Осколки Стража

Прохладная ночь Кеизаля заботливо кутала стены храма в иссиня-лиловую тьму. Подернутые дымкой тумана, травы источали пьянящий аромат, а жаровни перед входом уютно трещали ласковым согревающим пламенем. Тысячи звёзд сияли в эту ясную ночь и, казалось, ничто не могло омрачить её. К храму, будто сотканная из тьмы, приближалась фигура. Незнакомец ступал бесшумно, лишь полы одежды чуть слышно, как шёпот ветра, шуршали по камню ступеней. Резкий порыв воздуха затушил огонь жаровен, едва путник подошёл слишком близко. Глубокий капюшон скрывал лицо. Пока пламя жило, оно отбрасывало золотисто-рыжие отблески на фигуру, однако с его смертью пришельца окутала лиловая тьма. Караульный спросил, кто этот человек и что он делает в этом месте в столь поздний час, однако стоило зелёным, как глаза пришельца, искрам «паралича» пробежать по кончикам пальцев, страж, закостенев, рухнул на пол. Бесшумно, тень продолжила свой путь. Чем ближе к главному залу, тем сильнее пахло травами и маслами, на стенах появлялись узорчатые гобелены. Тень прильнула к одному из них, очень древнему, бережно касаясь пальцами отреставрированной искуссными руками золотой вышивки. От плотной шерстяной ткани пахло родным храмом Бромьунара; местом, которое ужалило пришельца иглой воспоминания о доме. Стражники сбежалась на шум, но тень искусно сплела «хамелеон», скрыв и себя, и парализованного караульного. Не заметив ничего подозрительного в этом месте, воины отправились искать источник шума. Двери главного зала оказались открыты настежь. Пламя свечей дрогнуло, стоило тени войти. Всё то же убранство, те же атрибуты власти и те же устрашающие смертных полотна, вселяющие страх при виде драконов и в них же священную веру; кажется, ничего не изменилось за пару сотен лет. Но в воздухе больше не пахло страхом и выстраданной ненавистью. Наоборот, каким-то чуждым жрецам благообразием и добродетелью. Исповедальни были открыты. Валок часто исповедовал людей сам. Ему было не в тягость выслушать чужую боль и дать мудрый совет или утешение, оставаясь притом скрытым от чужих глаз. Мужчины и женщины, старые и молодые, все они приходили в комнату, украшенную панелями из резного дерева, чтобы поведать о своих прегрешениях и раскаяться в ошибках, а значит — стать лучше. Валок искренне верил в искупление и исправление. Почти так же крепко, как и в драконов. Жрец и сам не смог бы себе сказать, что именно заставило его задержаться в исповедальнях до ночи, и в мыслях о странном предчувствии чего-то важного он задремал. Разбудил его скрип и тихий стук двери соседней кабинки. После некоторого молчания тихий, хриплый с ветра голос, зазвучал. — Я согрешил, жрец. Огонь огарка свечи в комнате Валока дрогнул и зашипел, привлекая к себе внимание. Страж достал новую свечу и, запалив её от слабого огонька затухающей, установил в подсвечник. Если человек явился к нему ночью, миновав охрану, дело было серьёзным. А даже если нет... Никогда не поздно попросить прощения и раскаяться, ни в этом мире, ни в других. — Я готов выслушать тебя, сын мой. Человек за перегородкой будто ожидал иной реакции, более грубой, ибо на мягкий терпеливый тон послышался ответом спокойный выдох. — Всю свою жизнь я стремился к славе. Амбиции мои были непомерны, в обучении не было равных, и наставники всегда пророчили мне успешное будущее, но это было не то. Я чувствовал, что мне предначертана иная судьба. Не слуги, но господина. В погоне за ней я лгал и предавал, нарушал клятвы и ломал устои. Я не жалею об этом, как и о том, что шёл к тому, чтобы стать собой, найти свое предназначение, через страдания и смерть безразличных мне. — Тогда что гнетёт тебя? — Я потерял все человеческое. Дружбу, любовь. Ценность этих слов гибнет в ежедневных заботах и воскресает лишь с горечью утраты. — Время не вернуть вспять, даже богам это не по силам. Но ты можешь попробовать все исправить. Пока ты жив, у тебя есть время и горячее сердце — не все потеряно. За перегородкой раздался смех. Огонек свечи вспыхнул столбом пламени и будто нехотя вернулся назад. — У меня нет времени, жрец. Больше нет, — в душе Валока что-то кольнуло. Беспокойство за юношу, странное чувство родства и духовной близости с ним. А после от слов незнакомца все рухнуло. — Знаешь, прежде это был мой храм. Околицы были усыпаны костями Владык, а в самом храме возникало такое гнетущее чувство, что даже драконы не задерживались тут надолго. Ты приложил много усилий, чтобы вернуть жизнь этому месту, Валок. — Цветы и живое пламя идут этому месту лучше, чем реки крови и слез. — Резонно. При тебе это место стало процветать. — Солстхейм. — Да. Повисла короткая тишина, первым которую нарушил Валок. Какое бы зло ни творил Мирак в прошлом, он оставался его самым близким другом. И названным братом. — Я скучал все эти годы. — Я видел могилу, которую ты так ревностно прятал от чужих глаз. Даже тут не обошлось без цветов со смыслом. — А как иначе? — грустная улыбка тронула губы Стража. Он встал, поморщившись от боли в пояснице, и вышел из кабинки. В соседней его встретила тень. Мирак был все таким же дерзким, молодым и красивым, как в последний день их встречи. Его объятья оказались более чем материальными, даже крепче, чем прежде, как показалось жрецу. — Теперь ты больше не лосось, — прошлестел Мирак. — Теперь ты старый патлатый пень. — А над тобой время не властно, и ты все тот же любитель щупалец, — смаргивая непрошенную слезу отозвался Валок. — Ну что ты разнылся как баба, подумаешь, две сотни лет. — Я думал, ты мёртв. Я скорбел по тебе, как по мёртвому, — тихо утер глаза жрец. — А я и есть, Валок, — грустно улыбнулся Мирак, впервые с отблеском тепла глядя на лучшего друга и врага одновременно. — Проснись. Глоток воздуха с хрипом ворвался в лёгкие, заставив закашляться. Казалось, родной запах храма обжигает лёгкие, а потому Валок поспешил через свои комнаты выбраться наружу, в потайной сад. На могиле Мирака, над кустами розмарина и снежеягодника, густо зацвел нежно-розовый шиповник.