       — Умница, — шепот над ухом, — теперь начинается сааамое интересное.       Бледный, как труп, Ривай осторожно замер в проходе.       — Ну здравствуй, крысеныш. Смотрю, ты так и не вырос, — ну разве не трогательно? Блудный дядя вернулся в семью. Развернулся, захватив с собой заложницу, гордо демонстрируя свой улов. Ханджи криво улыбнулась.       — Какого хрена ты здесь забыл? — едва шевеля губами спросил Ривай. Честно сказать, из сотни вариантов, которые он успел провернуть в голове после того, как услышал старый вариант имени, встреча с Кенни казалась самой больной фантазией. Он не был уверен, что тот мертв, скорее даже считал, что это было бы слишком легко. Ему в таком никогда не везло. Но и признаков жизни дядюшка давно не подавал. Даже в доме все указывало на то, что там не часто бывают гости. Поэтому сейчас Ривай пребывал в мягком шоке, это уж точно. Как давно не виделись? Лет пять. С Кенни, конечно, год за два проходит, и тысячи жизней не хватит, чтобы восстановиться.       — Мне так приятно, что ты скучал! Я знаю, без любимого дяди жилось не сладко, но пойми, у меня были важные взрослые дела, — его сейчас вырвет от столь слащавого тона.       Все внимание Ривая было приковано к Ханджи, а точнее к тому, что находилось возле ее шеи. Кенни, конечно, не мог этого не заметить:       — Оу, ты переживаешь за свою подружку? Как трогательно, — он изобразил, как смахивает невидимую слезу, — Не переживай, будешь меня слушаться, и она не пострадает. Уж я-то отвечаю за свои слова, в отличии от некоторых, — сделав акцент на последнем слове, давить на нож стал слегка сильнее. Ханджи на мгновение зашипела, тут же пытаясь замолчать. Она не хотела, чтобы Ривай велся на манипуляцию. С ней действительно все будет хорошо, пока он концентрируется на дяде, а не совершает необдуманные поступки. Взглядом попыталась рассказать все, что чувствует. Даже хватило сил на улыбку.       — Неужели я ошибся в своей ставке? — прошипел Кенни, и его улыбка не дрогнула, лишь стала шире и острее лезвия в руке. Он медленно, почти с нежностью, поводил холодным острием по её шее, повторяя уже нанесённые Риваем следы, будто вырисовывая зловещий орнамент. Лезвие скользнуло ниже, и всё его внимание поглотили замысловатые узоры, проступавшие на её коже, — Ты явно пренебрегаешь своей заботой о ней, не так ли?       Ривай сделал шаг навстречу. Давай, заходи-ка в мышеловку, а то кусочек сыра уже порядком подустал. Сейчас, именно сейчас, когда Ривай окажется в опасной близости, Кенни эффектно полоснет по тонкой женской шее, и ее голова с широко распахнутыми глазами свесится под шумные аплодисменты. Одинокая алая дорожка тихо стечет с уголка рта. Занавес.       Нет, надо было что-то делать с этими чертовыми мужчинами. Семейная драма — это конечно важно, но не когда ее жизнь стояла на кону. Исходов было лишь два: смерть или жизнь. Чьи, пока не понятно. Этот извращённый спектакль, где ей отвели роль приманки, пора было заканчивать. Дамы и господа, приготовились — кульминация!       Притворный, сдавленный стон вырвался из её губ. Глаза закатились, тело обмякло, изобразив внезапный приступ слабости и удушья. Искусство обмана требовало полной самоотдачи. На мгновение железная хватка Кенни ослабла, а на его лице мелькнуло неподдельное удивление.       Этого мгновения хватило Риваю. Он ринулся вперёд. Их тела сшиблись в грубой схватке, отмеченной больше яростью, чем умением. Стук опрокидываемой мебели, хриплое дыхание, приглушённые удары — всё это слилось в единый хаотичный гул. Ривай, пытаясь обезоружить Кенни, схватил того за запястье. В этом месиве из конечностей и борьбы лезвие, которое Кенни сжимал в кулаке, описало короткую, роковую дугу.       Тусклый, влажный звук — негромкий, но отчётливый. Не глубокий удар, а скорее резкое, точное скольжение.       На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.       Взгляд Кенни, секунду назад полный азарта и дикого веселья, преобразился мгновенно. Ярость в глазах погасла, словно её залило ледяной водой. Зрачки сузились, в них вспыхнул не фальшивый ужас. Брови дёрнулись и поползли вверх, а широкий, безумный рот бессмысленно приоткрылся, застыв в гримасе, которую никак нельзя было счесть игрой.       На лбу Ривая выступила и потекла жирная полоса крови. Крупные капли быстро под силой тяжести упали на Кенни. В его взгляде промелькнула тень того, что можно было бы назвать раскаянием — мгновенная, искренняя и оттого ещё более чудовищная. Это была вспышка осознания, что он переступил какую-то последнюю, невидимую черту, которую сам для себя и провёл.       Но это длилось лишь долю секунды.       «Раскаяние» не изменило его поведения. Оно не заставило его выронить нож или отступить. Напротив. Словно испугавшись собственного прорыва чувствительности, Кенни отреагировал единственным известным ему способом — удвоив агрессию. Его лицо, искажённое гримасой страха и чего-то похожего на боль, тут же перекосила новая, уже истеричная ухмылка.       Под прикрытием этого кратковременного хаоса Ханджи метнулась к комоду. Её пальцы сжали холодную рукоять пистолета. Развернувшись, она вскинула оружие, её голос прозвучал резко и металлически, разрезая грохот борьбы:       — Стоять! Оба.       В комнате воцарилась гробовая тишина, внезапная и оглушительная. Девушка стояла, напряжённая, как струна, дуло пистолета дрожало в её руках, угрожающе перемещаясь с Ривая на Кенни и обратно. Ривай замер, затаив дыхание, понимая, что малейший звук, любое движение могут спровоцировать выстрел.       Кенни, оправившись от недолгой борьбы, выпрямился.       — Без обид, детка, — произнёс он с притворной жалостью, растягивая слова, — Но у тебя нет шансов даже против одного из нас.       Её ответ прозвучал тихо, но с ледяной, неоспоримой твёрдостью, и усталая улыбка тронула уголки губ:       — Без обид, папочка, но я уже выбрала сторону, — она подошла к Риваю и вложила ему в руки пистолет.       Он сразу же снял пистолет с предохранителя и перевел на Кенни, тем самым вызвав у того новый приступ ядовитого смеха.       Ханджи исчезла, не произнеся ни слова. Дверь на кухню с щелчком захлопнулась, оставив Аккерманов наедине.       — Она слизала кровь с ножа, — рассмеялся Кенни, провожая Ханджи взглядом. — Сама.       Парень нервно передёрнул плечами.       — Мне плевать, что она там сделала, — сквозь зубы процедил он, но его пальцы белели на рукоятке оружия.       — А мне понравилась, –глаза Кенни блестели мрачным восторгом. — Есть в ней какая-то… шлюшья мудрость. Жаль Кушель ее не хватило.       — Заткнись, — Ривай демонстративно взвел курок.       — Она сумасшедшая.       Ривай знал это и без Кенни.       — Я выстрелю, если ты не прекратишь, — он встретился с безумным взглядом дяди.       — Ох, ты стал таким нервным, — скучающе протянул Кенни. — Кстати, где тот твой светловолосый дружок? Весёлый такой. Напоминал мне довольного хорька.       Воздух в комнате застыл. Ривай не дрогнул, но его дыхание на мгновение прервалось.       — Фарлан умер, — выдавил он, и слова прозвучали, как приговор. — Полтора года назад.       Кенни замер, затем медленно кивнул, и на его лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее понимание.       — Жаль.       — Ты пришёл потрепаться? — голос Ривая был тихим и смертоносным. — Говори, что тебе нужно, и проваливай к себе в преисподнюю.       Кенни смотрел в дуло, и его ухмылка медленно поползла обратно, становясь всё шире.       — Ладно, ладно, не кипятись. Дело есть. Серьёзное. Но сначала… прибери свою игрушку. А то я могу подумать, что ты мне не рад.       Ривай поднял пистолет, окончательно наводя его на центр лба Кенни. Его рука не дрожала.       Кенни вздохнул с усталостью столетнего аскета.       — Сколько еще ты будешь притворяться, что между нами ничего общего? — он сощурил взгляд и ухмыльнулся. — Ты — это я, — развел руками, словно сделал фокус. Затем откинулся и продолжил небрежно. — А я — это ты. И тебе бы пора наконец принять это.       Ривай стиснул зубы. Он знал, что Кенни пытается его задеть, вывести на эмоции. И он не давал слабины. Молчал. Только его пальцы чуть сильнее сжали рукоять.       — Ладно, ладно, не кисни, — Кенни махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Вижу, с юмором у тебя всё ещё туго. Перейду к делу. Пришёл сообщить радостную новость. Ты будешь в восторге!       Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом, его глаза блестели лихорадочным огнём.       — Райсу конец. И это вопрос считанных дней.       Он смотрел на Ривая, ожидая взрыва, удивления, злорадной улыбки. Хоть чего-то. Но получил лишь пустой, ничего не выражающий взгляд. И неподвижный ствол пистолета, по-прежнему смотрящий ему в лоб.       — Я ж вроде по башке то тебя не бил. Ау, прием, — два щелчка слева направо.       Ривай медленно перевёл дух.       — И что? — спросил он абсолютно ровным, бесстрастным голосом.       Кенни на секунду опешил. Его ухмылка сползла.       — «И что»? Ты чего, обалдел совсем? Это же то, о чём ты должен был мечтать все эти годы! Месть, крысеныш! Возмездие! Мы сделаем то, что давно были должны!       — «Мы»? — Ривай язвительно переспросил. — Какое мне дело до твоих игр? И до тебя?       Теперь Кенни смотрел на него с искренним недоумением. Он рассчитывал на всё что угодно, но не на равнодушие.       — Да ты совсем спятил… Это в нашей крови. Мы должны довести дело до конца. Вместе. Как семья.       Он произнёс последнее слово с какой-то надрывной, искренней надеждой. В его безумных глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое.       Ривай посмотрел на него — на его выцветший плащ, на сумасшедшую ухмылку, на глаза, в которых плескалась боль и ненависть всего мира. И почувствовал только бесконечную усталость. Пистолет в его руке вдруг показался невыносимо тяжёлым.       — Мы не семья, — тихо, но очень чётко сказал он. — И никогда ею не были. Я не хочу мстить. И не хочу иметь с тобой ничего общего.       Кенни замер. На его лице прошла целая буря эмоций: непонимание, ярость, обида. Он вскочил.       — Да я тебя… Я тебя спас! Я вытащил тебя из канализации! Я сделал из тебя человека!       Ривай не отвёл взгляда. Пистолет в его руке по-прежнему был направлен в центр лба Кенни, но теперь в этой линии, соединяющей дуло и цель, была не только угроза, но и непоколебимая, окончательная граница.       — Ты сделал из меня убийцу, — поправил его Ривай. Его голос оставался ровным, но в нём впервые за весь разговор прозвучала усталая горечь.       — Ты просто притворяешься! — взревел Кенни, и его лицо исказила гримаса настоящей, непритворной боли. — Играешь в солдатика, но внутри ты всё тот же мальчишка из подземки! Тот, кто умеет только резать и убивать! И, черт возьми, делает это лучше всех! Потому что тебе это нравится! Как бы ты не прятался за мундиром, тебя всегда будет тянуть на другую сторону.       Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на пистолет, его глаза горели фанатичным огнём.       — Ты думаешь, ты сможешь это запихать обратно? Притвориться нормальным? — он кричал с такой отдачей, что слюни брызнули на пол, — Ты должен пустить кровь, чтобы оно не сгрызло тебя изнутри. То, что живет в тебе, во мне, во всех нас! Чем дольше ты бежишь от него, тем сложнее будет вернуть рассудок.       Ривай слушал, и его лицо было каменной маской. Но внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок. Потому что в самой жестокости своих слов Кенни бил в самую точку. В его самый главный, самый тёмный страх.       Кенни не собирался сдаваться, но время было сменить тактику:       — Она уже видит, кто ты на самом деле, — он зашептал, переполненный презрением, и покосился в сторону двери, — Я это знаааю. И она либо сломается, либо сбежит. А ты останешься один. Снова. И тогда… тогда ты сам придёшь ко мне. Потому что больше тебе идти будет некуда.       Ривай молчал, стиснув зубы до хруста, ведь так хотелось сорваться, проклянуть чертового Кенни, этот чертовый род и весь мир. Он не хотел быть вторым потрошителем. И не будет. Пускай даже придется перерезать собственное горло.       — Я сказал — проваливай, — повторил Ривай.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга — палач и его творение. Кенни сплюнул. Вся его наигранная веселость исчезла, осталась лишь голая, холодная пустота. Он медленно, с театральной учтивостью, поднял руки вверх, в жесте капитуляции.       — Как знаешь. Ты всегда был тупым и упрямым щенком. Пожалеешь. Один против всех — ты долго не протянешь.       Он грубо оттолкнул Ривая и направился к выходу.       — Забирай, — Ривай резким, почти механическим движением разрядил пистолет, извлёк обойму и протянул его Кенни.       Кенни фыркнул, разочарованно подняв бровь.       — Забери свою игрушку, — голос Ривая звучал плоско и безжизненно. — И исчезни.       — Мою? — он рассмеялся коротким, сухим смешком.       Впервые Ривай рассмотрел оружие в своих руках. Массивная, угловатая рукоять из тёмного, почти чёрного ореха, на которой время и пот оставили гладкие, залоснившиеся пятна. Металл ствола и затвора был матовым, без единого блика, впитывающим свет, словно ночь. На затворе, чуть сбоку, где большой палец естественно ложился при прицеливании, была выгравирована надпись. Не грубая насечка, сделанная в полевых условиях, а тонкая, почти ювелирная работа. Изящные, острые буквы, выведенные с чёткой, безжалостной точностью: LEVI.       — Ты забыл его.       — Я его не забыл, — тихо сказал Ривай. — Я его оставил.       Во взгляде дяди уже не было ни злости, ни безумия. Только какое-то странное, почти отеческое разочарование. Он кивнул, больше самому себе.       — Понятно. Значит, так.       И, не сказав больше ни слова, вышел, захлопнув дверь, оставив за собой тяжёлую, гнетущую тишину. Ривай еще долго стоял, слушая, как затихают на лестнице шаги человека, который когда-то был всей его семьей.       Он медленно опустил оружие. Рука вдруг онемела и стала ватной. Холодный металл был знакомым и чужим одновременно. Он зажал пистолет в руке, чувствуя его вес. Не забыл. Оставил. Но некоторые вещи, как и некоторых людей, невозможно оставить навсегда. Они всегда находят дорогу назад.       Ривай облокотился о стену, закрыв глаза, и простоял так несколько долгих минут, пытаясь загнать обратно того самого мальчишку из подземки.