Chocomania

Мин Юнги всегда отличался терпеливым характером. Мягким, добрым, отзывчивым. Мечтательным прям. Таким же мягким и отзывчивым, как железобетонный строительный блок. В эмоциональности он мог уступать только огромным пляжным булыжникам и в глубине души всегда надеялся, что в следующей жизни присоединится к этой приятной компании, станет серым, холодным камнем. Таким же серым, каким оставался его взгляд большую часть времени. Юнги ненавидел нежности, приторность, сладость и тому подобную розовую чушь. Стоило кому-то в радиусе километра послать воздушный поцелуйчик, показать эгьё или потянуться за милыми обнимашками, Мин испытывал острое желание опустошить свой желудок. Перорально. И прилюдно. Пару раз доходило до того, что Юнги просто распугивал парочки своими злобными гарканьями и суровыми, полными ненависти взглядами. Ни в чём не повинный молодой человек в тот раз подавился своим кофе, уже начал синеть, и одному Богу известно, чем бы закончилась эта история, если бы его девушка мощным от испуга ударом не огрела парня по спине. Содержимое лёгких мелкими брызгами покрыло сидящую рядом пару пожилых тётушек, а Юнги оставалось лишь брезгливо поморщиться и гордо прошествовать мимо своей стариковской пришаркивающей походкой. В другой раз всё было ещё хуже. На самом деле, Юнги не был так уж виноват в этот раз. Просто у него началась жуткая аллергия на букет стоящей с ним в лифте счастливо улыбающейся девушки. Однако уничтожающий взгляд и без того узких, а от аллергии совсем заплывших, злобных слезящихся глаз вкупе с искривлённым презрительно ртом сильно поубавили радости на симпатичном молоденьком личике. Юнги в тот день и без того было худо. Новый трек никак не желал записываться, звуковые дорожки, словно провода наушников, путались и разбегались, не желая ровно ложиться и приобретать, наконец, вид божеский и благозвучный, а вдохновение упорно игнорировало Мина и словно смеялось над ним, подсовывая вместо свежих мелодических созвучий старые отрывки из телевизионной рекламы. Кому, скажите на милость, понравится, когда вместо привычных и родных «до, ре, ми, фа, соль, ля, си» в твоей голове неотрывно вертится «содочка, лемон-бжю, пущ-пущ-пущ»? И вот откуда, спрашивается, вечно всплывает всё это дерьмо? Ведь никогда же его даже случайно не смотришь, а всё равно заедает как-то в голове. Словно жвачка к джинсам пристаёт. Юнги тогда решил хоть немного отвлечься и проветриться, а потому держал путь в кофейню на одном из верхних этажей торгового центра, как вдруг цветы в букете девушки знатно подпортили и без того далеко не безоблачное настроение Мина. Прошипев что-то невозможно гневное и уничижительное о тупоголовых идиотках, не думающих о других людях, Юнги пулей вылетел из кабины, как только та остановилась и двери открыли проход на очередной этаж. Потом он уже видел, как эту несчастную прижимала к себе подруга, пока плечи первой подрагивали от тихих рыданий. Юнги не было приятно, разумеется. Не было и всё равно, как бы он ни старался показать. Однако исправить ситуацию он был не в силах, потому что: а) ему пришлось правда срочно искать аптеку для немедленного принятия антигистаминных; б) он просто был злобным карликом с ужасным характером, у которого с самого начала не задался день. А Чимин… Чимин был невесомой бабочкой, состоящей целиком из счастья и улыбок. Казалось, он одаривал светом и теплотой каждого, кто оказывался рядом, будь то совершенно незнакомый человек, животное или даже комнатный кактус. Чимин источал добродушие и открытость, очарование и искренность. При виде его улыбки, превращавшей глаза в узкие чёрные щёлочки, и мягкого румянца, столь выгодно подчёркивающего яблочки щёк, казалось совершенно невозможным не улыбнуться в ответ. Чимин был ангелом. Светом в последней инстанции. Он обожал объятия, поцелуйчики и милые жесты. Его хлебом не корми – дай повиснуть на чьей-нибудь шее, а если не на шее, то всегда можно устроиться рядом под боком и самому обвить бестолково сопротивляющееся тело руками. Если Мин людей отпугивал, то, казалось, рядом с младшим жизнь начинала бить ключом, птички пели и пчёлки жужжали. Он постоянно всем помогал, всех выручал и поддерживал, поэтому друзей у него тоже было немало. Каждый знал очаровашку-Чиминни с факультета дизайна. Девушки мечтали обратить на себя внимание этого «невероятного оппы», ведь Чимин действительно был идеалом для любой девчонки. Милый, обходительный, до ужаса романтичный и понимающий абсолютно всё парень бы превосходно смотрелся на обложках журналов для девочек-подростков, но, увы и ах, для всей женской половины универа, целевой аудиторией крошки-Чим-Чима являлись отнюдь не девочки. Впрочем, внимания от парней Пак тоже получал с избытком, а потому его карманы, сумки, даже куртка в гардеробе всё время оказывались завалены записками с предложениями встретиться как-нибудь тет-а-тет. Букеты с цветами также поступали в немереном количестве. Собственно, именно из-за этих цветов они и познакомились. А всё та же пресловутая аллергия Мина. Чимин как раз задержался после пар в коридоре, восторженно носом уткнувшись в один из подарков, оставленных ему на вахте, как вдруг… – А-а-апчхи! Идиот! Ты так и будешь тут стоять? О других людях тоже думать надо! Ну что за поколение растёт?! Громогласный чих, а потом и поток брани хриплым голосом прервали минутку наслаждения Пака. – Что ты встал, как соляной столп? Выйди, говорю, на улицу. Мне же дышать нечем из-за твоего веника. Того и гляди копыта откину. Чимин удивлённо захлопал глазами, переводя, наконец, взгляд с букета на лицо говорящего, а, вернее, ругающего его человека. Этим человеком оказался не кто иной, как Мин Юнги собственной персоной. Да-да, тот самый Мин Юнги, обучающийся на факультете музыки на два года старше по стипендии, которая, по слухам, даётся только гениям и будущим Моцартам, Бахам и Бетховенам. Тот самый, который плевался и ругался при виде любого, абсолютно любого милого жеста со стороны окружающих людей. – Ой, извини, пожалуйста, хён! – лицо Чимина тут же сделалось виноватым, букет моментально шмякнулся куда-то на подоконник, а сам Чимин оказался очень близко к Юнги, положив руку тому на плечо и заглядывая прямо в глаза старшему. – Пойдём, тебе нужно на воздух. У меня есть таблетки, только вот нет ли у тебя аллергии и на них… И с кудахтаньями заботливой обстоятельной наседки Чимин увёл Юнги на улицу. Потом заставил при нём выпить таблетку. Удостоверился, что Юнги жив-здоров и помирать не собирается, успел в процессе извиниться ещё околомиллиардное количество раз и, наконец, что стало для Мина крайней точкой, предложил проводить Юнги до дома, если тот всё ещё не слишком хорошо себя чувствует. Сказать, что Юнги офигел – ничего не сказать. Старший просто стоял и молча пялился на Пака, кузнечиком скачущего вокруг него со всеми своими таблетками-салфетками-конфетками и волнующегося, кажется, до умопомрачения. Нельзя сказать, что сыграло в тот раз решающую роль: то, что Чимин не испугался или расстроился в ответ на грубость, а сразу попытался помочь, забыв и о букете, и о том, что цветы были, на секундочку, ему, Чимину, подарком. И не от кого-нибудь, а от одного из самых популярных парней института. А может, сделала ход пресловутая судьба, обожающая сводить друг с другом настолько разных людей, что порой брови взлетают вверх быстрей и лучше новых ракет от Илона Маска. Ведь Юнги и Чимин были даже не разными. Они, блин, были грёбаными противоположностями. Старший представлял собой холодный айсберг, своим холодом остужающий всё вокруг, понижающий градус романтики до нуля и ниже. И несмотря на это у него всё же были поклонники. И не мало, между прочим. В его холодности и закрытости окружающим виделась загадочность, тянувшая к нему романтичных дурочек, как магнитом. Юнги в их глазах выглядел дерзким бэдбоем: рэпер, продюсер песен, мрачный и наверняка с кучей скелетов в шкафу. Юнги посылал особо усердных фанаток. Посылал далеко, а, главное, надолго, но успокаивались ли они от этого? Ха. Чёрта с два. Это лишь ещё больше разогревало их нездоровый интерес. Конечно, внимание к себе со стороны всегда приятно, но если к вам, к примеру, подойдёт абсолютно незнакомый человек в коридоре института, пока вы идёте по своим делам и никого не трогаете, и скажет, что способен утешить «все скорби и тяготы, лежащие на твоей душе, оппа», а потом ещё всучит коробку каких-нибудь конфет или шарф собственной вязки и начнёт слюняво клясться в вечной бескорыстной любви, то вы вряд ли будете в полном восторге, не так ли? Впрочем, после того, как Юнги, выслушав очередную жертву нестабильного гормонального фона (достававшую его уже полмесяца, прошу заметить) с абсолютно кирпичным лицом, завязал ею же подаренное нечто, отдалённо напоминающее жертву спиц какого-то больного чулочно-носочного маньяка, прямо вокруг тоненькой шейки изящной удавкой и всё с тем же каменным лицом прошипел, что в следующий раз затянет концы «шарфа» достаточно сильно, поклонниц сильно поубавилось. Юнги, на самом деле, без понятия был, почему к нему столько внимания. Ну учится по стипендии, хотя успеваемость, мягко говоря, средняя, несмотря на недюжинный интеллект. Ну музыку пишет крутую, так это ж Институт Искусств. Тут каждый второй руками или головой умеет творить такое, что даже в депрессию впадать уже бесполезно, легче просто на месте умереть от собственной никчёмности. Вон Чангюн на три курса младше тоже песни пишет. Ещё какие песни, но его со всех сторон розовыми стикерами не обклеивают и после уроков не сталкерят. А Юнги что? – Юнги обычный студент. Романтику не любит маленько. Настолько маленько и настолько не любит, что блевать иногда тянет от обычного «приветик». Ну и что? Все мы не без странностей и не без недостатков. Ну и пусть для Чимина эта романтика чуть ли не смысл всей жизни. Он же Юнги полюбил? Полюбил. Ну вот и всё. Вот и ладно. И чёрт бы вообще с ней, с этой романтикой, но… – Мы должны устроить романтическое свидание! Чимин ураганом влетел в студию, заставляя Юнги чуть подпрыгнуть на компьютерном кресле и едва не схватиться за сердце. Старший обернулся на своего парня, стянул с головы массивные профессиональные наушники и задумчиво потрепал себя по волосам. Чимин же порхнул Мину на колени, обвивая его шею и нежно заглядывая в глаза: – Скоро ведь четырнадцатое февраля! А мы ни разу не были на романтическом свидании. – И что? Юнги правда старался не быть излишне грубым, но сейчас Чимин, по его мнению, говорил совершенно бессмысленные и нелогичные вещи, а бессмысленные и нелогичные вещи Юнги ненавидел едва ли не больше, чем романтику. Ну, скажем так, они в его топе ужасных уродских ублюдочных убожеств (УУУУ) делили первое место. Видя в глазах старшего вагон непонимания, ни капли терпения и лишь вынужденное внимание, Чимин счёл необходимым пояснить: – Четырнадцатое февраля, Юнги! День всех влюбленных. Неужели никогда не слышал? Уж красные-то сердца по всему городу и толпы, как ты выражаешься: «безмозглых пустоголовых влюблённых кретинов», ты должен был хоть раз заметить. Юнги слегка нахмурился: – Во-первых, я тебе «хён» и просил оставить моё имя для нашего с тобой сногсшибательного секса, – на этих словах Чимин жутко покраснел и поспешил спрятать лицо у старшего на груди. – А во-вторых, я, конечно, не мог не знать о четырнадцатом февраля, но праздновать его попросту глупо. Это даже не связано с моей нелюбовью к романтике, Чимин. Просто этот «праздник» совершенно надуманный и абсолютно не заслуживает той шумихи, которую ежегодно вокруг него поднимают. Видя, как поникли плечи Пака, всё ещё полулежавшего у него на груди, Юнги всё-таки смягчился. – Если тебе хочется чего-то особенного, мы можем заказать пиццу и устроить киномарафон, ну и всегда есть возможность заняться чем-то поинтереснее. В этот момент тонкие пальцы Юнги протанцевали по пояснице Чимина вниз на его упругие ягодицы и слегка сжали сочные половинки, отчего парень слегка дёрнулся и поднял голову от груди старшего, всё ещё красный как рак, но теперь ещё и с надутыми от обиды губами. – Ты всегда сводишь наши отношения к сексу, Юнги-хён, – он выделил последнее слово. Обида в груди Пака разрасталась в нездоровой прогрессии. Он так давно мечтал провести настоящий романтический вечер в компании своего парня, а тот опять упрямился. Ох уж эти минодедовские замашки. «Романтика – это глупо, зачем тратить жизнь на эти условности?» Оно-то, конечно, так. Красивые слова и жесты в отношениях вовсе не главное. Гораздо важней то, что человек чувствует по отношению к партнеру. Важна забота, важно отношение и так далее, но… Иногда ведь так хочется красивой жизни, правда? Чтобы как в старых фильмах: закатное солнце, кабриолет и розовое шампанское. Или ванна с лепестками роз и два бокала красного полусладкого. Чтобы свечи, горячий шёпот на ухо и нежные прикосновения губ к губам. По большому счёту не важно: кафе, крыша высотки, пикник в парке, да хоть домик из одеял на кровати; важно чтобы сердце теряло ровный ритм и сходило с ума от счастья, чтобы мозг бастовал, а глаза отказывались воспринимать реальность, упорно фокусируясь только на человеке рядом. Но красота повышает накал чувств иногда. И это «иногда» хочется повторять почаще. Уже представив романтический вечер при свечах и теперь понимая, что все его красивые фантазии могут никогда так и не воплотиться в реальность, Чимин почувствовал, как его глаза начало пощипывать от разочарования. Нет, он не был плаксой, просто власть несбывшегося иногда оказывается настолько сильной, что наружу выплывают эмоции, которых ты сам от себя не ожидаешь. Кто-то от разочарования злится, кто-то плачет, а те немногие счастливчики, которые вообще не имеют ожиданий по поводу этой жизни, в счёт не идут. Их принято считать психами и забывать об их существовании, начиная с мало-мальски сознательного возраста. Разве Чимин не знал, с кем собирался заводить отношения? Не знал, что Мин Юнги романтику не переваривает ни в каком виде, а встречаться с Чимином начал по какой-то нелепой счастливой ошибке судьбы? – Знал. Ой как знал. Ещё Тэхён его убеждал, что они с Мином и недели не протянут. Что Пак загнётся через несколько дней от фирменных миновских хмуро-кирпичных взглядов, а Юнги не потерпит всей чиминовской сладости и милашности. Но они ведь продержались. Не просто продержались, а жили вместе и счастливо уже четыре месяца. Четыре. Вот так-то, Ким Тэхён. И что самое удивительное, Юнги и Чимин даже не поссорились ни разу серьёзно за это время. Тут дело, конечно, по большей части в паковой уступчивости, но и старший ненавидел замечать у Чимина в глазах хоть проблеск грусти, поэтому как мог берёг своего парня как от всего мира в общем, так и от своей собственной грубости в частности. Юнги тоже умел быть нежным в своей собственной манере. Чимин соврёт, если скажет, что не получал мини-инфаркт от счастья каждый раз, когда заспанная мордашка старшего укладывалась ему на плечо, пока младший готовил завтрак, а крепкие руки сжимали тонкую талию Пака. Или когда Мин переплетал их пальцы во время прогулки в парке. Господи, в такие моменты Чимин становился самым что ни на есть настоящим безмозглым пустоголовым влюблённым кретином. И всё же на многие просьбы и попытки Чимина сделать их отношения хоть немного романтичнее Юнги отвечал удивлённо-презрительным фырканьем. Дескать: «Это ещё зачем? Я ведь и так тебя люблю, хотя не признаюсь в этом, скорее всего, никогда, Пак Чимин, непонятливый ты дурачок, от которого у меня сердце от аритмии скоро совсем загнётся». Поэтому сейчас Чимин решился прибегнуть к одному из двух своих козырных особых способов, действовавших безотказно и наповал. Парень намеренно использовал эти два средства только в экстренных ситуациях, очень редко и только по особым случаям, чтобы эффект не терял свою силу. Поэтому и в этот раз был абсолютно уверен: старший не устоит. О первом способе, связанном с феноменальными губами Чимина и содержимым штанов Юнги, а также о всех тех вещах, которые происходили, когда две эти составляющие оказывались в непосредственной близости друг от друга, мы с вами поговорим в другой раз, а вот второй способ… Второй способ был намного изящнее. Намного деликатнее, а также во многом гораздо эффективнее и незаметнее. Этот способ (Пак проверял с помощью Тэхёна) работал только у Чимина, а значит, стопроцентно был чем-то особенным, бившим в цель без промаха. Он заключался в невероятной миновской ревности, а ещё в способности Пака давить на жалость. Причём именно вместе. Это было своеобразным рецептом Чимина: жалость + ревность = Юнги, согласный на что угодно. Поэтому Чимин закусил губу, грустно опустил глаза (ещё одна хитрость, ведь Мин ненавидел видеть его грустным, см. Топ УУУУ: второе место) и, понизив голос, печально произнёс: – Ну ладно, если уж ты так против. Я всё понимаю, ведь ты очень не любишь такие штуки. Тогда мне придётся провести Валентинов день за подготовкой проекта. Нам с Джексоном давно пора было этим заняться, только он встречу назначил в каком-то кафе. Я был там неподалёку сегодня. Представляешь, у них весь зал в столиках на двоих и в этих огромных розовых сердечках, а ещё вдоль стен кабинки с приглушённым светом, – в этот момент младший быстро поднял взгляд на лицо Мина и, убедившись, что тот медленно приходит в состояние неконтролируемой ярости, а руки его на талии Чимина сжимаются с каждой секундой всё крепче, собственнически прижимая к себе любимое тело, продолжил. – Я сперва хотел отказаться. Странный он, этот Джексон, слишком уж много внимания к обычному проекту. Но раз уж ты не хочешь… – Хочу, – голос Юнги был стальным, очень напряжённым и абсолютно безапелляционным. Чимин внутренне возликовал, а сам поднял голову, притворно округлив глаза от удивления: – Правда? Но ты ведь вроде сказал, что… – Сказал. А теперь думаю, что мне давно пора попробовать что-нибудь новенькое. Романтические свидания могут быть и очень интересными, правда ведь? Не веря своему счастью, Чимин энергично закивал головой, притягивая Мина к себе за шею и устраивая голову у старшего на плече, чтобы тот ненароком не увидел его коварной улыбки. Как же хорошо, что природа создала его парня таким ревнивым и таким в своей ревности наивным. Хотя Чимин никогда не давал поводов для ревности, никогда не флиртовал ни с кем и даже ограничил тактильный контакт с посторонними людьми, чтобы случайно не вызвать вспышку гнева у своего не в меру чувствительного партнёра, Юнги ревновал его просто жутко. Ужасно ревновал, ведь Чимин тянулся ко всем, распространяя вокруг свой неповторимый свет, а все в ответ тянулись к Чимину. Юнги же внутренне горел в адском пламени. Этот Джексон приставал к Чимину уже очень долго. И как бы сам Пак его не отшивал, упорно держался рядом, улыбаясь, всячески заискивая и стремясь обратить внимание. Юнги его не то чтобы ненавидел. Строго говоря, ненавидеть этого Джексона ему было не за что. Обычный парень, если бы не одно «но»: его внимание к Чимину. За это Юнги хотелось убивать. Убивать много и по возможности кроваво. С душераздирающими криками жертв, мольбами о пощаде и красочными красно-чёрными декорациями. А лучше просто сразу и навсегда. Вы не подумайте, Юнги не был таким уж мрачным типом, ненавидящим всё и вся на своём пути. Просто он слишком любил и дорожил своим Чимином. И когда к его Чимину кто-то проявлял повышенный интерес, собственнические инстинкты Мина диктовали ему лечь костьми, перегрызть все возможные глотки, но своё солнце никому не отдать. Потом до Мина дошло, на что он только что добровольно согласился и Юнги начал медленно осознавать, что теперь в ближайшем будущем его ожидает полный, нечеловеческий, ужасающий, просто невероятный, форменный кошмар. Он тяжело вздохнул и покрепче прижал к себе своё ненаглядное чудо. Юнги не знал, с кем собирался заводить отношения? Не знал, что Пак Чимин и романтика это почти синонимы? – Знал. Ой как знал. Его ещё Намджун предупреждал, что Юнги с Чимином долго не протянет, что взвоет скоро от всех этих паковских любовных замашек. Но Юнги и слушать ничего не хотел. Он прекрасно видел и знал, что вся эта приторная мишура просто способ Чимина выразить не в меру сильные эмоции. И когда Пак перестаёт так выпендриваться, становится отличным парнем. Всё ещё милым и добрым, но довольно острым на язык. Мин с ума сходил, стоило младшему озорно посмотреть на него, а если после этого Пак предлагал что-нибудь эдакое, в стиле самого Юнги: сходить на концерт какого-нибудь андерграундного исполнителя, пойти гулять на улицу ночью или элементарно завалиться на диван играть в приставку, костеря все действия друг друга последними словами, то Юнги становился тем самым, что ни на есть настоящим безмозглым тупоголовым влюблённым кретином. И вот такого Чимина Юнги любил не просто как-нибудь, а до посинения. А его романтичность? Ну, что поделаешь? У всех свои особенности и недостатки. «Ладно, – постарался утешить себя Мин, – я что-нибудь придумаю».

***

– Господи, ну и что же мне делать?! Это настоящая катастрофа! Я покойник, серьёзно! Юнги хватался за волосы на голове, и так уже стоящие дыбом от беспрестанных терзаний со стороны пальцев Мина. – Нет, ну как вы себе это представляете?! Я, Мин Юнги, буду праздновать четырнадцатое февраля, четырнадцатое февраля, парни, на романтическом свидании со своим парнем! Как я на это вообще согласился?! Хосок, ущипни меня, может быть, это всё просто страшный сон?! Щипай-щипай… Ай, ну что ты делаешь, кретин?! Мне, вообще-то, больно! Стоп, мне больно. Значит, это всё-таки не сон. Убейте меня, парни. Честно, проще сдохнуть, чем пережить такое… – А ну прекрати орать! – рявкнул на него Намджун. Они втроём с Хосоком сидели в квартире Кима и слушали вопли Юнги, уже в который раз жаловавшегося на свою тяжкую судьбинушку. От такого резкого комментария Юнги сначала захлебнулся от возмущения чёрствостью своих друзей, но потом, вспомнив, что он вообще-то человек сдержанный и своими эмоциями делится редко, чуть подуспокоился. В самом деле, что это он? Беда, конечно, никуда не ушла, но бег с ором и размахиванием руками делу вряд ли помогут. – Во-первых, как бы ты ни выпендривался, не вижу ничего страшного в том, чтобы один раз, один, Юнги, сходить с любимым парнем на свидание. Если ты и правда любишь Чимина, то для тебя это пара пустяков. Конечно, ты у нас, мягко говоря, персона мало романтичная, но зато мозгов не занимать. Как-нибудь да выкрутишься. Кроме того, подумай, разве всё так страшно? Просто устрой «вечер любви». Всего-то делов, презервативов и смазки купить. Ну, может, вина хорошего. – Да не прокатит тут «вечер любви», прелюбодей ты старый. Чимин эту идею забраковал. Ему романтики хочется. Ужин при свечах там, ресторан, милые подарки, все дела. Я ж в этом деле полный профан. Как прикажете тут выкручиваться? Намджун так задумался, что даже пропустил мимо ушей «старого прелюбодея», хотя, строго говоря, и «прелюбодеем» и «старым» из них двоих был всё-таки Мин. Хоуп ничего не сказал, лишь сокрушённо покачал головой и похлопал друга по плечу. Даже неиссякаемая энергия и оптимизм всеобщей надежды куда-то подевались. Помощь, однако, пришла откуда не ждали. В дверном проёме появился Джин, сногсшибательной красоты парень, любовь всей жизни Намджуна и его же заботливая мамочка-дефис-жёнушка, опекающая заодно всех друзей Кима. Кроме прекрасных навыков в готовке, вышеупомянутой сногсшибательной внешности, а также совершенно сумасшедшей любви к одному неловкому рэперу, Ким Сокджин обладал рядом прекрасных, просто незаменимых навыков, одним из которых являлся искренний интерес к людям и проявление к ним участия, ну, и, как следствие, знания по части романтики и психологии романтических отношений. Проще говоря, Джин был просто ходячей кладезью информации, которой делился охотно и совершенно бескорыстно. Вот и сейчас старший воззрился на компанию приунывших парней, вытирая руки о розовый фартук, с явным намерением вмешаться. – А он сказал, чего ему действительно хочется? Услышав голос возлюбленного, Намджун тут же подорвался с дивана, притягивая второго Кима к себе и сажая его на колени, а затем ласково обвил руками чужую талию. Джин с нежностью потрепал волосы на голове парня, а потом обратил свой взор на унылую физиономию Мина. Юнги лишь покачал головой. – Тогда стоит разобраться, что именно тебя пугает в предстоящем свидании. Верней, – быстро исправился он, увидев помрачневший взгляд Юнги, – что тебя пугает больше всего. – Да всё меня пугает. Я ненавижу всю эту приторную хрень, а тут придётся сидеть в кафе с этими уродскими ублюдочными сердечками, пить капучино с корицей (готов уже сейчас поспорить, что эти твари мне сердечко на пенке нарисуют) и притворяться, что я в полном восторге от происходящего, так что ли?! Нет уж, так не пойдёт! Я умру на месте. – Ну хорошо-хорошо, – примирительно вскинул руки Джин, – если ты на несколько минут перестанешь голосить о том, насколько всё плохо, я постараюсь помочь тебе минимизировать эм… ущерб от предстоящего свидания. Тебя, на сколько я успел понять, очень угнетает необходимость проведения вечера в тематическом кафе. Значит, самым лучшим и безболезненным вариантом для тебя будет провести вечер дома. В каком-то смысле действительно устроить «вечер любви», как сказал Джун, только сделать его более гм…романтичным и менее сексуальным. Как насчёт действительно устроить вечер при свечах? Купить красивую посуду, накрыть скатертью стол, еду беру на себя, цветы тоже будут к месту. Кстати, а какие у Чимина любимые? – Не знаю, – Юнги вдруг понял, что действительно абсолютно не знает, какие у его до жути романтичного парня любимые цветы, ведь из-за аллергии Мина Пак старался даже подаренные букеты домой не носить, а сам старший их ему вроде никогда и не покупал. – Всё с тобой ясно, – Джин лишь закатил глаза. – Телефон друга твоего ненаглядного у тебя хотя бы имеется? Юнги вспомнил, что действительно записывал когда-то в телефон номер Тэхёна. – Да. – Ну так звони, чего сидишь-то? Юнги вышел на балкон, по дороге уже ища в телефонной книге нужный номер. Через четыре телефонных гудка из динамика послышался глубокий голос третьего в их компании Кима: – Алло. – Тэхён-а, привет. – Юнги-хён? Здравствуй, не ожидал тебя услышать. – Да-да, для меня и самого сюрприз. – Подожди, ты очень взволнованно звучишь. Ничего не случилось? С Чимином всё в порядке? – Насколько я знаю, всё нормально. Я не поэтому звоню. – А-а, тогда ладно, – Тэхён на другом конце провода явно расслабился. – А что тогда? Юнги несколько помялся, не зная, с какого конца начать, но потом решил, что честность – кратчайший путь к истине: – Понимаешь, Тэхён, я вдруг понял, что не знаю, какие у Чимина любимые цветы, а теперь вот понадобилось для романтического свидания, а я не в курсе. Ты случайно не располагаешь такого рода сведениями? Тэхён замолчал, явно шокированный тирадой старшего и медленно переваривающий происходящее. – Прости, хён, я, кажется, не расслышал. Свидание? – Да. – У вас с Чимином? – Да. – Романтическое? – Да, так ты зна… – Ты не заболел? Голос Кима звучал настолько взволнованно, что сторонний слушатель мог бы умилиться такой заботе со стороны младшего, но Юнги было не до умилений. – Я знаю, что это звучит странно, но я твёрдо решил Чимина порадовать, – о реальной причине свидания Мин всё-таки решил умолчать, – и теперь мне нужна информация о цветах. Так ты поможешь? – Да, – теперь голос Тэхёна звучал растерянно. – Чимин больше всего любит лилии. Белые или нежно-розовые. Или розы тех же цветов, но такой вариант менее предпочтителен. Юнги обернулся к вопрошающим взглядам друзей, направленным на него из гостиной, и знаком показал, что информация добыта. – Спасибо, Тэхён. Также буду весьма признателен, если ты промолчишь и Чимину об этом звонке ничего не скажешь. – Да, конечно. Как скажешь, хён. – Тэхён явно всё ещё находился в состоянии аффекта после услышанного. – До свидания. – До свидания, хён и… Чимин больше всего любит шампанское, и советую купить побольше сладостей. И с этими словами Тэхён положил трубку. Пока Юнги пробирался с балкона обратно в комнату, он корил себя за то, что не догадался поставить разговор на запись. Шампанское, лилии, сладкое... Как бы чего не забыть или не перепутать. О сладком он, положим, и без Тэхёна прекрасно знал, а вот шампанское и лилии… Надо запомнить на будущее, вдруг ещё когда-нибудь пригодится. – Ну что? – Джин уже сгорал от любопытства. – Лилии. Он любит белые лилии. – Ох, Юнги-я, придётся заодно купить пару пачек противоаллергического. Они же так пахнут… Только тут Мин вспомнил, что у него, вообще-то, на цветы аллергия, и он их не выносит ни в каком виде, но решил, что одним вечером сможет пожертвовать, если уж это удовлетворит интересы Пака, а самое главное, убережёт его от дополнительных встреч с этим Джексоном. – Я выдержу. Цветы – это ещё не самое страшное. Вот поедим мы, а дальше что? – Ну смотри. Во-первых, сам ужин уже важная часть проведённого времени. Во время ужина, если он не первый, принято вспоминать вместе все радостные и счастливые совместные моменты. Можно сказать о том, что тебе в партнёре больше всего нравится или поговорить о мечтах на будущее, – в этот момент глаза Юнги, обычно довольно узкие, приобрели почти европеоидный вид. – Я не говорю о браке. Это может быть совместная поездка. Ну или ты хочешь завести кота, кто тебя знает. Расскажи Чимину о своих чувствах. Юнги внимательно слушал Джина. Слушал внимательно, а толку-то? О чувствах своих он говорить вообще не умел. А о чувствах в романтическом ключе тем более. Это представлялось ему задачей почти непосильной. Но, в принципе, если заранее написать речь, он сдюжит, наверное. Другие, вон, вполне справляются, значит, и он сможет. – Ладно-ладно, я понял. Расскажу я ему о своих чувствах, а дальше? Типа всё? Конец вечера? Спасибо за внимание, дамы и господа, расходимся? – Нет, отчего же? Будет идеально, если после этого вы посмотрите вместе ваш любимый фильм. У вас такой есть? – Эмм… – Понятно. Напомни мне отдать тебе диск с мелодрамами. Какой же ты всё-таки сухарь, Юнги. О! Знаешь, что было бы вообще идеально? А дальше Джин предложил то, за что Юнги, без преувеличений, готов был расцеловать Кима в обе щеки. Он бы и преступил к благодарности немедленно, но его остановил грозный взгляд Намджуна, покрепче прижавшего к себе свою «прелесть». Таким образом Сокджин практически спас Мина от неминуемого позора и пучины страданий. Ещё час они провели за обсуждением всех подробностей, причём тут уж не остались в долгу и Хосок с Намджуном. Юнги, правда, хотел было уже сходить за каким-нибудь блокнотом или хоть чем-то, на чём можно будет записать бесценную информацию, но советы сыпались настолько сплошным потоком, что это попросту не представлялось возможным. Они обсудили все подробности, включая меню, причём Джин пообещал порадовать Чиминни чем-то особенным и «после этого всё пойдёт как по маслу, Юнги, вот увидишь». Юнги правда на это надеялся. Очень-очень. А пока оставалось лишь замереть в ожидании, ведь на календаре значилось только десятое.

***

Юнги посмотрел на часы. В десятый раз за вечер. Если посчитать количество взглядов на несчастный хронометр, которые он успел сделать за день, то это число, вероятно, не поместилось бы вовсе на эту страницу. А всё потому, что он ужасно нервничал перед приходом своего парня. Казалось бы, чего тут паниковать? Это просто вечер вместе, вместе не с каким-то строгим инспектором, а родным и вполне добрым Чимином, который в прошлый раз, когда Юнги подарил ему красивую коробку конфет (сахарные и шоколадные розочки цветом так напомнили ему румянец на щеках Пака, что Мин просто не смог пройти мимо), бросился ему на шею, скрывая искрящуюся влагу в уголках карамельных глаз. Поэтому, вроде как, у старшего не должно было быть даже сомнений, что его старания младший не оценит, а сюрпризом совсем не будет тронут, но… Это же первое романтическое свидание в жизни Юнги. Первое подобное событие в его жизни. А он ещё и отговорил Чимина бронировать столик в ресторане, многословно заверив, что обо всём позаботился. Теперь, когда он, как ему казалось, наобещал своему парню «с три короба», ударить в грязь лицом было просто немыслимо. Это было абсолютно невозможно. И Мин боялся, что что-нибудь упустил. Что-то важное. Цветы? Нет, вот он, букет белых лилий и ещё несколько вазонов по всей квартире источают свой сладковато-горьковатый аромат, заставляющий Юнги нервно передёрнуть плечами. Хорошо, что противоаллергические таблетки попались надёжные. Еда? Вот они, столь горячо любимые Чимином пироги с клубникой и абрикосами, а ещё медовые слойки по фирменному рецепту Сокджина, ещё улитки с корицей, которые Пак обожает в исполнении самого Юнги, и ещё целая куча всего, что Пак точно не съест, но зато будет из чего выбрать и за что зацепиться взглядом. А ещё на особом блюде лежат какие-то розовые печенья от того же Джина, на тему которых он долго хихикал, а потом многозначительно добавил: «Пусть Чимин съест побольше, тогда ваше свидание точно пройдёт великолепно». Шампанское тоже на месте. Он всё приготовил. От ещё одного взгляда на часы его спас звук открываемой входной двери, а потом голос Чимина из коридора: – Хён, ты тут? Я дома. Юнги тут же бросился в прихожую, проклиная себя за то, что не догадался грызться беспокойством прямо там. – Ах, вот ты где. Ты чего такой взволнованный? Мы куда-то идём? Голос Чимина внезапно упал, потому что Юнги, его Юнги, поцеловал его в щёку. Мин Юнги, которого тянет блевать от романтики, и который ненавидит все синонимы слова «сладко». – У меня для тебя сюрприз. Я же обещал тебе романтическое свидание, ну и… Идём, в общем. В этот момент Чимина можно было бы показывать на несомненно самой расистской выставке в истории как азиата с самым широким и круглым разрезом глаз. Пак был не просто удивлён. Он был, мягко говоря, в шоке. Ещё буквально пять дней назад его парень плевался от одного упоминания слова «сердце», а сейчас вёл его вглубь квартиры, пахнущей выпечкой и его любимыми лилиями со словами о том, что они собираются отпраздновать Валентинов день в квартире. Вместе. Четырнадцатое февраля. Пак Чимин и Мин, мать его, Юнги. Фантастика какая-то. Впрочем, оказалось, что Чимин рано так широко открыл свои глаза. Ведь от вида того, что представлял собой зал, ему захотелось не то упасть в обморок, не то хотя бы ущипнуть себя на предмет проверки реальности происходящего. Диван был разложен и завален всевозможными пледами и подушками почти под потолок, рядом расположился стол, на котором стояло такое количество еды, сладкой еды, какой Чимин и за год, наверное, не съедает. Посередине стола красовался огромный (цветов на 40) букет белоснежных лилий, распространявших во все стороны свой аромат, который Чимин учуял ещё у входа. Белые бутоны также виднелись то тут, то там по всей квартире, вставленные между книг или стоящие маленькими букетиками в крохотных вазочках. Но главным было даже не наличие его любимых пирогов или бутылка шампанского. Прямо перед диваном на стене была натянута экраном белая простыня. А перед ней на табуретке полностью включенный и уже светящийся стоял проектор, транслирующий сейчас на простынный экран заставку одного из любимых романтических фильмов Пака. Чимин замер в дверях, не в силах пошевелиться и хоть как-то отреагировать на вопросительный взгляд старшего. Он просто стоял и смотрел на все эти приготовления, пытаясь осознать, что всё вокруг является реальностью. И даже не дурацким розыгрышем. Юнги же казалось, что пока Чимин смотрит все его приготовления, они медленно, но верно начинают тускнеть. Свечей слишком мало, вон у одной лилии лепесток почти отваливается. Печенье он, ослина, забыл выложить красиво, а свалил просто кучей на блюдо, будто и так сойдёт. И кто вообще сказал, что младшему понравится эта мелодрама? Может, он именно этот фильм больше всего и ненавидит, а Юнги тут полез со своими дебильными комплексами по поводу ресторанов. Надо было просто забронировать столик и не мучить ни себя, ни Чимина. Ох, и что же теперь сказать и как извиняться? – Ты это… ты это сам сделал? Лицо Пака ничего при этом не выражало. Юнги внутренне перекрестился. – Да, но, если тебе не нравится, можем пойти в кафе. Я уверен, мы ещё сможем найти м… Договорить старший не смог, потому что Чимин повернулся и резко поцеловал его в губы, перекрывая тем самым доступ к кислороду и словам. – Спасибо, – прошептал Пак, отстранившись. Глаза его светились восторгом и почти щенячьим обожанием. – Это так красиво и…мило. Юнги, это действительно очень приятно. Это точно ты? – Я же просил не называть меня по имени вне постели, – проворчал Мин, плохо скрывая довольную улыбку сытого кота за нахмуренными бровями, сведёнными к переносице. Чимин расхохотался: – Ну вот, теперь я точно верю, что тебя не подменили, – и обернулся к столу. – Ого, сколько ты всего наготовил! Нам это и за год не съесть. Ты думаешь, я такой обжора, а? – Я просто не знал, что выбрать. И чего тебе больше захочется, поэтому решил взять всё сразу. Чимин уже не слушал его, утыкаясь носом в букет цветов. – Мои любимые лилии, как же они пахнут! Ой, хён, а тебе не станет плохо? – его лицо мгновенно потеряло всякие восторженные оттенки, становясь до боли встревоженно-серым. – Не станет. Я выпил таблетки. – Айщ, я же говорил не пить их зря! Иначе в один прекрасный день они перестанут действовать. И что мне тогда прикажешь с тобой делать, а? Пообещай, что это последний раз, ладно? – Ладно-ладно, разбушевался-то. Я хотел тебя порадовать. Чимин опять залился смущённым румянцем, взгляд опустился на цветы. – У тебя получилось. Чимин ещё раз прижался к губам старшего, тут же углубляя поцелуй, делая его более горячим и чувственным. Пальцы Юнги осторожно поглаживали его затылок. Пак не знал, почему, но целоваться с его парнем было просто неповторимо и до невозможности восхитительно. Это было как… как… Да каждый раз по-разному. Можно было чувствовать нарастающий жар, как от горячего пряного глинтвейна с изрядной дозой специй. Можно было ощущать щекочущую теплоту, как от прикосновений майских солнечных лучей к бледной после зимы коже. Можно было ещё кучу всего. Первым отстранился всё же Мин. Его заплывший взгляд наглядно свидетельствовал о сходных мыслях и чувствах по поводу их поцелуев. – Мы так и до фильма не доберёмся. Кто-то, помнится мне, сетовал, что я зациклен на сексуальной стороне отношений и полностью игнорирую романтическую. – Сетовал. И от своих слов не отказываюсь. Дай мне пять минут. Чимин ещё раз коротко чмокнул зацелованные и уже изрядно покусанные губы старшего и прошёл мимо, дальше по коридору, в сторону ванной. На лице его блуждала счастливая мечтательная улыбка, а в голове порхали сотни розовокрылых бабочек, упрямо прогоняющих все мало-мальски трезвые мысли. Впрочем, а на кой чёрт сейчас эти мысли были нужны? На пороге ванной Чимин затормозил, углядев на полу что-то маленькое и квадратное, светлым пятном выделявшееся на фоне тёмного пола. Этим чем-то оказалась бумажка, заклеенная скотчем, явно выроненная старшим в спешке или по рассеянности. Аккуратно отклеив скотч, младший развернул маленький конвертик. По лицу его расплылась загадочная улыбка. Смятый комочек бумаги был засунут в задний карман джинсов, а бабочки в голове Чимина сменили цвет крыльев с поросячьего розового на благородный малиновый оттенок. Что бы это могло значить? Через час они уже сидели под пледом вместе, глядя на белый экран. Чимин тихо подпевал любимым песням. Как Юнги угораздило выбрать именно Ла-Ла-Ленд? Тэхён ему только про лилии сказал, так как же он догадался? Младший потянулся за тарелкой с печеньем розового цвета, источавшим поистине великолепный аромат миндаля и ванили. На вкус оно оказалось не менее восхитительным. Парень повернулся к старшему позади себя и протянул одну печеньку. Юнги помотал головой. – Съешь хоть одну. Ну пожалуйста. А то я обижусь. С ворчанием Юнги съел протянутое Паком лакомство. Он никогда не сомневался в кулинарных способностях Джин-хёна, но это печенье правда превосходило все его самые нескромные ожидания. По словам Кима, оно должно было так понравится Паку, что вечер прошёл бы на ура. Во всяком случае, более конкретных диагнозов последствий от употребления этой сладости Юнги от хёна так и не добился. Сам Чимин ел уже чёрт знает какую штуку подряд, хотя к другой еде почти не притронулся. Значит, джиновский приворот сработал. Юнги вдруг подумал, как было бы забавно, если бы старший подмешал в печенье, скажем, снотворное. Так сказать, решил облегчить страдания Мина путём «укорачивания» вечера. Посмеиваясь собственным мыслям, Мин потянулся за добавкой, закидывая в рот сразу три печеньки и прикрывая глаза от наслаждения вкусом. Блюдо постепенно пустело, песни в фильме, как казалось, были вообще бесконечными. Кто вообще придумал жанр мюзикла? Это половину картины ты тупо ждёшь, когда они закончат свои безумно интересные песни и пляски и наконец перейдут к делу. Какому больному ублюдку пришло в голову, что заменить простые человеческие диалоги песнями будет невероятно смешно и чрезвычайно увлекательно?! Уссаться можно, как круто получилось! Век бы смотреть эти тупые мюзиклы, честное слово! Юнги так разозлился, что буквально почувствовал, как повышается температура тела. Сам воздух вокруг будто стал горячее. Ещё и Чимин так некстати заворочался в его объятиях, потираясь своей восхитительной во всех отношениях задницей о его… о его стояк. До Юнги дошло, что он возбуждён. Причём возбуждён так сильно, что держать себя в руках становится всё труднее. Грёбаные мюзиклы, сколько же из-за вас проблем! Чимин же, ощущая копошения Юнги позади себя, тоже думал о мюзиклах. Вот, казалось бы, был обычный фильм. Да, с неплохим сюжетом и хорошими актёрами, но довольно стандартный. А режиссёр и композитор раз, и добавили туда музыку, и получился шедевр. Сколько же здесь чудесных мелодий, которые, если бы не фильм, никогда бы не то что не прославились бы, даже никогда не появились бы на свет, возможно. Младший почувствовал, как сердце его начинает затапливать любовь к композитору и режиссёру, ко всем, причастным к производству фильма, ко всему Голливуду и миру заодно. Температура тела поползла вверх. Воздух, казалось, стал теплее. Чимин в порыве нежности прижался поближе к телу любимого парня, ощущая вдруг накатившую лёгкую волну любви и возбуждения, как вдруг почувствовал, что что-то твёрдое упирается ему прямо между ягодиц. Возбуждение тут же накрыло гигантской волной, словно цунами смыло всё на своём пути, не оставляя места ни для чего иного. – Чимин, – хриплый голос старшего сзади только усилил эффект, вызывав у младшего дрожь по всему телу, – посмотри на меня. С этими словами Юнги повернул парня к себе, с удовлетворением отмечая полностью заплывшие вожделением глаза Пака и бугорок на его джинсах. – Юнги-я, – протянул парень. Юнги сглотнул. Он никогда не мог устоять против магии голоса младшего, но слышать своё имя в его стонах было слаще и невозможней всего. Мин прекрасно понимал, что если они не остановятся прямо сейчас, то не остановятся уже, скорее всего, всю ночь. Ну вот. Романтика, романтика… А теперь лежат оба возбуждённые до невозможности, хотя, вроде как, хотели провести милый вечер. В голове Юнги сейчас мелькало тысяча и одно место, куда он готов был эту романтику послать, и куда изначально хотел её засунуть. Хотя нет, в голове у Юнги не было даже этого, ведь прямо перед его глазами лежал самый соблазнительный для него человек на земле, и человек этот в этот момент был с Мином по поводу романтики абсолютно согласен. Не важно, кто первым потянулся к чужим губам, но через несколько секунд клубок из их тел уже было не распутать. Язык старшего вылизывал чужой рот, проходился по нёбу, по кромке зубов, с наслаждением пробегался по пухлым паковским губам и возвращался в рот, поглаживая язык Чимина. Их руки были заняты не меньше, ведь надо было освободить друг друга от одежды. Слава богу, никаких курток. Юнги оказался сверху, снимая с младшего футболку, а тот выгнулся в спине, помогая старшему и поддевая пальцами подол чужой чёрной толстовки. Казалось бы, у них не было секса чуть больше недели, но ощущалось, будто месяц воздержания. Да что там месяц. Казалось, они не прикасались друг к другу около года. Настолько голодными были их поцелуи, настолько жадными руки, настолько жаркими прикосновения. Младший сладко и протяжно застонал, когда рука старшего сжала ствол сквозь ткань боксеров, чуть поглаживая головку. Юнги покрывал засосами плечи и грудь извивающегося тела под ним. Прикусывая зубами нежную кожу, оглаживая свободной рукой вздымающуюся грудную клетку и тонкие рёбра, наслаждался ощущением полной власти и плыл от вседозволенности, прислушиваясь внимательно к тонким стонам младшего. Однако стало не до укусов, когда ладонь младшего накрыла член Юнги и чуть погладила. Вверх-вниз. Такое простое движение, но Мину показалось, он сойдёт с ума в ближайшие секунды, если Чимин остановится или Юнги не найдёт другого способа унять разгоревшееся внутри пламя. Бессильно зарычав, старший активней начал ласкать возбуждение младшего, стягивая с него оставшиеся элементы одежды и ловя ртом вибрирующие мягкие стоны. Рука, до этого поглаживающая грудь и бока Пака, потянулась к тумбочке у дивана, в ящике которой Юнги так предусмотрительно перед этим спрятал пачку презервативов со смазкой. Как в воду глядел, в самом деле. Чимин почувствовал что-то холодное в районе заднего прохода. Тонкие пальцы Юнги осторожно кружили по колечку мышц, равномерно распределяя смазку и грея её между собой и кожей младшего. Тонкие губы старшего сжимали в лёгких укусах упругие покрасневшие губы Пака, заставляя отвлечься и переключить внимание с пальцев на губы, чтобы потом резко войти сразу двумя на всю глубину, шепча успокоительную чушь младшему на ухо, нежно выцеловывая его шею. Пак задохнулся. Как тут не задохнуться, когда Юнги здесь, рядом и его так, так много. Он словно повсюду и от этого не хочется сбежать или отстраниться. Наоборот. В этом ощущении хочется остаться. Хочется остаться в Юнги. С Юнги. Вместе. Частями целого. Крышу снесло основательно и насовсем в тот момент, когда уже три пальца исчезли и заменились членом старшего, который опять ввёл резко на всю длину, лишив младшего возможности дышать, думать и даже на какое-то время чувствовать. Мин помедлил некоторое время, дал Чимину привыкнуть. Пак лежал, уткнувшись Юнги в плечо, прерывисто дыша, пока руки старшего нежно поглаживали его кожу во всех местах, до которых Мин был способен дотянуться. Через некоторое время Чимин поднял голову, устраивая ладони на лопатках старшего, и прижал его ближе к себе. А потом всё снова смешалось воедино. Стоны, всхлипы, рыки и тихий шёпот. Несдержанные точки и толчки мягкие. Укусы, поцелуи и царапины, движения рук, ног, тел. Вздымающиеся и опадающие грудные клетки. Два стука сердца. Два сердца, стремящихся стучать в унисон. – Юнги, я… – Я тоже. Юнги почувствовал, как тело Чимина напряглось, сжалось вокруг него, и кончил вместе с ним, опускаясь на младшего сверху и буквально вжимая того в свою грудную клетку. Парни лежали, пытаясь отдышаться, не зная, прошёл ли час, день, год. Измотанные и абсолютно уставшие, удовлетворённые. – Моя задница… – тихо проскулил Чимин, а потом зыркнул в сторону Мина. – Ты давно меня не растягивал, ну зачем так резко? Юнги сначала опешил от такого напора, но потом естественное возмущение взяло верх. – Это я, по-твоему, виноват? А нечего опять было стонать. «Юнги–я», – передразнил он младшего. Получилось так похоже, что оба сначала замерли от удивления, а потом расхохотались. Тонкий стонущий голосок так не вязался с обычным образом Мина. Чимин прижался к старшему покрепче, ложась на бок и устраивая голову у Юнги на груди. Мин обвил парня одной рукой, слушая краем уха, как главные герои в фильме, всё ещё идущем на заднем плане, поют о городе звёзд. Красивая песня. Красивая и…романтичная. Стоп, что?! Юнги понравилось что-то романтичное?! Вызывайте скорую, тут человеку плохо! Он, кажется, сошёл с ума или ещё чего похуже. Юнги с неудовольствием завозился, почувствовав под боком какой-то колючий комок. «Наверняка крошка от печенья. Ну Чимин, ну неужели нельзя было поаккуратнее есть?» Однако вытащенный комочек оказался вовсе не крошкой, а смятой в комок бумажкой, которая, видимо, выпала из кармана младшего, пока Мин его в спешке раздевал. Что-то заставило Юнги развернуть листок и посмотреть на, как оказалось, текст на одной из его сторон. «Дорогой Юнги. Эти печенья я испёк специально для Чимина, ну, и, в некотором роде, для тебя. Постарайся, чтобы Чим их съел побольше, потому что в тесто я добавил неплохую дозу афродизиака. Желаю приятно провести вечер» По мере чтения глаза Мина приобретатели всё более и более круглую форму. Ничего себе! Так его мысли насчёт снотворного оказались вовсе не бредом, а лишь слабенькой пародией на мощную действительность. Вот это да! А Юнги-то, осёл, не прочитал и даже не заметил записки и сам этих печенек сколько слопал. Теперь-то понятно, откуда взялось внезапно нахлынувшее возбуждение и несдержанность. Вот это Джин-хён даёт. И ведь даже не предупредил ни о чём! Нельзя такие штуки вот так проворачивать. Там же наверняка дозировка какая-нибудь должна быть или ещё что-то. Сколько же Чимин их съел? Стоп, Чимин. Чимин. Это ведь из его кармана выпала бумажка, а значит… – Ты знал?! Чимин слышал шуршание сверху, а потому догадался, чем занят Юнги, и вопросу не удивился. Лишь улыбнулся в грудь старшему и поднял взгляд на удивлённо-возмущённое лицо. – Конечно. Ты её обронил в коридоре, а я, когда был в ванной, нашёл. Печенье и правда оказалось очень вку… – Тогда зачем?! Я ничего не понимаю… – Ну не кричи. Я просто решил тоже сделать тебе подарок. Вознаградить за старания, так сказать. Хочешь сказать, тебе не понравилось? – Понравилось, но… Мы бы могли заняться сексом без всяких сладостей. Зачем обязательно было..? – А может, мне хотелось попробовать, – в этот момент на лице Пака расцвела лукавая улыбка, – как на тебя подействуют стимуляторы. Кроме того, ты знаешь, я обожаю сладкое. А печенье Джин-хёна особенно. Юнги просто лежал и пялился во все глаза на своего милого парня. Милого и романтичного парня, умолявшего его провести один, один вечер без сексуального подтекста, заполнив его чистыми чувствами и романтикой. Милого парня, сознательно съевшего афродизиаковое печенье не моргнув и глазом, и скормившего (в этот момент Мин вспомнил, как Чимин упрашивал его съесть хотя бы одну штучку) эти печенья своему ничего не подозревающему парню. О да, ничего не подозревающему, потому что до этого записка была заклеена скотчем, следовательно Чимин знал, что Юнги ничего о специфических свойствах лакомства не подозревает. Возмущение внутри Юнги достигло просто невероятных высот. Невозможно! Невероятно! Он так старался сделать вечер романтичным. По просьбе Чимина, между прочим, а он… а он… – Ещё печеньку, хён? И Чимин растянул губы в самой приторно-сладкой улыбке из своей коллекции. – Нет уж, спасибо. Теперь я точно ненавижу сладкое. Чимин засмеялся, мягко прижимая парня к себе, а Юнги, не сопротивляясь, обнял Чимина, забывая и о печенье, и о своём возмущении, и о романтике, и о Дне Святого Валентина, будь он неладен. Пак Чимин – самый невозможно сладкий и милый из всех парней на планете, и это всем прекрасно известно. А Мин Юнги чёрствый сухарь, который ненавидит романтику и всё, с ней связанное. Это да. Но, кажется, кое в чём Юнги всё-таки соврал. Он обожает сладкое.